О свободе и ревности

Все началось с Очищения. Безумный, хладнокровный план Высших, веками повторяющийся, неумолимый цикл, стирающий цивилизацию за цивилизацией, и только один-единственный шанс у нынешнего человечества остановить все это. Шанс разорвать проклятый круг, выбить — вырвать — себе свободу и право жить дальше под чистым небом. Все произошло слишком быстро, безумно и страшно, чтобы осознать, чтобы удержать в памяти хоть какие-то мелкие детали. Когда Нуминос — ключ к спасению — был уже почти в руках, предал тот, кому верили больше всего. Тот, кто, если вдуматься, всегда безмолвной тенью стоял там, где происходили самые жуткие несчастья. Юслан Ша’Рим ради собственной, ослепляющей мести, ради призраков погибшей семьи в один миг уничтожил последний шанс человечества на спасение. И Очищение началось. В панике, в диком ужасе от скорой, неминуемой гибели Великий Магистр Теалор Арантеаль запустил Светоч без Нуминоса, тем самым своими собственными руками приговорив всех людей Эндерала, если не всего Вина, к смерти. К полному, безжалостному стиранию и завершению очередного цикла. Благими намерениями… Боль съедала изнутри, выжигала внутренности жидким, невыносимым пламенем, полностью лишая способности двигаться. Она пульсировала в голове диким, оглушающим набатом. Вокруг творился сущий ад: души множества людей, кричащих от ужаса, тонкими струями бледного света поднимались в небеса, сливались в единое, колоссальное чудовище, становясь новым Высшим — тем, кто в следующем цикле явится безжалостным судьёй для новой цивилизации. Нужно остановить. Любой ценой, вопреки всему остановить все это. Превозмогая боль, аэтерна упрямо шёл вперёд, лавируя между теми, кого уже сжирало Очищение, между скорчившимися на залитом кровью полу служителями Храма. В голове пульсировало тяжело и сильно, пригвождая этой болью к земле, а мутная, багровая пелена то и дело перекрывала зрение, застилая мир удушливым туманом. С трудом продвигаясь вперёд, едва различая дорогу через пульсирующие, плывущие образы, он по длинной, бесконечной лестнице наконец добрался до Светоча. Силы иссякли окончательно. Ринья рухнул на неспособные больше держать его колени и приложил ладонь к раскалённой обшивке машины. Он не знал, что делать. Не знал, что будет дальше и выживет ли он вообще. Он действовал лишь по живому, отчаянному импульсу, бьющемуся в висках, по слепому, первобытному желанию спасти, защитить тех, кто ему дорог, и получить хотя бы призрачную возможность снова прожить беззаботные дни. Такие, какими они были до всего этого кошмара. Мощный выброс магии, на который Прорицатель только был способен. Разряды тока с оглушающим грохотом бьются рядом оземь, сотрясая все вокруг, оглушая. Яркая, ослепляющая вспышка, пронзившая сознание. Оглушительный гул, грохот ломающегося камня и шум, перерастающий в тонкий, невыносимый писк где-то на грани слуха. А затем — тишина. Темнота. Забвение. Проходит время. Непонятно сколько, теряя ориентир в пространстве, не осознавая себя и своё положение. И сквозь тьму вокруг постепенно начинают слышаться приглушённые, далёкие голоса, словно доносившиеся из-под толщи вязкой, тёмной воды. Непонятный шорох, мягкий шелест, будто кто-то совсем рядом, в полушаге, перебирал сухие лекарственные травы или плотную льняную ткань. Невозможно было разобрать, о чем именно идёт речь, кто говорит, с какой интонацией и эмоцией — просто серый, монотонный шум, бессвязные обрывки слов, сплетённые в одну бесконечную нить. Хотелось ухватиться за эту нить, дёрнуть на себя, чтобы выплыть, но она всякий раз выскальзывала из ослабевших пальцев, и все снова затихало, с глухим плеском проваливаясь в оглушительное, ледяное ничего. В следующий раз сквозь плотно сомкнутые, тяжёлые веки пробились короткие, болезненные проблески света. Перед глазами возникли едва различимые, плывущие силуэты. Снова раздались голоса, но на этот раз уже более живые, отчётливые, хотя до сих пор неуловимые для затуманенного, сонного разума. Кто-то встревоженно склонился над ним, расплываясь неразборчивым тёмным пятном на фоне резкого, режущего глаза дневного света. Чьи-то прохладные, подрагивающие пальцы нежно коснулись его лба, пытаясь удержать, позвать за собой в реальность, но сознание не справлялось с этой нагрузкой. И снова пустота. И так тянулось несколько раз, множество бесконечных, неотличимых друг от друга раз. Образ реального мира то приближался, обдавая запахами лаванды и мазей, то стремительно удалялся, так и не сформировавшись во что-то явное, чёткое и понятное. Он проваливался в беспамятство бесконечно долго, теряя счёт дням и неделям. То приходил в себя на долю секунды, приоткрывая веки, но абсолютно никак не реагируя на чужие испуганные слова, то снова на много дней падал в глухое, ватное забытье. Множество, множество раз его ловили на этой зыбкой, прозрачной грани. Оставшиеся в живых пытались вытянуть его обратно в реальность, растрясти, привести в чувства, силой вырвать из лап тяжёлого, удушливого морока и вернуть к жизни. Ему казалось, что его упорно тянут за плечи сквозь вязкую, мёртвую трясину, заставляя делать вдох за вдохом, но грудь была слишком тяжёлой, словно налитой свинцом, а сам он — слишком слаб, чтобы бороться самостоятельно. Ему никак не удавалось удержать этот фокус, зацепиться за реальность, и серый морок всякий раз побеждал, утягивая на дно. Оставшимся рядом людям оставалось только ждать, балансируя на грани безумия. Часами сидеть у постели в удушливом полумраке, неотрывно следить за каждым прерывистым, сиплым вдохом, слушать слабое сердцебиение и молиться давно мёртвым, безразличным богам на его пробуждение. Подрываться с места каждый раз, едва с его стороны раздавалось случайное микродвижение, шорох простыней или тихий, едва различимый стон. Смотреть, как его глаза, едва открывшись — абсолютно неосознанные, невидящие ничего вокруг, не понимающие, где он находится, но отчаянно пытающиеся зацепиться за размытый силуэт смотрящего, — медленно закрывались вновь. И измученное тело, вновь обессилев, теряло всякую силу, безвольно обмякая на подушках. В такие моменты хрупкая надежда у тех, кто дежурил у постели, вспыхивала в груди болезненным, яростным пожаром и так же молниеносно убегала, оставляя после себя лишь липкий, леденящий страх. Но с каждым новым пробуждением и словно бы чуть более осознанным взглядом веры в лучшее становилось всё больше. Калия часами, не смыкая глаз, сидела у его кровати. Она бдительно проверяла состояние, осторожно обрабатывала почти затянувшиеся, рваные раны, полученные им после обрушения тяжёлых обломков Светоча, меняла повязки и просто была рядом, баюкая его ладонь в своих руках. В этой звенящей тишине лазарета Храма Солнца, глядя на его бледное, осунувшееся лицо, она молилась на лучшее и бесконечно прокручивала в памяти все прожитые вместе моменты. Вспоминала себя до встречи с ним: какой потерянной, дикой, испуганной девчонкой она была, и какой стала после. Как только благодаря его мягкой вере и поддержке она наконец-то приняла себя и свою пугающую внутреннюю тьму — без вечного осуждения, без удушающей, съедающей ненависти к самой себе. Вспоминала, как он терпеливо учил её жить в ладу со своим тёмным прошлым. Теперь была её очередь бороться за него, стоять до конца, даже если всё, что она могла сейчас сделать — это просто крепко держать его за руку и не позволять темноте утянуть его обратно за вуаль. Она не знала, что делать. Она не понимала, продолжая монотонные, однообразные действия, чтобы не сорваться самой, не поддаться панике и время от времени накатывающим отчаянию и истерике. Поменять повязку. Протереть прохладной тканью бледный лоб. Проверить пульс. Снова и снова, по кругу, лишь бы занять руки, лишь бы не оставаться один на один с удушающей, пахнущей горькими травами тишиной лазарета. После того, как Ринья отменил конец света, каким-то чудом остановив Светоч и вернув покой в мир, прошло около месяца. Раны внешние и внутренние, полученные мечами неримцев и выжигающим изнутри огнём Высших, постепенно затянулись, напоминая о себе лишь свежими багровыми шрамами и некоторыми побочными физическими последствиями: внезапными резкими прострелами в руке или ноющей, тянущей болью между рёбер, возвращающими память к минувшему кошмару. Город понемногу начал возвращаться на круги своя, к мирной, размеренной жизни. Война была закончена, резко и неожиданно, как и началась, красное безумие почти сошло на нет, оставив искалеченный Эндерал в покое. Жители Арка робко, но уверенно разбирали завалы, отстраивая город заново и восстанавливая свои дома. Но сам виновник всего этого — тот, кто подарил им это мирное, свободное от проклятия небо, — так и не пришёл в себя, продолжая ходить на зыбкой грани между жизнью и вечным сном, без, казалось бы, всяких шансов вернуться назад. В один из таких тягучих, неотличимых друг от друга вечеров Калия, измотанная дневным дежурством, тихо поднялась со своего места. Колени затекли, а в груди глухо ворочалась привычная тяжесть. Ей нужно было выйти, вдохнуть свежего ночного воздуха, чтобы окончательно не потерять рассудок под монотонный треск оплывающей свечи. Но стоило ей сделать шаг к тяжёлой двери, как со спины раздался тихий, едва различимый, хриплый голос: — Калия… И девушка резко развернулась, едва не задев лекарский столик. Почти молниеносно подлетая к кровати, она присаживается на самый край. — Ринья! Ринья, как ты? Боги… ты слышишь меня? Ринья смотрит на неё — встревоженную, измученную, с покрасневшими от недосыпа и сдерживаемых слез глазами. Она едва удерживает себя от беззвучной истерики, лицо её осунулось и побледнело в полумраке. Он чувствует, как она судорожно, почти до боли, до хруста в костях сжимает его холодную руку, словно пытаясь заземлить его, — или себя — удержать в этом мире. И он наконец различает её силуэт, всматривается в знакомые черты, и с каждой секундой зрение становится все чётче, уступая место непонятной расплывчатости, пугающим серым теням и тёмным пятнам. Окружение снова приобретает забытые краски и чёткие контуры. Ринья помнит, когда он выбрался из тёмных, душных глубин Подгорода после уничтожения Нуминоса и разговора с Чёрным Стражем, когда уже попрощался с Джеспаром и едва ли не вытолкнул его вперёд, заставив искать выход к спасению… Когда он вернулся в разрушенный Храм Солнца и увидел Калию, она была тяжело ранена. Она едва держалась, уничтожаемая кровопотерей и сжигающим изнутри огнём. Ему казалось, что тот момент прощания для неё станет последним, что вот-вот и она умрёт. Но сейчас он видит ее перед собой — живую, дышащую, вопреки всей логике этого жестокого мира. Облегчение горячей волной затапливает сознание, вытесняя остатки фантомной боли. Единственный вопрос, слабый и настойчивый, крутится в его голове. — Ринья, ты… — Как ты? — перебивает он её, сокрушаясь от того, насколько жалко, сипло и тихо звучит собственный голос, больше похожий на шорох сухой листвы. — Что?.. — в её голосе сквозит искреннее, ошеломлённое непонимание, а потом из груди вырывается тихий смех — ломаный, полный облегчения и удивления. — Серьёзно? Ты… ты действительно интересуешься моим состоянием, когда сам только что открыл глаза? Она больше не сдерживает слез. Крупные, горячие капли катятся по её щекам, оставляя блестящие дорожки в неверном свете огарка. Слез облегчения и чистой, долгожданной радости. Калия качает головой, с трудом сглатывая подступивший к горлу ком, и, взяв себя в руки, шепчет: — Со мной все хорошо. Слышишь? Всё хорошо, благодаря тебе. Но… кое-кто тоже очень хотел бы тебя видеть. Он уже все пороги лазарета оббил, буквально прописался тут. Кажется, он даже спал прямо на полу у твоих дверей, напрочь отказываясь уходить и карауля каждую секунду до твоего пробуждения. Подожди немного, я сейчас его приведу. Только не закрывай глаза, умоляю. Калия осторожно, боясь причинить боль, высвобождает его пальцы из своей ладони и спешно покидает комнату, почти выбегая в коридор. Ринья остаётся один на один со своими мыслями и с тишиной. Но с другой тишиной — не той, что была в его кошмарах, если так вообще можно назвать то вязкое, липкое состояние, в котором он пребывал все это время. Та, прошлая тишина была густой, давящей, замораживающей; в ней он чувствовал себя буквально разорванным на куски, рассеянным по пространству Храма. Эта же тишина — живая, наполненная далёким шумом Арка и шелестом ветра за окном с тихим стрекотом сверчков — дарит покой и хрупкое ощущение возвращающейся целостности. Ринья прикрывает веки и медленно вдыхает полной грудью, чувствуя, как расширяются лёгкие. Он ощущает дикую, сводящую с ума слабость во всем теле — такую, что, казалось, даже моргать тяжело, не говоря о том, чтобы пошевелить пальцами или приподнять голову. Ощущение было мерзким: словно из него душу заживо вытянули, перекрутили через жернова Светоча несколько раз и вернули обратно, но отвратительно выжатую, перемолотую, пережёванную в труху. Тело казалось слишком хрупким, чужим и пустым, словно в нём чего-то не хватает, какой-то жизненно важной части него. Вскоре из тёмного коридора доносятся шаги. Спешные, тяжёлые, совсем не те лёгкие, почти бесшумные шаги Калии. Это твёрдая, уверенная и одновременно с этим — безумно взволнованная, сбивающаяся с ритма поступь. И вскоре дверь распахивается. Слишком спешно, нервно, едва не ударяясь ручкой о каменную стену. Ринья с трудом поворачивает голову, скорее просто скосив глаза вбок через силу, и видит вошедшего, который в полном изумлении, ступоре и неверии замер прямо в дверном проёме. Джеспар. Ринья слабо, едва заметно улыбается просто от одной мысли, что этот невозможный наёмник здесь, что он выжил в той круговерти. Джеспар вслепую, на ощупь прикрывает за собой дверь, не отрывая взгляда от лежачего аэтерна, и медленно, почти крадучись делает шаг вперёд. Он движется осторожно, словно по тонкому льду, отчаянно боясь, что от любого резкого звука или неосторожного движения Ринья пропадёт, растает, окажется очередным жестоким бредом израненного разума. Кажется, наёмник даже не моргает, жадно ловя каждый слабый подъём одеяла на постели. Джеспар подходит ближе и тяжело опускается на край кровати, от него пахнет табаком, дорожной пылью и ночной прохладой. Он до сих пор не верит собственным глазам, едва заметно мотает головой, будто протрезвляясь от кошмара, и медленно протягивает руку. Его загрубевшие от оружия пальцы ложатся на бледную, осунувшуюся щеку аэтерна. И только сейчас, выдохнув — оказалось, что всё это время Ринья сам едва дышал, подсознательно затаив дыхание от волнения, — он доверчиво притирается щекой к этой тёплой, родной ладони. И именно в этот момент замечает, как сильно, крупно трясутся руки наёмника. Джеспар облегчённо, судорожно выдыхает, этот звук похож на всхлип, и на его лице расцветает широкая, какая-то надломленная, безумная улыбка, а глаза лихорадочно блестят от слез, удерживаемых лишь на остатках железной, натренированной годами воли. — Ты живой… — выдыхает он, словно вместе с этими словами из его измученного тела выходит вся та безумная тяжесть, что копилась последний бесконечный месяц. — Я думал… Я уже решил, что ты… О боги, Ринья! Джеспар подаётся вперёд, сокращая расстояние между ними, и бережно касаясь своим лбом лба Риньи, прикрывает глаза. В этой пугающей, интимной близости он наконец чувствует его настоящее, живое человеческое тепло, ловит кожей его рваное, размеренное дыхание, улавливает тонкую, частую вибрацию бьющегося под рёбрами сердца. Внутри наёмника разливается жаркое, спасительное тепло — как после долгого, удушающего пожара, когда тревога неделями выжигает тебя изнутри, жрёт твои внутренности, а ты из последних сил держишь лицо перед Хранителями, не позволяя себе сломаться. Но теперь он наконец-то отпускает эту удавку. Отпускает, потому что понимаешь: самый страшный кошмар позади, и переживать больше не о чем. Ринья осторожно шевелится, превозмогая тяжесть в суставах, которая теперь ощущается пугающе реальной. С трудом поднимает ослабевшие руки, прерывисто выдыхая от этой простейшей физической задачи, и касается запястий Джеспара, чьи мозолистые ладони сейчас так бережно, словно хрупкое сокровище, держали его лицо. Насколько хватает сил, он сжимает их, мягко поглаживая дрожащими от слабости пальцами чужую кожу, улавливая под подушечками чуть спешный, но успокаивающий пульс наёмника. Он рад, безумно рад видеть Джеспара живым и здоровым, целым, чувствовать его осязаемое, плотное присутствие рядом. Но вместе с этой оглушительной, затапливающей грудь радостью Ринья чувствует и горькую, липкую вину. Вину за то, что в, казалось бы, последний миг существования всего мира выбрал не его, а решение безвозвратно пожертвовать собой. Оставил его одного на пороге неминуемой гибели всего сущего, прекрасно зная, сколько дорогих людей за последнее время Джеспару пришлось потерять — сначала Лисию, затем Адилу. Оставить его наедине с этой новой, финальной потерей казалось изощрённой жестокостью, на которую Ринья всё же пошёл ради спасения Эндерала. Но каково было Джеспару бежать прочь, зная, что за его спиной рушится всё? — Прости… — тихий, свистящий, едва различимый шёпот слетает с обветренных, потрескавшихся губ. Ринья виновато вглядывается в родные черты, ловя каждое движение его ресниц. Джеспар едва отстраняется — ровно на столько, чтобы поймать его взгляд, — и смотрит в измождённое, бледное лицо возлюбленного. Его пальцы не разжимаются, он продолжает мягко водить большими пальцами по щекам и впалым скулам Риньи, словно физически стирая саму мысль о вине, выкорчёвывая её из его мыслей. — О чем ты? — в голосе Джеспара звучит мягкий, укоризненный упрёк, смешанный с бесконечной нежностью. — Ты спас этот чертов мир, Ринья. Спас Эндерал, Арк… Всех нас! Ты совершил невозможное, ты герой. Тебе не нужно извиняться за то, что ты сделал. — Я бросил тебя… — Ринья тяжело сглатывает, чувствуя, как пересохшее горло царапает изнутри. — В самый последний момент. Вместо того, чтобы уйти с тобой, разделить то, что осталось, я… — Ты сделал то, что должен был, что сам хотел сделать. Помнишь наш разговор? — Джеспар грустно, но понимающе улыбается, и в глубине его синих глаз вспыхивает отблеск прежней, свободолюбивой философии, которая теперь обрела совсем иной, глубокий смысл. — Никто не вправе решать за нас, как поступать. Ты принял решение, решил, что так будет лучше. И, как видишь, оказался чертовски прав. Да, не буду лгать, мне было больно. Меня буквально наизнанку выворачивало от мысли, что я навсегда потеряю тебя, что это наш конец. Но это был твой выбор, Ринья. Я не вправе был решать за тебя, и уж тем более было бы глупо и неправильно с моей стороны связывать тебя и силком тащить с собой, чтобы просто эгоистично спастись где-то на краю земли, — Джеспар слабо усмехнулся, хотя в этой усмешке сквозила тень пережитого им ужаса. — Были такие мысли? — Ринья чуть заметно приподнял угол губ, всматриваясь в погрустневшее лицо наёмника. — Честно? — Джеспар на секунду отвёл взгляд, признаваясь в своей слабости. — Были. Времени было в обрез, и мне до безумия хотелось просто схватить тебя в охапку и убраться оттуда к проклятым праотцам. — Я, наверно, был бы даже не против… — тихо отзывается аэтерна, доверчиво прижимаясь щекой к его ладони. — Быть связанным? Что ж, учту это на будущее, — Джеспар тихо, хрипло рассмеялся, и эта мимолётная, привычная шутка наконец-то прогнала скорбную серьёзность, вызвав слабую, но уже настоящую, тёплую улыбку у Риньи. Наёмник на мгновение замолчал, его пальцы бережно заправили отросшую тёмную прядь Риньи ему за ухо. Взгляд Джеспара снова стал пугающе серьёзным, обнажая всю ту уязвимость, которую он так долго прятал за маской циника. — А если серьёзно… Я испугался, — его голос на секунду упал до глухого шёпота. — Когда всё закончилось и оказалось, что я все еще жив, я бросился обратно в Храм. Я бежал по руинам Арка как безумный. И когда я увидел тебя — в крови, под завалами этой проклятой машины, без каких-либо признаков жизни… Стоило хранителям и Калии аккуратно вытащить тебя из-под обломков, у меня земля из-под ног ушла. Я думал, что всё кончено. По крайней мере, для меня мир точно перестал бы существовать. Но ты дышал. Слабо, едва ощутимо, но дышал. И только это давало мне силы не сойти с ума. — Сколько… сколько прошло времени с тех пор? — Ринья слегка хмурится, пытаясь осознать масштаб своего отсутствия в реальности. — Месяц, — выдыхает Джеспар, и в этом коротком слове чувствуется вся тяжесть бессонных ночей, проведённых у этой кровати. — Почти целый месяц твоё состояние поддерживали как могли. Хранители, лекари, Калия… Твоя душа словно не хотела возвращаться, понимаешь? Будто тебя силой пытались забрать на тот свет, а лекари делали всё возможное, чтобы удержать тебя здесь. И, наверное, впервые в своей жизни я искренне благодарен Святому Ордену. Хоть что-то эти высокомерные фанатики сделали как надо. Но… они сказали, да и Калия это сразу подтвердила, что твоя… аура… изменилась. Стала совсем другой. Будто из нее что-то исчезло. Как ты сам себя чувствуешь? Ринья надолго затихает, прислушиваясь к собственным внутренним ощущениям. Он пытается отыскать глубоко внутри ту привычную, бурлящую искру, которая вела его через весь Эндерал, позволяла видеть чужие воспоминания, делала его Прорицателем. Но внутри — тишина. Спокойная, но абсолютно пустая. — Опустошённым, — наконец признается он, и в глазах мелькает тень растерянности. — Словно важной части меня не хватает. Какого-то огромного куска, который раньше заполнял всё тело. Но я пока не понимаю, с чем конкретно это связано. Слишком сильная слабость, чтобы нормально думать. — Может, именно это они и имели в виду, — Джеспар понимающе кивает, не желая сейчас нагружать его лишними тревогами. Он видит, как бледнеет кожа Риньи от долгого разговора. — Ну ладно, тебе нужно отдохнуть. Хотя, с моей стороны глупо это говорить — ты и так уже знатно наотдыхался за прошедшее время. Джеспар медленно выпрямился, неохотно разрывая этот тесный контакт. Однако полностью отпустить Ринью он был не в силах: одну ладонь он оставил на его щеке, продолжая бережно оглаживать скулу, а второй мягко перехватил и надёжно сжал тонкие пальцы аэтерна, делясь своим теплом. — Останься, — Ринья слабо дёргает пальцами, пытаясь удержать его. — Я не хочу, чтобы ты уходил. Джеспар тепло, успокаивающе улыбнулся. В его взгляде, обычно таком расчётливом и лукавом, сейчас проскользнуло столько чистой, неразбавленной нежности, сколько он никогда не позволял себе показывать за всю свою сознательную жизнь. Все его внутренние барьеры, оберегавшие от привязанностей, окончательно превратились в пепел. — Эй, я никуда не исчезну, слышишь? — тихо, убаюкивающе произносит наёмник, чуть сильнее сжимая его руку. — Мне нужно всего лишь выйти и позвать лекаря. И сказать Калии, что ты окончательно пришёл в себя. Иначе она разнесёт здесь все к черту, она ведь тоже все это время места себе не находила. Но я быстро, обещаю. А пока просто полежи и постарайся расслабиться. Джеспар бережно наклоняется вперёд, и Ринья инстинктивно подаётся навстречу. Наёмник целует его — медленно, тягуче, отдавая в этом поцелуе всё то невысказанное облегчение, всю ту изнуряющую боль страха, которая наконец-то, по капле, начала отпускать их обоих. Джеспар целует его губы так трепетно и осторожно, словно Ринья был сделан из тончайшего, хрупкого стекла, которое могло разбиться от любого неосторожного вздоха. Это был поцелуй-обещание: что они выжили, что всё позади, и теперь у них впереди целая вечность. Вскоре Джеспар с явным неохотой отстраняется. Он бросает на Ринью последний, долгий, полный обещания взгляд, бережно убирает руку и бесшумно выходит из комнаты, плотно прикрыв за собой тяжёлую дубовую дверь. В лазарете снова воцаряется тишина. Но теперь она ласковая, умиротворяющая, согретая вкусом чужих губ и ощущением безопасности. Ринья закрывает глаза, зная, что в эту тишину больше не ворвётся кошмар Очищения. Он дома. Он защищён. И Джеспар обязательно вернётся.