Вне границ

Часть I: Оазис посреди пепла Бункер под старым депо давно перестал быть просто бетонной коробкой. Усилиями тридцати с лишним мужчин он превратился в крепость, где пахло сушеными травами, оружейным маслом и горячей похлебкой. В этом суровом новом мире, где города превратились в радиоактивный щебень, Моника была их общим солнцем. Центром вселенной, ради которого финн, лезгин, японец и тоголезец забыли о языковых барьерах и старых границах. Вечер обещал быть спокойным. В углу огромного зала японец Кэзухиро и таец Тхирасак тихо спорили о тактике патрулирования, чертя карту на пыльном столе. Чукча Эрыквын вместе с коми Лунмортом натягивали новые тетивы на арбалеты. Иван сидел на ящике из-под патронов, его широкая спина была надежной опорой для грека Андроникоса, который лениво перебирал струны чудом уцелевшей гитары. Здесь царил мир — хрупкий, но абсолютно искренний, построенный на взаимном уважении и здоровой, зрелой заботе друг о друге. Моника вышла в дальний коридор, ведущий к резервуарам с водой, чтобы проверить фильтры. Она напевала какую-то старую мелодию, когда из густой тени полуразрушенного технического шлюза внезапно метнулась фигура. Сильная рука вцепилась в ее волосы, дергая назад. Спина Моники с глухим стуком встретилась с холодным бетоном. — Попалась, сук-ка… — раздался над ухом до боли знакомый, шипящий голос. Алмат. Часть II: Тень из прошлого Его лицо осунулось, глаза горели лихорадочным, безумным блеском. Он тяжело дышал, и от него пахло дешевым суррогатом и дикой, накопленной месяцами злобой. В руке Алмата блеснуло лезвие длинного, грубо заточенного охотничьего ножа. Он прижал холодную сталь прямо к нежной коже на шее Моники, заставляя ее затаить дыхание. — Думала, сбежала? Думала, я не найду тебя в этих крысиных норах? — Алмат заглянул за ее плечо, всматриваясь в глубину ярко освещенного зала бункера, и его лицо перекосило от отвращения. — Променяла меня? Своего! На этот интернациональный сброд? Посмотри на себя! Настоящая подстилка для чужаков. Сюда притащила и этого узкоглазого, и русского ублюдка… Выродки. Ксеносы. Они все должны сдохнуть, и ты вместе с ними, если не пойдешь со мной! Моника не кричала. Постапокалипсис научил ее контролировать страх. Она лишь пристально смотрела в глаза бывшему, понимая, что его разум окончательно разрушен ксенофобией и паранойей. Но Алмат совершил главную ошибку — он заговорил слишком громко. А в бункере, где каждый шорох контролировался лучшими охотниками, этот голос прозвучал как сирена воздушной тревоги. Гитара Андроникоса оборвалась на полуслове. В зале воцарилась гробовая, звенящая тишина. Тридцать четыре человека замерли. В воздухе мгновенно разлилась такая осязаемая, леденящая ярость, что казалось, сам бетон вокруг начал покрываться инеем. Часть III: Скоординированный шторм Алмат даже не понял, как это произошло. Он ждал, что кто-то начнет кричать, умолять или паниковать. Но эти мужчины жили на грани жизни и смерти слишком долго. Они не тратили слова на тех, кто угрожал их женщине. — Шаг назад. Все! Или я вскрою ей горло! — закричал Алмат, сильнее прижимая нож к шее Моники. На коже выступила крошечная капля крови. Это стало их точкой невозврата. Движения парней были синхронными, словно у единого многоголового хищника. Англичанин Джонатан сделал обманный шаг вперед, перетягивая на себя внимание Алмата своим безупречно спокойным, ледяным голосом: — Ты совершаешь ошибку, приятель. Опусти оружие, пока мы позволяем тебе дышать. В эту же секунду Пеллерво, сидевший на верхнем ярусе металлических лесов, спустил курок арбалета. Тяжелый болт со свистом пролетел в полусантиметре от уха Алмата и намертво вошел в стену. От неожиданности и оглушительного звука бывший вздрогнул, и его рука на долю секунды дрогнула. Этого мига хватило. Португалец Лижейру, обладавший кошачьей реакцией, низким скользящим движением вошел в слепую зону и резким, сокрушительным ударом ноги выбил нож из руки Алмата. Оружие со звоном отлетело в темноту. — Моя! — взревел Алмат, пытаясь снова схватить Монику за одежду, но на него уже обрушилась лавина. Исландец Мердюр и швед Лиам, два огромных скандинавских титана, перехватили его руки. С хрустом вывернув их за спину, они буквально впечатали Алмата лицом в бетонный пол. Следом подоспели поляк Бартош и немец Аццо, жестко зафиксировав ноги нападавшего. Чех Джаромир наступил тяжелым армейским ботинком на пальцы Алмата, исключая любую возможность дотянуться до скрытого оружия. Пока одна половина мужчин устраивала Алмату персональный ад на земле, вторая половина мгновенно создала вокруг Моники непреодолимую стену. Иван, калмык Галсан и лезгин Тарлан встали широким живым щитом, закрывая ее своими телами от возможного сообщника или случайного удара. В их глазах не было жалости — только холодная готовность рвать на части любого, кто посмеет посягнуть на их дом. Часть IV: Единственное сокровище Итальянец Алессандро и украинец Тарас бережно подхватили Монику под руки, уводя из зоны борьбы. Француз Жоффруа, чьи пальцы слегка дрожали от сдерживаемого гнева, нежно поднял ее подбородок, осматривая крошечную царапину от ножа. — Mon ange… Он ранил тебя, — выдохнул Жоффруа, и в его обычно мягком голосе прорезались опасные, жесткие нотки. — Немного левее, и… — Я в порядке, Жофф, все хорошо, — тихо ответила Моника, обнимая его за шею. Ее сердце бешено колотилось, но теперь — только от облегчения. Она посмотрела на парней, окружавших ее. Румынец Ливиу уже держал наготове чистый бинт и антисептик, армянин Аракел ласково гладил ее по плечу, а ненец Олёко протягивал кружку с горячим травяным отваром, чтобы унять дрожь. В их глазах не было ни капли упрека. Никто не спросил, почему ее бывший оказался здесь. Никто не обвинил ее в том, что из-за нее в бункер проник враг. Для них она была величайшей ценностью в этом разрушенном мире. Они уважали ее прошлое, но ее настоящее принадлежало им — и они готовы были защищать её до последнего вздоха. Тем временем на полу коридора Алмат, сплевывая кровь, всё еще пытался язвить, глядя на возвышающегося над ним Ивана. — Думаешь… ты забрал её? Она все равно… Иван медленно наклонился, схватил Алмата за шиворот и приподнял, заставляя смотреть себе в глаза. Взгляд русского парня был тяжелым, как могильная плита. — Она не вещь, чтобы ее забирать, — тихо, но отчетливо произнес Иван. — Она сделала свой выбор. А вот ты свой выбор сделать уже не успеешь. Здесь нет законов старого мира, Алмат. Но здесь есть наше главное правило: кто тронет Монику — исчезнет навсегда. Норвежец Гутфритр и литовец Брониславас молча переглянулись и взяли Алмата под мышки, волоча его в сторону темных, заброшенных нижних ярусов депо, откуда в этот бункер еще никто не возвращался. В постапокалипсисе угрозы устраняли раз и навсегда. Моника закрыла глаза, утыкаясь носом в плечо подошедшего со спины Кэзухиро. Ее крепко держали десятки надежных, любящих рук. И среди этого разрушенного, жестокого мира она знала абсолютно точно: она в полной безопасности.