Парные тату

Жан стоял перед зеркалом в их ванной комнате, разглядывая свое плечо. Калифорнийское солнце, пробивавшееся сквозь матовое стекло окна, мягко ложилось на его кожу, обнажая сетку старых шрамов. Самый уродливый из них — на бедре, но и на плечах хватало отметин. Когда-то давно на его теле оставили клеймо, которое он ненавидел всей душой. И хотя черного ворона на его коже больше не было, фантомная боль от чужого насильственного выбора все еще иногда покалывала под лопатками. — Опять хмуришься, — раздался тихий, теплый голос от двери. Жан не вздрогнул — он слишком хорошо знал шаги Джереми. Тот стоял в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. В простых домашних шортах и свободной футболке, со всклокоченными после сна светлыми кудрями, Джереми выглядел как само воплощение уюта. Настоящий золотистый ретривер, которого Жану до сих пор иногда хотелось спрятать от всего жестокого мира. И который, по иронии судьбы, сам прятал Жана от его собственных демонов. — Я просто думал, — тихо ответил Жан по-французски, но тут же перешел на английский, заметив мягкую улыбку на губах Нокса. — Просто смотрел. Джереми подошел ближе. Он двигался медленно, давая Жану время привыкнуть, отступить, если нужно. Но Жан не отступил. Когда теплые ладони Джереми легли на его талию, Моро лишь шумно выдохнул, позволяя себе расслабиться и опереться спиной о грудь капитана «Троянцев». — Жан, — позвал Джереми, утыкаясь носом в его шею. — Как ты относишься к татуировкам? Жан слегка напрягся. Воспоминания о гнезде, о Рико, о насильно набитых номерах и символах тисками сжали горло. — Не очень хорошо, Джереми. Ты же знаешь. — Знаю, — Джереми нежно поцеловал его в плечо, прямо туда, где кожа была чистой от шрамов. — Но я говорю о твоем выборе. О том, что ты решишь сделать сам. О том, что будет принадлежать только тебе. И... возможно, мне. Если ты позволишь. Жан повернул голову, глядя на Джереми в зеркало. — Что ты имеешь в виду? Джереми слегка покраснел — это было так очаровательно, что у Жана потеплело в груди. Нокс полез в карман шорт и достал сложенный вчетверо листок бумаги. Развернув его, он протянул Жану. На листе карандашом — аккуратно, пусть и немного по-любительски — были нарисованы два эскиза. На первом было изображено яркое, детализированное солнце с тонкими, расходящимися в стороны лучами. На втором — изящный, тонкий полумесяц, окруженный россыпью крошечных звезд. — Парные тату, — тихо пояснил Джереми, заглядывая Жану в глаза через зеркало. — Я подумал... у меня на левом плече будет солнце. А у тебя на правом — луна. И когда мы будем стоять рядом, держась за руки или просто плечом к плечу... они будут дополнять друг друга. Жан долго смотрел на рисунки. Солнце и Луна. В команде Нокса часто в шутку называли «солнечным мальчиком». Он действительно светился изнутри, согревая каждого, кто оказывался рядом. Он вытащил Жана из беспросветной тьмы, окружил его заботой и терпением, не требуя ничего взамен. Джереми был солнцем. А Жан... Жан привык жить в темноте. Он был холодным, далеким и бледным, как луна, которая лишь отражает чужой свет. — Почему луна? — спросил Жан, и его голос едва заметно дрогнул. — Она ведь холодная. И светит только тогда, когда на нее падает чужой свет. Джереми вздохнул, разворачивая Жана к себе лицом. Его руки переместились на плечи Моро, бережно сжимая их. — Нет, Жан. Луна прекрасна. Она освещает путь тем, кто потерялся в темноте. Она меняется, проходит через фазы, бывает раненой и почти невидимой, но всегда возвращается к своему полному величию. Ты не холодный. Ты — мой покой. Моя тишина после тяжелого дня. Я хочу, чтобы ты знал: твоя кожа принадлежит тебе. И если ты согласишься набить этот рисунок, это будет символом того, что мы вместе делим это небо. Жан сглотнул вставший в горле ком. Слова Джереми всегда попадали точно в цель, разрушая ментальные стены, которые Жан строил годами. — На правом плече? — переспросил Жан. — Да. Чтобы когда я обнимал тебя, мое солнце касалось твоей луны. Но только если ты хочешь, Жан. Никакого давления. Если тебе не нравится идея... — Я хочу, — перебил его Жан. Голос прозвучал твердо, без сомнений. Он посмотрел на эскиз луны. — Я хочу сделать это с тобой, Джереми. —————————— Две недели спустя они сидели в небольшом, приватном тату-салоне на окраине Лос-Анджелеса. Мастер, хорошая знакомая Джереми, работала молча и профессионально, за что Жан был ей безмерно благодарен. Сначала была очередь Джереми. Жан сидел рядом на стуле, крепко сжимая его свободную руку. Джереми лишь улыбался, когда игла касалась его кожи, словно не чувствуя боли. На его плече медленно расцветало теплое, золотисто-черное солнце. Когда пришла очередь Жана, у него на секунду перехватило дыхание. Стоило ему сесть в кресло и почувствовать, как мастер обрабатывает его правое плечо антисептиком, старые панические атаки попытались заявить о себе. Но Джереми тут же оказался рядом. Он опустился на колени перед креслом, взял лицо Жана в свои ладони и мягко заставил смотреть только на себя. — Дыши, Жан. Глубокий вдох. Я здесь. Это твой выбор. Твое тело. Жан зажмурился, когда игла коснулась кожи. Боль была острой, но она отличалась от той, что он помнил. Это была чистая, очищающая боль. Боль, которую он выбрал сам. Боль, которая вела к созданию чего-то прекрасного. Каждый раз, когда Жан вздрагивал, Джереми целовал его пальцы, шепча ласковые слова на французском, которые специально выучил ради него. —————————— Вечером того же дня они стояли в своей спальне. На плечах под специальной заживляющей пленкой красовались новые татуировки. Жан подошел к Джереми справа. Их плечи соприкоснулись. В зеркале напротив они увидели свое отражение: высокое, крепкое плечо Жана украшал изящный, темный полумесяц, сияющий в окружении мелких звезд, а рядом, на плече Джереми, пылало четкими линиями солнце. Когда они стояли так близко, казалось, что день и ночь наконец-то встретились и обрели гармонию. — Тебе нравится? — тихо спросил Джереми, глядя на их отражение. Жан повернулся к нему, обвивая руками шею Нокса и притягивая его к себе. — Очень, — прошептал он, прежде чем вовлечь Джереми в глубокий, неторопливый поцелуй. Теперь, глядя на себя в зеркало, Жан видел не только шрамы своего прошлого. Он видел луну, которая наконец-то нашла свое солнце.