Связаны

Когда весна окончательно вступила в свои права, когда сок берёз налился силой, а земля прогрелась настолько, что по ней можно было ходить босиком, не боясь простудить ноги, старейшины объявили о грядущем отборе. Это был старый обряд, уходящий корнями в те далёкие времена, когда люди ещё не отделили себя от волков, а лес считался живым существом, требующим почитания и жертв. Раз в несколько лет, когда подрастало достаточно омег, достигших возраста созревания, община собиралась у священного костра, чтобы альфы могли выбрать себе пару. Не на одну ночь, не на один месяц, а на всю жизнь, как велит древний закон. Обряд отбора был жесток, но прост: омеги по одному выходили танцевать к священному костру, чтобы каждый мог увидеть их красоту и силу. Альфы смотрели, выбирали, а затем те, кто желал заполучить омегу в мужья, выходили в круг и дрались до первой крови, до тех пор, пока не оставался один победитель. Тот, кто выигрывал, получал право пройти священный свадебный обряд. В этот раз на отбор съехались альфы не только из родного поселения, но и из соседних деревень — за три дня пути, за четыре, за неделю, если идти по холмам, обходя болота. Слух о красоте местных омег разлетелся далеко, и теперь у костра толпились чужаки — широкоплечие мужчины с незнакомыми лицами, пахнущие чужим лесом, чужой землёй, чужой водой. Они переговаривались низкими голосами, переглядывались, бросали жадные взгляды на омег, которые уже успели нарядиться в лучшие рубахи и заплести волосы лентами. Тэхён знал об этом обряде с детства. Знал, что его очередь рано или поздно настанет. Он готовился морально, физически, даже мысленно проигрывал в голове танец, который собирался танцевать. Он стоял у окна своей горницы, глядя, как на главной площади разжигают священный костёр. Огонь взметнулся к небу оранжевыми языками, бросая на лица собравшихся людей тени, которые плясали, словно живые. Запах дыма, смолы и нагретой земли смешивался с терпким ароматом первых весенних цветов, которые омеги разбросали по земле. Где-то в толпе звенели бубны и барабаны, заставляя сердце биться в такт. — Ты готов? — спросил Чимин, заглядывая в комнату. Светлые волосы младшего брата были частично заплетены в мелкие косички, украшенные лентами цвета молодой листвы, и волнами ложились на плечи, а на щеках играл лёгкий румянец. — Я всегда готов, — ответил Тэхён, даже не обернувшись. Но внутри у него всё сжималось и совсем не от страха. Тэхён не боялся ни альф, ни старейшин, ни самих духов в гневе. А от того, что он знал: сегодня всё изменится. Так или иначе. И он не был уверен, что хочет этих перемен. — Ты самый красивый сегодня. Всегда самый красивый, — сказал Чимин, подходя ближе и поправляя расшитый орнаментом ворот на рубахе Тэхёна. — Они все будут у твоих ног. Тэхён слабо улыбнулся братишке. Да разве нужны ему все эти альфы? Отбор начался с песни. Её пели старые и молодые омеги, водя хоровод вокруг главного костра. Голоса их сплетались, как нити в узоре, поднимались к небу, просили благословения у земли, у леса, у воды, у святых духов. Тэхён слушал, не двигаясь с места, и чувствовал, как песня проникает под кожу, заставляет волоски на руках вставать дыбом. Потом вышли альфы. Они расселись полукругом на скамьях, которые заранее приготовили для них омеги. Плечи их были расправлены, взгляды — остры, как наконечники стрел. Многие из них уже выбрали себе пару глазами, следили за понравившимися омегами, перешёптывались, спорили, кто первым выйдет в круг для драки. Тэхён ни на кого не смотрел. Сидел с гордо поднятой головой, положив руки на колени. И ждал своего часа. Имена называли по одному. Омеги выходили в центр, танцевали — кто робко, кто смело, кто с вызовом. Альфы смотрели, выбирали, а потом те, кто желал заполучить омегу, выходили в круг и дрались. Кровь брызгала на землю, кости хрустели, зрители кричали и хлопали. Тэхён не смотрел на бои, только на костёр, на огонь, который плясал в такт барабанам и бубнам. И всё равно, когда его имя объявили перед всеми, сердце дрогнуло. Совсем чуть-чуть. Он почувствовал, как где-то под рёбрами кольнуло холодом. — Ты справишься, — шепнул Чимин, сжимая его ладонь так крепко, что стало немного больно. — Они все будут твои, точно тебе говорю. — Не надо мне всех, — ответил Тэхён, глядя на огонь, пляшущий в священном костре. Языки пламени лизали подкинутые поленья, бросая оранжевые отблески, и в них лицо омеги казалось вырезанным из янтаря. — Мне нужен только один. — И кто же? — усмехнулся Чимин, хотя в глазах его читался особенный страх, который приходит, когда знаешь, что вот-вот случится что-то, что изменит всё. — Признайся уже, кто украл твоё сердце? Я вижу, как ты тоскуешь. Все видят. Тэхён промолчал. Потому что тот, о ком он подумал, — о ком думал чаще, чем хотел бы признаваться даже себе, даже в темноте своей горницы, когда этого никто не видел — смотрел на него сейчас из первого ряда. Юнги стоял, скрестив руки на груди, и его глаза были устремлены прямо на Тэхёна. Волосы падали на лоб, почти закрывая брови, и он всё также встряхивал головой, откидывая их назад нетерпеливым, нервным жестом. Губы были сжаты в привычную хмурую линию, но в уголках их пряталось что-то, что Тэхён не мог разобрать: то ли усмешка, то ли предвкушение, то ли то самое, чего он боялся больше всего на свете. Они встретились взглядами. И Тэхён почувствовал, как что-то горячее, нестерпимое разливается по венам, заставляя пальцы сжиматься в кулаки, а сердце заходиться в грудной клетке. «Только не он», — подумал Тэхён, отводя первым взгляд — наверное впервые за всю их долгую, изматывающую вражду. — «Только не он». Но где-то глубоко, в самом тёмном уголке его взбалмошной, гордой, израненной души, другой голос — тихий, почти неслышный, похожий на шелест сухой листвы под ногами, — шептал: «Только он. Кто же ещё?» Тэхён вышел в центр медленно, словно нехотя, но каждый шаг его был твёрд, как удар молота по наковальне. На нём была рубаха из тонкого выбеленного полотна с вышитыми золотистой нитью цветами, подчёркивающими его оттенок кожи, подпоясанная плетёным кожаным ремнём, — не по правилам, не так, как требовала традиция, потому что традиционно омега обнажался по пояс. Но Тэхён не был робкого десятка, чтобы подчиняться безропотно, и старейшины, вздохнув, махнули рукой — с этим своенравным всё равно не сладить. Он танцевал не для них. Не для альф, которые сидели, подавшись вперёд, не сводя с него горящих глаз. Не для чужаков, которые перестали перешёптываться и замерли, боясь пропустить хоть одно движение. Он танцевал для себя. Для той единственной искры, которую никто так и не смог в нём зажечь, и которую он сам боялся признать даже перед лицом всех святых духов. Руки взлетали над головой, длинные пальцы раскрывались, словно ловили лунный свет и сжимали его в ладони. Бёдра двигались плавно, но с такой скрытой, опасной силой, что несколько альф в первом ряду невольно подались вперёд, сжимая скамью до треска дерева. Он изгибался, как молодая берёза под ветром, и вытягивался, как тетива лука перед выстрелом. Показывал всю гибкость и плавность стройного тела. Пот стекал по вискам от жара костра, рубаха прилипала к телу, открывая каждый изгиб — узкую талию, широкие плечи, крепкую грудь, не такую, как у альф, но полную скрытой, омежьей силы. Пламя костра подсвечивало каждую линию и словно отражало каждый его взмах. Движения рождались сами, когда он закрывал глаза и чувствовал, как земля гудит под босыми ступнями, как воздух дрожит от напряжения, как сотни взглядов впиваются в спину, грудь, руки. Он был огнём. Он был бурей. Он был тем, кто снится альфам по ночам, но кого они никогда не смогут коснуться, если он сам не позволит. Когда песня замерла и последний жест застыл в воздухе, Тэхён открыл глаза. И увидел, что круг молчит. Никто не дышал. Даже костёр, казалось, перестал трещать, заворожённый зрелищем. А потом тишину разорвал голос: — Я выхожу за него! — крикнул альфа с волосами цвета мёда, вскакивая со скамьи и сбрасывая рубаху. — Я! — раздалось слева несколькими голосами. — И я! — отозвались справа. Но когда из тени шагнул Юнги, альфы из их поселения, те, кто уже собрался было выходить в круг, замерли, переглянулись. И, опустив головы, один за другим вернулись на свои места. Никто из них не посмел бы драться с вожаком. Никто из них не был настолько глуп, чтобы мериться силой с тем, кто сильнее любого из них вдвое, а то и втрое. Они знали — Юнги не проигрывает. Никогда. Ни в чём. Только чужаки не торопились отступать. Их осталось шестеро — широкоплечие, с жёсткими лицами и горящими азартом глазами. Они не знали вожака. Не чувствовали его силы. Не видели, как он сражается — быстро, жестоко, безжалостно. И тут один из старейшин поднялся с места. Голос его, скрипучий, как несмазанная дверь, разнёсся над площадью: — Вожак выбрал пару! Шёпот пробежал по рядам. Чужаки замерли, переглядываясь. — Вожак имеет преимущество выбрать омегу без боя, — продолжал старейшина, опираясь на посох. — Таков древний закон. Но если есть среди вас тот, кто против этого союза и готов выступить за омегу против вожака — пусть выйдет вперёд и докажет своё право силой. В кругу снова воцарилась тишина, пока чужаки мялись, но не решались выступить вперёд. А потом из толпы шагнул один. Тэхён узнал его сразу, это был альфа из соседней деревни, который сватался к нему уже трижды. Трижды приносил дары: серебряные подвески, меха соболей, жеребца с огненной гривой. И трижды получал вежливый, но твёрдый отказ, не оставляющий надежды. Видимо, надежда всё же теплилась в его груди, если он решился выйти против вожака. — Я не уступлю, — полным решимости голосом сказал альфа. — Я добиваюсь его три года. Я имею право попробовать. Юнги посмотрел без презрения, но с лёгким, едва заметным любопытством, как смотрит сильный зверь на того, кто осмелился встать у него на пути. — Имеешь, — спокойно ответил он. И, не говоря больше ни слова, шагнул в круг. Их битва была короткой. Юнги не стал ждать первого удара, бросился сам, низко пригнувшись, уходя с линии атаки. Чужак был крупнее, шире в плечах, тяжелее в кости, но вожак двигался быстрее, неуловимо, как тень, как отсвет костра на воде. Удар в корпус. Ещё один — в челюсть. Чужак пошатнулся, но устоял, ответил размашистым движением, от которого Юнги едва увернулся и край рубахи разорвался на плече. Тэхён, стоя в стороне, чувствовал, как каждый удар отдаётся в его собственных рёбрах. Как кровь стучит в висках в такт движениям альф. Как дыхание перехватывает, когда кулак вожака врезается в живот противника, выбивая из того дух. Чужак упал. Поднялся. Снова упал. И снова поднялся, стиснув зубы так, что желваки заходили ходуном под смуглой кожей. — Сдавайся, — тихо сказал Юнги, нависая над ним. — Ты хороший воин. Не позорь себя. — Не сдамся, — выдохнул альфа разбитыми губами. — Пока жив. Юнги вздохнул. И в следующее мгновение его кулак обрушился на переносицу противника — точно, сильно, безжалостно. Чужак рухнул на землю, как подкошенный. Кровь хлынула из разбитого носа, заливая губы, подбородок, грудь. В повисшей тишине слышался только треск костра и тяжёлое дыхание вожака, стоящего посреди круга с окровавленными костяшками и странной, незнакомой улыбкой на губах. — Победитель — вожак Юнги! — провозгласил старейшина, и площадь взорвалась криками. Альфы хлопали в ладоши, омеги вытирали слёзы, дети подпрыгивали на местах. Чужаки помогали своему товарищу подняться, косясь на вожака с новым, почтительным страхом. Но Юнги не смотрел на них. Он смотрел на Тэхёна. Омега не мог пошевелиться. Внутри бушевал шторм. Гнев, который он копил двенадцать лет, смешался с чем-то новым, горячим и трепетным, похожим на угли, которые тлеют под пеплом и готовы разгореться в любой момент. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди, разорвав рубаху в клочья. Юнги шагнул к нему. Один шаг. Второй. Третий. — Насмехаешься? — выдохнул Тэхён, когда вожак остановился в нескольких сантиметрах от него. Голос его дрожал, но он старался держаться ровно, не показывать слабости. — Думаешь, если выиграл — заполучил меня? Решил, что я трофей? Совершенно не верилось, что Юнги взаправду намерен взять его замуж. Это больше походило на очередную шутку, чтоб уколоть омегу побольнее. Обвенчаются они и будет альфа всю жизнь над ним издеваться. Вот этим враги и отличаются от друзей. Себя не пожалеют, лишь бы тебе гадость сделать! Юнги наклонил голову, разглядывая Тэхёна так, словно видел впервые. Капли чужой крови на его скулах запеклись, придавая лицу почти демоническое выражение, пугающее и притягательное одновременно. Глаза его, тёмные, как дно лесного омута, смотрели не мигая. — Я не тебя выиграл, змеёныш, — сказал он тихо, так тихо, что слышал только Тэхён. — Я выиграл право пройти свадебный обряд. — А если я откажусь? — Тэхён вздёрнул подбородок, глядя на него снизу вверх, так, будто он был выше, сильнее, опаснее. — Не откажешься, — спокойно ответил альфа. — Ты слишком горд, чтобы сбежать. И слишком любопытен, чтобы не узнать, что будет дальше. В груди у Тэхёна что-то оборвалось. Или, наоборот, завязалось в тугой, горячий узел, который не развязать ни зубами, ни когтями. Юнги был прав. — Да пошёл ты, — выплюнул он и развернулся, чувствуя, как взгляд Юнги буравит его спину, как жжёт между лопаток, как проникает под кожу, оставляя следы, которые не смыть ни водой, ни мылом. Чимин подхватил его под локоть, увлекая прочь с площади, но Тэхён не слышал, что ему говорил брат. Он слышал только стук собственного сердца. Слишком громкий, слишком быстрый, слишком предательский. И чужой голос внутри, который шептал: «Ты пропал, Тэхён. Ты пропал давно, просто не хотел признавать».