За гранью холста

«У каждого безумия есть своя логика.»

Шерлок Холмос.

Июнь 2018 года. Психиатрическая клиника «Нирвана» Сознание вернулось к ней не вспышкой, а медленной, мучительной пустотой. Первым, что она ощутила, был не свет и не звук, а боль. Глухая, разливавшаяся по всему телу, будто её переехали, дробившиеся кости и разрывавшиеся мышцы. Каждый нерв оголен и кричит тихим, высоким визгом, сливающимся с непрекращающимся писком в ушах. Она лежала на чем-то жестком, покрытом холодной, шершавой тканью. Кушетка. Это слово пришло откуда-то извне, из другого измерения, где слова имели значение. Она попыталась пошевелить пальцами — тщетно. Сигналы от мозга не доходили до конечностей, будто провода были перерезаны. Ее тело было тяжелым, чужим, неподъемным саркофагом, в котором была заточена ее сущность. Где я? Мысль пузырьком всплыла и лопнула, не успев оформиться. Память была выжженным полем. Ни прошлого, ни настоящего. Только всепоглощающее, животное «здесь и сейчас», состоящее из боли и оглушительного гула в черепе. Она попыталась открыть глаза. Ресницы слиплись, веки были свинцовыми. Сквозь щель ресниц ворвался ослепительный, белый, безжалостный свет. Он вонзался в сетчатку, как раскаленные иглы, заставляя ее снова сомкнуть веки. Мир плыл, раскачивался, уходя из-под нее в липкую бездну. Сквозь вой в ушах начал проступать приглушенный, искаженный голос, будто доносящийся из-под толщи воды. –...Блум... Блум, вы как?.. Слышите меня? Голос был чужим, но произносил ее имя. Ее имя. Оно отзывалось эхом в пустоте, не находя отклика. Она попыталась кивнуть, но ее голова была грузом на подушке. Вместо этого из горла вырвался хриплый, беззвучный стон. Головокружение накатило новой, более свирепой волной. Стены комнаты поплыли, свет размылся в водовороте. Ее сознание, хрупкий пузырь, снова начало тонуть в черной воде. Она уловила обрывки фраз, долетавших будто с другого берега: –...Быстрее... позовите санитаров... ей становится хуже... Последним осознанным ощущением был холодный пот на лбу и нарастающая тошнота, подкатывающая к самому горлу. Потом свет за глазами погас, и она снова провалилась в небытие, унося с собой лишь смутную память о боли и всепоглощающем страхе, который был даже страшнее самой забытья. Ее тело осталось лежать на кушетке, брошенный корабль в море искусственного света, а ее разум бежал прочь, в единственное доступное ему убежище – глубокую, беспамятную тьму.

***

Кабинет переговоров в офисе полиции был стерилен и безличен. Холодный свет люминесцентных ламп отражался от глянцевого стола, подчеркивая напряженные лица собравшихся. Скай сидел, откинувшись на спинку стула, его пальцы механически постукивали по папке с делом. Рядом, излучая спокойную уверенность, восседал Орхан. Фергюль, стоя у стола, перекладывала документы, ее лицо было маской профессиональной собранности, но в уголках глаз таилась усталость. – Итак, наше дело ведет в тупик, – начала Фергюль, открывая папку. – Иначе мы сказать не можем. Мы со Скаем выяснили, что погибший, Керем Морчбегуль, состоял в секте «Око Вечности». Я изучила их ресурсы – их риторика построена на идее очищения через жертву. Они буквально приносят себя в жертву некому «Господу Времени», веря, что это дарует им бессмертие в ином мире. – Вы также указали, что в секте участвовала и подруга нашей главной подозреваемой? – уточнил Орхан, его тяжелый взгляд перешел со Фергюль на Ская. – Да, – подтвердил Скай. Его голос был ровным, но внутри все сжалось в тугой узел. – Блум Питерс, во время нашей беседы, упомянула, что ее подруга погибла в пожаре, принеся себя в жертву в секте. Однако здесь есть несколько критических нюансов. Первый: ее подруга погибла семь лет назад. Второй: мы не знаем ни имени этой девушки, ни ее происхождения. И третий: в какой именно секте она состояла, нам тоже неизвестно. – Совпадения лишь в том, что обе жертвы – и подруга Блум, и Керем – погибли в пожаре, – добавила Фергюль. – Но хронологический разрыв в семь лет ставит под сомнение прямую связь. Орхан глубоко вздохнул, и его грузное тело осело в кресле. Воздух в кабинете стал густым от непроизнесенных вопросов. – Итак, нам нужно имя этой девушки и название секты. Без этого мы топчемся на месте. – Он отодвинул одну папку и достал другую. – И еще кое-что. Пришли результаты дактилоскопии с рисунка, найденного на пепелище. Отпечатки принадлежат погибшему, Керему Морчбегулю. Скай почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Это было невозможно. Рисунок лежал в эпицентре огня, который испепелил все, включая тело. Как на хрупкой бумаге могли уцелеть отпечатки? – Объяснений нет, – плоско констатировал он, отвечая на немой вопрос в глазах Орхана. – Это противоречит всем законам физики. – А еще Скай выяснил, каким образом рисунки Блум попадали на аукционы, – сказала Фергюль, переключая внимание. Орхан повернул голову к Скаю. – Говори. Скай достал из внутреннего кармана пиджака ту самую белую брошюру. Ее глянцевая поверхность скользила под пальцами. – Ежегодно, два раза в год, клиника «Нирвана» устраивает благотворительный вечер. В рамках аукциона там продаются рисунки и поделки пациентов. Все официально, легально и прикрыто благими намерениями. – Я проверила эту информацию, – поддержала Фергюль. – Аукцион существует с 2005 года. Средства идут на помощь пациентам с ментальными расстройствами. И здесь можно понять лишь одно: рисунки Блум попадали в руки коллекционеров абсолютно легально. Никакого теневого посредника, никакого криминала в процессе продажи. Орхан тяжело вздохнул, потирая переносицу. – Не густо. Очень не густо. – Он закрыл папку с таким видом, будто захлопывал крышку гроба. – Направляйтесь обратно в больницу. Выжмите из Блум всю информацию о ее подруге – имя, фамилию, все, что знает. После чего – прямиком в эту секту, «Око Вечности». Встряхните их хорошенько. Надо понять, что это за паутина, в которой мы все запутались. – Слушаемся, – хором ответили Скай и Фергюль, поднимаясь. Выйдя из кабинета, они молча прошли по коридору. Скай чувствовал знакомое жжение в груди – смесь разочарования и азарта. Дело рассыпалось на глазах, превращаясь в абсурд, но именно этот абсурд заставлял его чувствовать себя живым. Он сунул руку в карман пиджака и нащупал там холодный фарфоровый ферзь. «От судьбы не убежишь». Слова Блум звучали в ушах, как эхо. Она не просто ждала его возвращения. Она его предопределила. Фергюль, шагая рядом, прервала его раздумья: – Она играет с нами, Скай. И, боюсь, пока что ведет в счете. Он лишь кивнул, глядя прямо перед собой. Они снова ехали в «Нирвану». На встречу с призраком, который, казалось, знал о них больше, чем они сами.

***

Палата в клинике была залита скупым послеобеденным светом, который падал из окна с решетками, рисуя на линолеуме длинные, унылые прямоугольники. Блум сидела за небольшим столом, ее пальцы с засохшими пятнами угля перебирали края чистого листа бумаги. На ее губах играла едва заметная, почти призрачная улыбка. Она не рисовала, а словно прислушивалась к отголоскам недавнего визита, к шелесту чужих мыслей, которые все еще витали в воздухе. Неожиданно тишину разорвал голос ее соседки. Девушка, ровесница Блум, лежала на своей койке, уткнувшись в книгу с потрепанной обложкой. Она отложила ее в сторону, села и, свесив ноги, уставилась на Блум с выражением скучающего превосходства. – Ну, Питерс, выкладывай. Что на этот раз нарисовала твоя воспаленная фантазия? Или в этот раз в твою голову пришло что-то иное? Блум медленно повернула голову. Ее зеленые глаза, казалось, видели не столько соседку, сколько сквозь нее. – Приходил детектив, – произнесла она тихо, и в ее голосе прозвучала странная нота – нечто среднее между триумфом и робостью. – Он расспрашивал меня. А потом... мы играли с ним в шахматы. Соседка фыркнула, и в этом звуке было столько язвительности, что ее хватило бы на весь больничный этаж. – Ты серьезно? Влюбилась в человека, который просто из вежливости поиграл с тобой в шахматы? Ну ты и влюбленная дура, Питерс. Совсем крыша поехала. Она плюхнулась обратно на кровать, демонстративно отвернувшись. – Ах, да, – голос Блум снова окреп, в нем зазвучала та самая леденящая уверенность, что так смутила Ская. – Я знаю, что он еще придет. Соседка резко перевернулась на спину, ее глаза сверкнули раздражением и любопытством. – Ну, и почему ты так уверена? Потому что у вас была «связь» за шахматной доской? Блум отвела взгляд, ее пальцы сжали край стола. Она смотрела в стену, но видела, казалось, совсем другое – уходящую спину в строгом пиджаке, холодные голубые глаза, в которых что-то дрогнуло. Затем она медленно перевела взгляд обратно на соседку. – Я... подложила ему своего ферзя, – призналась она, и в ее голосе послышалось что-то детское и в то же время хищное. – И что? – соседка подняла брови. – Думаешь, он примчится сюда, как рыцарь на белом коне, лишь чтобы вернуть тебе фигурку? Ты совсем сказками прониклась. – Да, – просто сказала Блум, и в этом коротком слове была непоколебимая вера. – Ты дура. Конченая, – с нескрываемым презрением бросила соседка. Она села, ее лицо стало серьезным. – Ты вообще понимаешь, с кем говорила? С детективом. Для них каждая деталь – улика. Каждое слово – показание. И твой ферзь, кстати, тоже, если ты не забыла. Это не сувенир на память. Это вещественное доказательство... чего, я даже не знаю. Твоей наивности или твоего безумия. Лицо Блум омрачилось. На лбу наметилась легкая складка. Ее собственный мир, такая хрупкая и сложная конструкция, вдруг подвергся атаке с самой неожиданной стороны – со стороны грубой реальности. – Ты права... – прошептала она, но не сдаваясь, а перегруппировываясь. – Надо было... рисунок нарисовать. Он бы всё понял. Соседка лишь покачала головой, полной горькой снисходительности. Больше не говоря ни слова, она снова взяла книгу и погрузилась в чтение, отгородившись от Блум и ее опасных игр бумажной стеной. Блум осталась сидеть на краю своей кровати, склонив голову. Ее пальцы бессознательно искали в кармане кардигана тот самый, несуществующий теперь ферзь. Камень предвкушения в ее груди никуда не делся. Он лишь сменил форму. Теперь это была не надежда на возвращение, а уверенность в неизбежности следующего хода. Их игра только начиналась. И Скай Харпер, сам того не ведая, уже сделал первый, неверный шаг.

***

Машина, на этот раз, мчалась к клинике «Нирвана» с двумя пассажирами. Скай молча смотрел в окно, его пальцы нервно постукивали по колену. Присутствие Фергюль было одновременно облегчением и дополнительным грузом. С одной стороны, ее прагматизм служил якорем, с другой – ее пронзительный взгляд мог спугнуть ту хрупкую, почти неосязаемую нить, что протянулась между ним и Блум. Фергюль, разглядывая приближающееся здание, покачала головой. – Признаться, я себе психушку представляла совсем по-другому. Больше бетона, решеток, меньше... фонтанов. Похоже на санаторий для нервных аристократов. – Они предпочитают термин «психиатрическая клиника», – сухо заметил Скай, выходя из машины. – И да, здесь все построено на иллюзии свободы. Это их метод. – Иллюзия или нет, а место и правда спокойное, – проворчала Фергюль, поправляя пиджак. – Ладно, пойдем. Давай закончим это по-быстрому. Войдя в холл, Скай снова ощутил тот же диссонанс – искусственное спокойствие, давящее своей безупречностью. Фергюль, не теряя ни секунды, направилась к стойке регистрации, где дежурила та же девушка с каштановыми волосами. – Здравствуйте, – голос Фергюль прозвучал громко и властно, нарушая тихую гармонию холла. Она щелком открыла кожаный значок с удостоверением и предъявила его. – Я – Фергюль Калым, старший детектив. У нас есть санкция на повторный опрос пациентки Блум Питерс. Девушка за стойкой заметно смутилась, ее глаза расширились от испуга. Она инстинктивно отступила на шаг, столкнувшись с такой прямолинейностью. Скай мягко коснулся локтя Фергюль. – Могла бы по-мягче, – тихо произнес он. – Ты же видишь, человек не привык к такому напору. Фергюль слегка нахмурилась, но кивнула, смягчив тон, хотя ее осанка по-прежнему излучала официальность. – Простите за беспокойство. Нам действительно необходимо побеседовать с мисс Питерс. Это очень важно. – Я... я сейчас позвоню главному врачу, – прошептала девушка, уже хватая трубку телефона дрожащими пальцами. Минуты ожидания тянулись мучительно долго. Скай чувствовал, как по его спине бегут мурашки. Он ловил на себе взгляды санитаров – спокойные, но бдительные. Они были частью этого механизма, шестеренками в идеально отлаженной машине контроля. Наконец, девушка повернулась к ним, ее лицо немного расслабилось. – Доктор Йылмаз дала разрешение. Вас проводят в комнату для переговоров. Пожалуйста, следуйте за мной. – Спасибо, – кивнула Фергюль, и они двинулись за администратором по знакомому Скаю коридору. Шагая по бесшумному линолеуму, Скай ловил себя на мысли, что ищет глазами рыжие волосы в толпе пациентов, прислушивается к шагам. Его сердце билось чуть быстрее, чем обычно. Это было не просто возвращение на место преступления. Это было возвращение в паутину, и на этот раз он вел с собой человека, который мог своим грубы прикосновением порвать все хрупкие нити, что он пытался распутать. И где-то в глубине души он понимал: встреча с Блум на этот раз будет совсем иной. Игра в кошки-мышки только что перешла на новый, более опасный уровень.

***

Палата была погружена в дремотную, тягучую тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем часов на стене. Блум сидела на краю кровати, раскрытая книга лежала на ее коленях, но уже больше часа она не перелистывала страницы. Взгляд ее был расфокусированным, устремленным в пустоту, но невидящим. Все ее существо было обращено внутрь, к навязчивому, яркому образу, который выжег все остальные мысли – холодные голубые глаза, строгие линии пиджака, твердые, но умелые руки, расставлявшие шахматные фигуры. Она мысленно переигрывала их партию, ход за ходом. Его безжалостная логика, с которой он ставил мат, была прекрасна. В этом хаотичном мире, где ее собственные мысли были вихрем, его разум казался ей незыблемой скалой, о которую можно было опереться. Или разбиться. Ее пальцы бессознательно сжали страницы книги, оставляя на бумаге легкие заломы. Она даже не почувствовала, как ее соседка с соседней койки уже несколько минут наблюдала за ней с усмешкой. Дверь палаты открылась без стука, плавно и беззвучно. На пороге возникла массивная фигура Мустафы. Его присутствие наполнило комнату ощущением неумолимой силы. – Пойдем, Блум, – его голос был ровным, без эмоций, как констатация факта. – Тебя опять на допрос. Сердце Блум пропустило удар, а затем забилось с такой силой, что кровь прилила к вискам. Она медленно подняла голову, и ее взгляд, остекленевший от грез, прояснился, наполнившись лихорадочным блеском. Она повернулась к соседке, которая с нескрываемым любопытством наблюдала за сценой. – Я же говорила, – прошептала Блум, и в ее голосе звучала не просто правота, а торжествующая, почти религиозная уверенность. – Я же говорила, что он придет. Соседка громко фыркнула, с преувеличенным безразличием закатив глаза к потолку. Она демонстративно отвернулась к стене, ясно давая понять, что не намерена участвовать в этом очередном «представлении» Блум. Блум не стала настаивать. Ее ждало нечто гораздо более важное. Она плавно поднялась с кровати, ее движения внезапно обрели странную, почти ритуальную грацию. Она не просто шла на допрос. Она шла на встречу. На следующую партию. И на этот раз она была готова. Она прошла мимо Мустафы, не глядя на него, вся – в ожидание, вся – в предвкушение. Дверь закрылась за ней, оставив в палате лишь тиканье часов и циничное покачивание головой ее соседки, которая снова уткнулась в книгу, пытаясь отгородиться от безумия, что, казалось, витало в самом воздухе.

***

Комната для переговоров была стерильной и безликой, как операционная. Скай сидел за простым столом, его поза была нарочито спокойной, но пальцы, лежавшие на столешнице, были слегка напряжены. Фергюль стояла у стены, излучая терпение и готовность к действию, как леопард на охоте. Воздух был густым от молчаливого ожидания. Дверь открылась, и в комнату вошла Блум. На этот раз на ней было простое платье и объемный кардиган оверсайз темно-зеленого, почти болотного оттенка. Мягкая, тяжелая ткань свободно ниспадала с ее плеч, словно пытаясь скрыть хрупкость фигуры, создать барьер между ней и миром. V-образный вырез подчеркивал бледность кожи, а длинные рукава полностью скрывали кисти рук. Она выглядела как призрачная героиня из романа в стиле «Темной академии» – интеллектуально, отстраненно и слегка зловеще. Ее взгляд, яркий и цепкий, мгновенно нашел Ская, но тут же заметил Фергюль. Изменение в ее лице было мгновенным и поразительно откровенным. Легкий огонек ожидания в ее глазах погас, сменившись холодной, почти детской обидой. Уголки губ опустились, а подбородок слегка задрожал. Ее щиты были мгновенно подняты. Она молча подошла к столу и опустилась на стул напротив Ская, игнорируя Фергюль. – Можно, я буду говорить только с детективом? – тихо, но четко произнесла она, указав взглядом на Ская. Фергюль и Скай переглянулись. В воздухе повисло напряженное молчание. – Понимаешь, Блум, – мягко, но твердо начал Скай, – мы должны оба услышать твои показания. Это важно. И детектив Калым — старший по званию. Блум скрестила руки на груди, укрывшись в складках своего кардигана, как в кокон. Ее взгляд стал упрямым и непроницаемым. – Я не скажу ничего, если мы не останемся наедине. Скай посмотрел на Фергюль. Взгляд его был красноречивее любых слов: «Она не шутит. Мы потеряем ее». Фергюль, сжав губы, с безмолвным раздражением кивнула. Ее уход из комнаты был красноречивым – каждый шаг говорил о несогласии с этим решением. Когда дверь закрылась, Скай перевел взгляд на Блум. Она казалась чуть более расслабленной, но ее пальцы, все еще скрытые рукавами, сжимали собственную талию. – Что тебе нужно? – спросила она, и в ее голосе не было ни страха, ни покорности. Был вызов. – Помнишь, ты говорила про свою подругу? Ту, что погибла в пожаре, – начал он, тщательно подбирая слова. – Расскажи о ней подробнее. В какой именно секте она участвовала? Блум опустила взгляд, разглядывая узор на столешнице. Длинная пауза затянулась. Потом она медленно подняла глаза, и ее взгляд, чистый и бездонный, встретился с его взглядом. – Я не знаю. Она не говорила мне названия. Скай почувствовал, как в его груди зашевелилось раздражение. Она играла с ним. – Как звали твою подругу? – Джерен Боргуль, – ответила Блум почти без колебаний, но тут же разрушила его надежды. – Я знаю только, что после ее смерти ее родители подали в суд. Главного секты посадили на пятнадцать лет. Саму секту распустили, а им выплатили компенсацию. Руки Ская под столом сжались в кулаки. Пазл, который только что начал складываться, с грохотом рассыпался. Секта, которая могла бы быть связующим звеном, официально перестала существовать годы назад. Это был тупик. Идеальное алиби для того, кто мог использовать ее имя и методы. – Ладно, – он сделал усилие, чтобы его голос звучал ровно. – Спасибо. – Пожалуйста, – прошептала она, и в этом слове была странная смесь печали и торжества. Он встал, чтобы уйти, чувствуя тяжесть неудачи. И тут она окликнула его, заставив замернуть на полпути к двери. – Подожди. Он обернулся. Она смотрела на него, и в ее глазах не было ни безумия, ни расчета. Только странная, глубокая признательность. – Спасибо, что пришел. Он кивнул, не в силах найти нужных слов. – Пожалуйста. Выйдя в коридор, он увидел Фергюль, прислонившуюся к стене с мрачным видом. – Ну, что? – спросила она, отталкиваясь от стены. – Блум утверждает, что секта была распущена после суда, – сказал Скай, проводя рукой по лицу. – Но теперь у нас есть имя подруги. Джерен Боргуль. Собирайся. Поедем к ее семье, распросим родителей. Может, они знают то, о чем не догадывается Блум. Или то, что от нее скрывают. Фергюль кивнула, ее глаза уже горели решимостью снова пуститься по следу. Но Скай смотрел в пространство перед собой, чувствуя, как его преследует образ девушки в темном кардигане, чья благодарность прозвучала как самое двусмысленное и тревожное прощание из всех, что он когда-либо слышал.

***

Машина плавно остановилась у ничем не примечательного дома в одном из спокойных районов Стамбула. Воздух был прохладным и влажным, предвещая скорый вечер. Скай вышел первым, его взгляд сразу же оценил окружение – тихие улицы, ухоженные фасады. Здесь царил покой, так контрастирующий с бурей, которую они принесли с собой. Дверь открыла женщина лет пятидесяти. Ее лицо, испещренное морщинами, хранило отпечаток неизбывной грусти, но в глазах теплилась искра надежды, словно она все еще ждала, что кто-то вернется. – Здравствуйте, – произнесла она, и ее голос звучал устало, но приветливо. – Здравствуйте. Мы детективы, звонили вам, – Фергюль показала удостоверение, стараясь, чтобы ее тон был мягче обычного. – А, да, да, проходите, пожалуйста. Они вошли в гостиную. Воздух в доме был густым и неподвижным, пропахшим старыми книгами, лавандой и сдержанным горем. Женщина указала на диван, обитый потертым бархатом, и направилась на кухню. Пока Фергюль осматривала комнату, Скай замер у полки с фотографиями. На одной из них была запечатлена Джерен – темноволосая девушка с беззаботной улыбкой, а рядом с ней – Блум. Та самая Блум, но совершенно другая. Ее рыжие волосы развевались на ветру, а глаза сияли чистым, ничем не омраченным счастьем. Эта улыбка, искренняя и живая, резанула Ская острее, чем любое свидетельство жестокости. Он подумал о ее нынешней улыбке – призрачной, вымученной, искаженной химическими препаратами, которые притупляли не только боль, но и саму жизнь. Впервые он с такой ясностью осознал глубину ее падения. Женщина вернулась с подносом, на котором стояли три чашки дымящегося чая и самодельное печенье. – Вы простите, что так внезапно, – начала Фергюль, принимая чашку, – но нам нужно обсудить пару моментов, связанных с делом вашей дочери. – Да, да, говорите, я вас слушаю, – женщина опустилась в кресло, ее пальцы бессознательно теребили край фартука. – Расскажите о секте, в которую была вовлечена ваша дочь. Лицо женщины исказилось от боли. Слезы, казалось, всегда были наготове, ожидая лишь малейшего напоминания. – Знаете, это были... страшные люди, – ее голос дрогнул. – Они приходили в масках, шептались с ней за закрытыми дверьми. Я запрещала, умоляла, говорила, что до добра это не доведет... – Она сжала руки в кулаки, словно снова пытаясь удержать дочь. – А когда мы узнали, что ее... сожгли... Мое материнское сердце не выдержало. Мы с мужем подали в суд. Выиграли дело. Они заплатили нам деньги... но дочь они нам не вернут. Она никогда не вернется. – Ее плечи затряслись от беззвучных рыданий. – Эти люди... они изверги. Эта травма со мной на всю жизнь. – Мы соболезнуем вашей утрате, – тихо сказал Скай, чувствуя тяжесть ее горя. – Скажите, а в это время где была ее подруга, Блум Питерс? Судя по фото, вы знакомы. Женщина вытерла слезы краем фартука, ее взгляд стал отрешенным. – Знаете, Блум... судьба досталась ей не лучше. Бедная девочка. Не понимаю, как она пережила столько боли в один год: и подруга, и родители, и психбольница... все в один год. Как будто кто-то вырвал у нее из жизни все самое светлое. – А вы навещали Блум в больнице? – спросила Фергюль. – Какое-то время – да. Но потом... потом наши встречи сокращались. Слишком больно было видеть ее там. Видеть эти глаза... пустые, будто в них погасли все огни. А потом я и вовсе перестала. – В ее голосе звучала вина, от которой она, казалось, не могла избавиться все эти годы. – Мы можем осмотреть комнату вашей дочери? Возможно, мы найдем что-нибудь, что поможет в расследовании, – предложил Скай. – Да, конечно, пойдемте, я вам ее покажу. Комната Джерен была застывшим во времени памятником. Простая кровать, письменный стол, полки с книгами. Но среди обычных девичьих вечей стояли странные предметы –затушенные свечи, чаши, перья. Атрибуты обрядов, которые теперь казались зловещими. Скай и Фергюль тщательно осмотрели комнату, но ничего существенного не нашли. Уже направляясь к выходу, взгляд Ская упал на пол. Одна из досок лежала не так, как остальные, образуя едва заметный выступ. Интуиция, тот внутренний компас, что редко подводил его, резко качнулась. Он наклонился и осторожно отодвинул доску. Под ней оказался небольшой потайной ящик. Внутри лежали фотографии и толстая тетрадь в кожаном переплете. Скай открыл дневник. Мельком увидел странные символы, выцветшие фотографии ритуалов, аккуратные, но напряженные записи. Это то, что нужно, – пронеслось у него в голове с такой ясностью, что он чуть не вздрогнул. Он взял дневник и вышел из комнаты. – Мы нашли дневник, – сказал он, возвращаясь в гостиную. – Возможно, он нам поможет в расследовании. – Надеюсь, – кивнула женщина, и в ее глазах на мгновение вспыхнула та самая надежда. – Я... я еще хотела вам кое-что дать. – Она вышла и вернулась с небольшим кулоном на ладони. – Это нашли в руке дочери. Единственное, что уцелело. – Ее руки тряслись, слезы снова потекли по щекам. Кулон был старинным, с темным камнем в центре, но он не был похож на тот, что нашли у Керема. – Спасибо, – Скай бережно взял кулон, чувствуя его холодный вес. – Всего доброго. До свидания. Они вышли на улицу, и свежий воздух ударил в лицо, словно возвращая их из прошлого в настоящее. Скай сжал в кармане дневник, ощущая его как ключ, способный открыть одну дверь и, возможно, наглухо запереть другую. Каждая новая нить в этом деле вела их все глубже в лабиринт, где тени прошлого сплетались с призраками настоящего. Машина плавно остановилась у ничем не примечательного дома в одном из спокойных районов Стамбула. Воздух был прохладным и влажным, предвещая скорый вечер. Скай вышел первым, его взгляд сразу же оценил окружение – тихие улицы, ухоженные фасады. Здесь царил покой, так контрастирующий с бурей, которую они принесли с собой. Дверь открыла женщина лет пятидесяти. Ее лицо, испещренное морщинами, хранило отпечаток неизбывной грусти, но в глазах теплилась искра надежды, словно она все еще ждала, что кто-то вернется. – Здравствуйте, – произнесла она, и ее голос звучал устало, но приветливо. – Здравствуйте. Мы детективы, звонили вам, – Фергюль показала удостоверение, стараясь, чтобы ее тон был мягче обычного. – А, да, да, проходите, пожалуйста. Они вошли в гостиную. Воздух в доме был густым и неподвижным, пропахшим старыми книгами, лавандой и сдержанным горем. Женщина указала на диван, обитый потертым бархатом, и направилась на кухню. Пока Фергюль осматривала комнату, Скай замер у полки с фотографиями. На одной из них была запечатлена Джерен – темноволосая девушка с беззаботной улыбкой, а рядом с ней – Блум. Та самая Блум, но совершенно другая. Ее рыжие волосы развевались на ветру, а глаза сияли чистым, ничем не омраченным счастьем. Эта улыбка, искренняя и живая, резанула Ская острее, чем любое свидетельство жестокости. Он подумал о ее нынешней улыбке – призрачной, вымученной, искаженной химическими препаратами, которые притупляли не только боль, но и саму жизнь. Впервые он с такой ясностью осознал глубину ее падения. Женщина вернулась с подносом, на котором стояли три чашки дымящегося чая и самодельное печенье. – Вы простите, что так внезапно, – начала Фергюль, принимая чашку, – но нам нужно обсудить пару моментов, связанных с делом вашей дочери. – Да, да, говорите, я вас слушаю, – женщина опустилась в кресло, ее пальцы бессознательно теребили край фартука. – Расскажите о секте, в которую была вовлечена ваша дочь. Лицо женщины исказилось от боли. Слезы, казалось, всегда были наготове, ожидая лишь малейшего напоминания. – Знаете, это были... страшные люди, – ее голос дрогнул. – Они приходили в масках, шептались с ней за закрытыми дверьми. Я запрещала, умоляла, говорила, что до добра это не доведет... – Она сжала руки в кулаки, словно снова пытаясь удержать дочь. – А когда мы узнали, что ее... сожгли... Мое материнское сердце не выдержало. Мы с мужем подали в суд. Выиграли дело. Они заплатили нам деньги... но дочь они нам не вернут. Она никогда не вернется. – Ее плечи затряслись от беззвучных рыданий. – Эти люди... они изверги. Эта травма со мной на всю жизнь. – Мы соболезнуем вашей утрате, – тихо сказал Скай, чувствуя тяжесть ее горя. – Скажите, а в это время где была ее подруга, Блум Питерс? Судя по фото, вы знакомы. Женщина вытерла слезы краем фартука, ее взгляд стал отрешенным. – Знаете, Блум... судьба досталась ей не лучше. Бедная девочка. Не понимаю, как она пережила столько боли в один год: и подруга, и родители, и психбольница... все в один год. Как будто кто-то вырвал у нее из жизни все самое светлое. – А вы навещали Блум в больнице? – спросила Фергюль. – Какое-то время – да. Но потом... потом наши встречи сокращались. Слишком больно было видеть ее там. Видеть эти глаза... пустые, будто в них погасли все огни. А потом я и вовсе перестала. – В ее голосе звучала вина, от которой она, казалось, не могла избавиться все эти годы. – Мы можем осмотреть комнату вашей дочери? Возможно, мы найдем что-нибудь, что поможет в расследовании, – предложил Скай. – Да, конечно, пойдемте, я вам ее покажу. Комната Джерен была застывшим во времени памятником. Простая кровать, письменный стол, полки с книгами. Но среди обычных девичьих вечей стояли странные предметы – затушенные свечи, чаши, перья. Атрибуты обрядов, которые теперь казались зловещими. Скай и Фергюль тщательно осмотрели комнату, но ничего существенного не нашли. Уже направляясь к выходу, взгляд Ская упал на пол. Одна из досок лежала не так, как остальные, образуя едва заметный выступ. Интуиция, тот внутренний компас, что редко подводил его, резко качнулась. Он наклонился и осторожно отодвинул доску. Под ней оказался небольшой потайной ящик. Внутри лежали фотографии и толстая тетрадь в кожаном переплете. Скай открыл дневник. Мельком увидел странные символы, выцветшие фотографии ритуалов, аккуратные, но напряженные записи. Это то, что нужно, – пронеслось у него в голове с такой ясностью, что он чуть не вздрогнул. Он взял дневник и вышел из комнаты. – Мы нашли дневник, – сказал он, возвращаясь в гостиную. – Возможно, он нам поможет в расследовании. – Надеюсь, – кивнула женщина, и в ее глазах на мгновение вспыхнула та самая надежда. – Я... я еще хотела вам кое-что дать. – Она вышла и вернулась с небольшим кулоном на ладони. – Это нашли в руке дочери. Единственное, что уцелело. – Ее руки тряслись, слезы снова потекли по щекам. Кулон был старинным, с темным камнем в центре, но он не был похож на тот, что нашли у Керема. – Спасибо, – Скай бережно взял кулон, чувствуя его холодный вес. – Всего доброго. До свидания. Они вышли на улицу, и свежий воздух ударил в лицо, словно возвращая их из прошлого в настоящее. Скай сжал в кармане дневник, ощущая его как ключ, способный открыть одну дверь и, возможно, наглухо запереть другую. Каждая новая нить в этом деле вела их все глубже в лабиринт, где тени прошлого сплетались с призраками настоящего.

***

Кабинет погрузился в ночную тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем часов и шелестом страниц. Скай сидел за столом, освещенный холодным светом настольной лампы, вскрывавшим каждый штрих в дневнике Джерен. Но его сознание, упрямо соскальзывало с фактов. Он ловил себя на том, что ищет в этих чужих записях не улики, а ее. Блум. Ее имя всплывало между строк, ее тень стояла за каждым описанным ритуалом. Раздражение, острое и едкое, подступало к горлу. Он не понимал, что именно в этой девушке цеплялось за него с такой силой. Была ли это профессиональная одержимость нераскрытой загадкой? Или нечто иное, более личное, то, что он давно похоронил под слоем протоколов и цинизма? Он думал о начале этого дела – тогда все казалось очередным бюрократическим кошмаром. Теперь же он стоял на краю пропасти, заглядывая в хаос, и чувствовал, как почва уходит из-под ног. Он встал, чтобы развеять напряжение, и подошел к большой пробковой доске, которая занимала всю стену. Механическими движениями он начал распечатывать фотографии и прикреплять их булавками. Авария. Повешенный. Сгоревший дом. Лица жертв, обугленные руины, перекошенные от ужаса лица. Рядом он разместил другую коллекцию – призрачные отпечатки травм самой Блум. Родители, погибшие в автокатастрофе. Дядя, повесившийся в тюремной камере. Подруга, сгоревшая заживо в сарае. Две цепочки смерти, параллельные и в то же время причудливо переплетающиеся. Что их связывает? – вопрос жужжал в его голове, как навязчивый комар. – Может, все лежит на поверхности, а мы просто слепы? Или нужно копать глубже, в ту самую пропасть, куда я не хочу смотреть? Он отступил на шаг, прислонившись спиной к краю стола, скрестив руки на груди. Его взгляд блуждал по доске, выискивая закономерность, невидимую нить. А может, Блум и вовсе не виновна? Может, это чудовищная цепь совпадений? Но тогда как ее рисунки оказывались на местах преступлений? Почему бумага не горела в адском пламени? Логика, его верный слуга и защитник, сдавала позиции, оставляя его наедине с леденящей душу возможностью: существует нечто, чего они не знают. Кто-то, кто водит их за нос, мастерски направляя по ложному следу. И если это так, то у этого невидимого кукловода получается блестяще. Внезапно, в тишине, раздался легкий шорох. Едва уловимый звук смятой бумаги. Скай замер, насторожившись. Он отодвинулся от стола, прислушиваясь. Звук повторился, когда он снова облокотился на столешницу. Источник был где-то прямо за ним. Он повернулся и провел рукой по заднему карману брюк. Под пальцами он нащупал маленький, твердый комок бумаги. Сердце его пропустило удар. Он медленно, почти не веря, достал его и развернул на ладони. На нем был рисунок, выполненный углем. Его собственный портрет. Узнаваемый до мельчайших деталей – резкие линии скул, холодный разрез глаз, прядь белокурых волос, выбивающаяся из строгой прически. Но в этих глазах, которые он видел каждое утро в зеркале, художник уловил нечто постороннее – тень одержимости, зарождающееся безумие. Пальцы Ская задрожали. Он перевернул листок. С обратной стороны, тем же углем, было выведено: «Я знала, что ты придешь. Снова.» Воздух вырвался из его легких коротким, прерывитым выдохом. Тупик. Абсолютный и безоговорочный. Она не просто предсказала его возвращение. Она просчитала его маршрут, его движения, его привычку опираться о стол. Она была на шаг впереди. Все это время. Он подошел к доске, его движения были медленными, почти ритуальными. Новой булавкой он прикрепил зловещий автопортрет в самый центр композиции, рядом с фотографиями мертвецов и ее рисунками. Блум Питерс смотрела на него теперь с двух сторон — с архивного фото с Джерен и с этого, только что созданного портрета. В гробовой тишине кабинета его голос прозвучал тихо, но с ледяной, обреченной ясностью, адресуясь не столько к пустой комнате, сколько к призраку, который, он был уверен, его слышал: – Хорошо, Блум Питерс. Я принимаю твою игру. И впервые за долгие годы он почувствовал не контроль, а странное, щекочущее нервы освобождение. Он больше не просто преследователь. Он стал игроком. И ставки в этой игре были выше, чем он мог себе представить.

***

Свет в коридорах больницы был мягким, но неумолимым, выхватывая из полумрака безупречно чистые стены и бесшумные двери. Стелла шагала рядом с доктором Йылмаз, и каждый ее шаг отдавался в тишине слишком громко, нарушая тщательно выверенную акустику этого места. Она чувствовала себя чужим телом, имплантированным в этот стерильный организм. «Надеюсь, тебе у нас понравится, Стелла, – голос Йылмаз был бархатным, но в его глубине сквозила сталь. – Я вижу насквозь таких, как ты. Читаю в глазах не просто профессионализм, а... голод. Голод порядка в хаосе. Здесь это ценится». Слова врача задели в Стелле что-то сокровенное, спрятанное так глубоко, что она и сама почти забыла об этом. Голод. Да, именно так. Голод упорядочить свою собственную жизнь, рассыпавшуюся на осколки после развода. «Спасибо, – ответила она, и ее голос прозвучал чуть более хрипло, чем она бы хотела. — Меня трогают ваши слова». Уголки губ Йылмаз дрогнули в легкой, почти незаметной улыбке. Это была не улыбка радушия, а улыбка хирурга, довольного точным разрезом. «Мы почти пришли». Они остановились у двери в комнату отдыха. Воздух здесь был другим – гуще, насыщеннее, пахнущий не антисептиком, а кофе, красками и сдерживаемыми эмоциями. Йылмаз открыла дверь. Пространство было залито приглушенным светом, падающим из больших окон. В комнате находилось человек шесть. Кто-то лепил из глины, кто-то смотрел в стену, кто-то негромко разговаривал с санитаром. И в самом углу, у окна, на бежевом кресле-мешке, словно сгусток иного измерения, сидела рыжая девушка. Она была скручена калачиком, а ее взгляд был устремлен в окно, но казалось, что она видела не двор клиники, а нечто, недоступное остальным. «Пойдем», – мягко, но не оставляя места для возражений, сказала Йылмаз. Их приближение было замечено. Не всеми, но некоторые пациенты подняли на них глаза. Только рыжая девушка не пошевелилась. Они подошли к ней почти вплотную, прежде чем она медленно, очень медленно повернула голову. Ее глаза, цвета весенней листвы, были пустыми и бездонными, как лесное озеро в пасмурный день. В них не было ни любопытства, ни страха, лишь всепоглощающая, ледяная отстраненность. Йылмаз сделала небольшой жест рукой, представляя их друг другу, ее голос прозвучал четко и ясно, разрезая тишину комнаты: «Знакомься, Блум. Это Стелла. Твой лечащий врач». В воздухе повисла звенящая пауза. Стелла застыла, чувствуя, как что-то холодное и тяжелое сковывает ее изнутри. Она смотрела на девушку, а та смотрела на нее, и в этой тишине заключался целый океан невысказанных вопросов и нераскрытых тайн. Игра только началась, но Стелла уже почувствовала, что сделала свой первый, неверный ход.