Это ведь тоже своего рода строительство, верно?

Я верю в тебя!       Ты справишься!             У тебя такой крутой проект, я уверен, что тебя обязательно заметят!                   Я тобой безмерно горжусь!       Вот только Хван Хёнджин собой не гордился от слова совсем примерно почти никогда в своей грёбанной жизни. Уже и так было ясно, как божий день: на первом месте можно ставить жирный крест, да и на втором с третьим тоже. И в целом, о попадании в призёры можно было уже и не мечтать, потому что профессор, этот молодой, весёлый плейбой, обожающий тусовки, сплетни и скандалы, имел своих «своих», кто втиснулся в его доверие, и кто так же подался на конкурс, узнав, что победители смогут получить красивый плюс к стипендии.       До соблазнительного красивый плюс.       Хёнджин очень загорелся, когда узнал о сумме, которую обещали за первые три места — его ноутбук уже весьма плохо справлялся с рендером, подтупливал, а недавно и вовсе перестал работать без привязи к розетке. Он уже предвкушал, как будет запускать самые сложные проекты, как будет рендерить в реальном времени, без единого намека на зависание. Мысль о том, что он сможет творить без ограничений, без раздражающего «подождите», без страха, что техника его подведет, наполняла его невероятным восторгом. Это была свобода, о которой он мечтал уже несколько месяцев, свобода делать всё, что приходит в голову, когда приходит в голову, а не когда позволит железо.       Даже не смотря на то, что родители всё ещё обеспечивали его достаточно, чтобы он не чувствовал себя обязанным выйти на подработку и мог сосредоточиться только на учёте, всё равно так много денег на мощный ноутбук просить он просто был не в состоянии.       Всё-таки он уже взрослый парень, а не тот сопливый юнец, которому нужно всё подносить на блюдечке. Он — будущий творец, будущий гений (по скромному мнению одного весьма прилипчивого друга), ну, или, по крайней мере, очень талантливый парень, которому просто необходим соответствующий инструментарий. И этот конкурс с его баснословными призами выглядел для него именно той самой дверью, за которой его ждал не просто новый ноутбук, а целый мир безграничных возможностей, ведь с хорошей техникой можно поднять все показатели и выдавать результаты, которые были бы в разы лучше нынешних.       А все эти «любимчики», чьи проекты частенько хромали на обе ноги, всё равно порой получали оценки выше, чем Хёнджин, получали больше похвалы и внимания, ведь профессор был очень падкий на всяческую интртжную чушь, а одногруппники, чего уж там, без дела не сидели и покрысить на своих же очень даже любили.       Вот только сам Хёнджин крысить не любил, как и не любил быть мишенью для всеобщего внимания, тусовки его утомляли, и вообще старался не взаимодействовать с окружающими без особой необходимости — и оттого у руководителя их проектной группы он не имел особого почёта, даже не смотря на то, что его проекты были неплохими и продуманными до мелочей.       Его одногруппники, эти диванные мастера плетения интриг и подковерных игр, без устали распускали слухи, будто Хёнджин — это просто ходячий блокнот с идеями, который сам ничего не стоит. «Да он же просто копирует!», «Его проекты — это сборник чужих мыслей!», «Наверняка, мама за него всё делает!» — эти нелепые обвинения звенели в ушах Хёнджина, как назойливые комары в летнюю ночь. Но Хёнджин, будучи существом более высокого порядка, по крайней мере, в своих мыслях, лишь презрительно фыркал, зная, что его творческий процесс — тайна, покрытая мраком, и никому из этих «мастеров» не понять его гения.       Профессор же, казалось, обладал удивительной способностью видеть красоту там, где её, по скромному мнению Хёнджина, не было и в помине. Его восторги по поводу «блестящих», но абсолютно бессмысленных идей, звучали для Хёнджина и всего его багажа знаний как насмешка. Он не одобрял сравнения в мире искусства, не любил такое и категорически отказывался от критики, но видеть, как откровенную херню продвигают как «лучший проект», он просто был не в состоянии.       Со всем уважением, в первую очередь от того, что сами его одногруппники были весьма мерзкими персонажами.       — Пиздец какая интригующая чушь, — бормотал Хван, передразнивая преподавателя, наблюдая, как очередной «шедевр» получает одобрение.       Он был готов поклясться, что профессор видел в этих проектах нечто, недоступное простому смертному — может быть, скрытые послания от инопланетян, сумму будущей взятки, приглашение в постель, или какие-то ещё секреты мироздания, завернутые в бумагу, которой от всей души хотелось подтереться.       К чёрту это одобрение, когда у него был Минхо.             И этого было достаточно.       У него был Минхо, который всегда поддерживал.             Помогал с проектами, когда сам ни черта не понимал в архитектуре.       Который подбадривал и просто был рядом, когда это было нужно Хёнджину.             Был единственным, кого Хван вообще хотел видеть рядом.       Минхо — это целая вселенная, пульсирующая жизнью, огромная феерия красок и событий, и всегда на протяжении всего времени, что Хван лично был с ним знаком, старшего парнишку окружали такие же искрящиеся личности, в то время как сам Хёнджин предпочитал просто молча посидеть в тихом укромном месте и выходить примерно никуда целое никогда.       Несмотря на такую большую разницу между их личностями, Ли всегда максимально бережно относился к этой хрупкой грани друга, уважал его личное пространство и трепетно оберегал хрупкие чувства Хвана. Он не настаивал, не тащил силой в свой, ставший уже родным, репетиционный зал, чтобы там, под зажигательные биты известных хитов, ставить рандомные хореографии с другими парнями ради чистого фана, а дожидался, пока Хван сам попросит. Ждал, когда тот проявит инициативу, время от времени предлагая провести вместе досуг, считывая настроение друга.       И Минхо — это был тот самый вид преданности, который заставляет сердце биться чаще. Он не просто ждал, он чувствовал момент, когда душа Хвана созреет для танца, когда он сам подойдёт и предложит отправиться в соседний корпус, где был факультет хореографии. И когда этот момент наступал, это было похоже на взрыв всех цветов радуги в серой будничности: Хван, полный сомнений и нерешительности, наконец-то шагал в сверкающий мир музыки и движения, а Ли встречал его с ослепительной улыбкой, будто бы он ждал этого всю вечность.       Репетиционный зал превращался в настоящую вселенную, сотканную из чувств, эмоций и движений. Под грохот басов и сияние стробоскопов, эти два, такие разные, но такие гармоничные, сливались в едином потоке. Ли, словно стихия, неудержимый и яркий, задавал ритм, а Хван, словно нежный цветок, распускался под его напором, находя свою уникальную красоту в каждом движении.       Минхо знал, что таким образом его друг избавляется от всего накопленного стресса, и ни в коем случае не хотел ему препятствовать.       Иногда, когда музыка затихала, и они, тяжело дыша, прислонялись друг к другу, Ли мог пошутить, поддразнивая Хвана за его порой неловкие, но такие милые движения.       — Эй, Хван, ты когда-нибудь слышал про гравитацию? Кажется, она тебя сегодня совсем не любит, а? — говорил он с лукавой ухмылкой, и Хван, краснея, мог лишь отмахнуться.       Друзья Минхо, слыша от Хёнджина, что тот рядом с ним затихает и следует за парнем, как послушный щенок, закатывали глаза так, словно им рассказывали про единорогов, поедающих радугу в волшебной «Мармеландии».       — Да ладно, у него же такое огромное шило в жопе! — примерно так они реагировали, похлопывая Хёнджина по плечу, словно пытаясь развеять его странные выдумки.       А он мог быть тихим.       Рядом с Хёнджином Минхо был чутким и до крайности внимательным, и весь этот паршивый месяц, пока Хван бился над своим «шедевром» для идиотского конкурса, Ли буквально витал в облаках поддержки: подсовывал ему аппетитные вкусняшки, заряжал его ударными дозами энергетиков и осыпал милыми записочками, полными самых нелепых и милых пожеланий, желая удачи.       Удача, как же!       Сам будущий архитектор лишь горько усмехался, нутром чуя, что его проект — это, скорее всего, просто очередная красивая, но никому не нужная картина, отчего было до боли обидно за время, потраченного на энтузиазм, с которым Хёнджин реализовывал свежую идею из головы, думая, что это будет действительно классно. В голове всё равно мерзкий червячок неуверенности шептал о том, что его проект с вероятностью в девяносто девять процентов не пройдёт на следующий этап.       Но упрямство, это его проклятие, всё равно не давало остановиться.                   Полнейшее, возмутительное, совершенно дурацкое упрямство.       За все годы знакомства, Хван, конечно же, практически никогда не говорил старшему о своих переживаниях, не говорил о том, что копилось внутри него буквально месяцами — позволяя лишь в самый переломный момент выплёскивать все свои чувства наружу, пока друг его со всем вниманием мира слушал и успокаивал. И сейчас так же молчал, особенно после того, как к ним в группу вернулся студент из академа, который сразу же завоевал всё внимание окружающих.       Самому Хёнджину на него, честно говоря, было плевать. Совершенно и абсолютно плевать с самой высокой колокольни, если бы тот не начал поддразнивать тихого одногруппника по поводу его проектов: здесь не то, тут не так, а тут что — доску из пинтереста скопировал?       — Ну ты и лох, — проворковал этот идиот-второгодка под едкие смешки одногруппников, спрыгивая с края стола Хвана и нарочито задев его пенал с карандашами. — Сам бы сделал, получил бы свой жалкий балл сверху и блестящее никому не нужное «отлично»!       О, этот вернувшийся из академа — стал самым настоящим генератором проблем для Хёнджина. Ему прямо-таки нравится наблюдать, как у окружающих бомбит, а сам он в это время сидит с ухмылкой, будто только что разгадал тайну упавшего на Эйнштейна яблока. Хёнджин, конечно, терпеливый, как буддистский монах, но даже у него есть предел, а тут ему и правда просто время от времени не хватало всего одного балла, чтобы избавиться от этой назойливой мухи, жужжащей ему в ухо.             И да — все проекты он всегда делал сам.       Но люди, к сожалению, бесконечно тупые, и просто увидев перед собой пример крутого сильного авторитета, слепо следовали за ним.       В школе были задиры, от которых Хвана постоянно оберегал Минхо, и вот теперь — этот кадр. Этот самовлюбленный павлин с блестящими перьями и пустотой вместо мозгов стал центром вселенной для всей группы, а Хёнджин — кто он такой? Просто статист в этом цирке клоунов. Отличник, который, к огромному сожалению, не умеет плести интриги, заигрывать с преподавателями и носить туфли на шпильках, чтобы получать свои проходки на следующие этапы конкурсов.       Было ли Хёнджину обидно?             Конечно.       Рассказал ли он об этом Минхо?             Конечно                   нет.       В таком режиме Хван провёл полгода, и хоть этот придурок его физически не трогал, его подсоски тоже его не трогали, занимаясь какими-то своими крысиными делишками, Хёнджин всё равно ощущал себя отвратительно, понимая, что совершенно ничего не может противопоставить в свою защиту.       А смысл вообще что-то доказывать тем, кто в твоих глазах — пыль под ногами?             Зачем унижаться, вползать на коленях, когда ты и так знаешь, что правда — на твоей стороне?                   И Минхо знает, потому что каждый день наблюдает за всеми стараниями, которые вкладываются в проекты.       Единственное, чего он не знает — это какой ад испытывает Хёнджин, задыхаясь от невозможности высказаться. Потому что Хван прекрасно понимает: стоит ему только заикнуться, как его друг с факультета хореографии тут же взорвется. Минимум — словесная перепалка, которая закончится разбитыми зеркалами, носами и рваной одеждой. Максимум — вызов на стрелку за гаражами, где потребуется не просто скорая, а целый реанимационный батальон. И, скорее всего, не для Минхо.       Надо ли Хёнджину, чтобы его друг пострадал из-за него?             Нет.       Хотя иногда всё равно хотелось сесть рядом, прислониться бочком, удобно устроиться, поджав к себе коленки, и выложить всё, что творится внутри, выложить весь неконтролируемый хаос чувств.       Может, ну её, архитектуру эту?..       Новая мысль, словно яркая вспышка молнии, пронзила сознание Хёнджина: а что, если он пойдет вслед Минхо, туда, куда тот звал младшего ещё там, в старшей школе? Архитектура — это, конечно, здорово, но разве может она подарить ту же страсть, тот же адреналин, что рождается на сцене, когда тело говорит громче любых слов?       Он вспомнил, как однажды, случайно увидев, как Ли танцует на школьном дворе после уроков, почувствовал, как в нем просыпается собственная тяга к движению, к самовыражению, к той самой свободе, которой так не хватало ему, задыхающемуся от невысказанного в своём тёмном подвале, сотканном из страхов и комплексов.       Хёнджин представил себя на сцене, в свете софитов, где каждое движение — это крик души, каждое па — вызов обществу, каждому стереотипу, живущему вокруг. Он уже представлял, как Минхо, наблюдая за ним, сначала как обычно недоверчиво хмурится, а потом, с каждой секундой, всё больше захватывается этой магией, этой энергетикой, которая льется из младшего.       А затем, когда музыка затихнет, Хван повернётся и увидит в глазах друга не разочарование и жалость, а восхищение, гордость, а может быть, даже отблеск той же страсти.       Может, даже отблеск чего-то ещё.       И плевать было на разбитые зеркала, на рваную одежду, даже на потенциальные «стрелки» за гаражами, ведь в танце, в движении, в этом диком, неудержимом потоке чувств, Хёнджин мог бы наконец-то выразить всё то, что таилось внутри.       Возможно, он смог бы выразить и все свои подавленные чувства к Минхо, которые уже давно вышли за рамки дружеских.       Он даже начал представлять себе их дуэт: Минхо, мастер грации и скорости, и Хёнджин, воплощение необузданной силы и эмоций. Они бы покорили сцену, они бы взорвали танцевальный мир, их выступления стали бы легендой! Ах, как же это было заманчиво, как же это казалось… чертовски правильным. Архитектура могла подождать, а мир танца жаждал заполучить своего нового героя.       — А может, к нам перейдешь, а? — как-то в шутку предложил пожилой хореограф, который руководил группой Минхо, наблюдая, как Хван, словно заведенный, выдавал идеально исполненный кавер в пустом зале, отражаясь в гигантских зеркалах. Хёнджин от удивления даже рта открыть не смог. А профессор, знай себе, похлопал парня по вспотевшему плечу, пообещав не проболтаться Минхо, что будущий архитектор опять явился сюда после занятий, никого не предупредив.       — Просто знай, что тут тебе были бы рады.

      Рады.

      Да кто бы мог подумать, что пыльные чертежи и скучные расчеты могут быть так легко забыты, когда в воздухе витает музыка, а тело само собой начинает двигаться в ритм? Хёнджин, будучи человеком глубоко творческим и, чего уж там, немного импульсивным, начал ощущать, как стены его кабинета сжимаются, а душа рвется наружу, навстречу танцполу. Архитектура? Она, конечно, давала структуру, но где же в ней душа, где этот дикий, неукротимый порыв, который заставлял его сердце биться чаще?              Но Хёнджин, этот юный гений архитектуры, был заперт в золотой клетке ожиданий. Он мог чертить линии, которые завораживали, создавать формы, которые заставляли замереть, но где была радость? Где был тот трепет, который должен был наполнять сердце художника, когда он творит? Её не было. Была только изнуряющая рутина, бесконечная погоня за идеалом, который, казалось, ускользал с каждой новой линией.       А вокруг него — мир, который, словно стая голодных стервятников, норовил ущипнуть и растерзать. «Тебе здесь не место!» — кричали они, эти диванные критики, эти диванные архитекторы, которые, вероятно, сами ни разу в жизни толком ничего не построили, кроме своего собственного мнения. Они смели обесценивать его годы упорного труда, его бессонные ночи, его тайные танцы под покровом темноты вместе с Минхо — всё это ради чего? Ради того, чтобы в один прекрасный день кто-то сказал: «Извини, но ты не вписываешься в нашу идеальную схему».       Хван сжал кулаки и впился ногтями с нежную кожу ладоней. Он не собирался никому ничего доказывать, не хотел играть по чужим правилам, не хотел вписываться в рамки чьих-то амбиций. Он просто хотел заниматься тем, что любил, и получать от этого удовольствие.       Но, похоже, в этом мире, полном предрассудков и узколобости, для такой чистой, незамутнённой радости просто уже не оставалось места.       Жизнь Хёнджина была похожа на тщательно разработанный чертеж, где каждый штрих был продиктован ожиданиями родителей. Архитектурный институт — вот куда ему суждено было попасть, и никаких «если» или «но». Но там, где родители видели чертежи и расчеты, Хёнджин слышал ритм.       И этот ритм не давал ему покоя.             Потому что его ритмом был Минхо.                   Во всех смыслах слова: начиная от тихого постукивания пальцами, заканчивания влиянием на ритм сердца младшего.       Его друг, этот очаровательный бунтарь с безумной искрой в глазах, был тем ключом, который открывал тайную дверь в мир, где чернила сменялись блеском лампочек, а строгие линии — плавными движениями. Вечерний парк становился их импровизированной сценой, а комната друга — настоящей студией, где страсть к танцам разгоралась ярче любого камина. Каждый тайный танец был маленькой победой над строго выстроенной рутиной, глотком свободы, пропитанной потом и самым настоящим чувством экстрима.       Родители Хёнджина не любили Минхо и запрещали сыну с ним общаться.             Хёнджин любил Минхо, и скорее бы умер, чем потерял бы его.       Представьте себе: Хёнджин, этот будущий архитектор, ловко уворачивается от родительских взглядов, лишь бы оказаться в объятиях музыки, в скобках в объятиях Минхо, пока его родители, уверенные в доблестных занятиях над учебниками, и не подозревают, что их сын в этот момент покоряет танцпол, который мог быть совершенно где угодно — от пыльного чердака до залитой лунным светом поляны.       Это была игра в прятки с самим собой, где главный приз — не первое место, а чистая, ничем не оскверненная радость, пока под пристальным взором родителей он готовился, рисовал, чертил, вдохновлялся прекрасным на ежедневной основе, как в аду, совершенно не чувствуя от этого никаких положительных эмоций.       Но даже если и так, как смели окружающие внушать, что ему тут не место?             Как смели обнулять его годы подготовки и годы, проведённые за оттачиванием мастерства?       Хёнджин не хотел ничего никому доказывать, и имел на это полное право.             Он просто хотел радоваться тому, что он делает, только злые мусорные крысы хотели дать понять, что в этом мире для него места уже нет.       Хван хотел всего лишь честной и непредвзятой оценки его работы для конкурса — ничего более. Он ведь не просит он ни золотых гор, ни олимпийских медалей. Требует лишь маленькой, но такой важной вещицы — честной оценки. Чтобы не по блату, не по дружбе, а по заслугам. Чтобы судьи, посмотрели на его проект свежим, незамутненным взглядом, как на первое свидание — с волнением и предвкушением.       — Джинни, с тобой всё в порядке? — тихо, словно боясь спугнуть хрупкое равновесие, спросил Минхо, плюхаясь рядом с другом на диван. — Что-то случилось?       Хван смотрел в одну точку, не зная, как рассказать о своей неудаче, как поделиться тем, что ты, блять, просто ёбанный лох. На деле младший был донельзя благодарен за то, что Ли не влетел в их квартиру в своей привычной шумной манере, осыпая друга преждевременными поздравлениями.       Потому что он верил.             А он, Хёнджин, эту веру растоптал.       — Мы… может просто немного посидеть ещё в тишине? — неуверенно спросил младший, подтягивая чуть ближе к своей груди обнажённые коленки. — Пожалуйста?       Минхо лишь кивнул, протягивая свою ладонь, словно приглашая на танец. Секунда, замершая на кончике языка, и вот уже пальцы Хёнджина, поначалу робко, а затем всё смелее, вплетаются в тёплые, узелковые пальцы друга. А другой рукой он, как бы невзначай, потирал свои ступни сквозь пушистые шерстяные носочки — его конечности, как два вечно мерзнущих «айсберга», даже летом норовили превратиться в ледышки, несмотря на окружающее тепло.       Может, к чёрту это всё? К чёрту профессора с его подлизами, к чёрту этого придурка из академа с его подсосками.       К чёрту эти ненужные чувства к сидящему рядом прекрасному парню, который осторожно поглаживал костяшки пальцев, ничего не ожидая взамен, потому то знал, что вероятность того, что Хван вообще начнёт говорить сейчас была практически равна нулю.       Минхо сидел и не отводил взгляда от лица Хёнджина, словно пытался прочитать все его мысли, хотя тот и старался изо всех сил держать оборону. В глазах младшего плескалась такая отчаянная тоска, что у Минхо непроизвольно сжималось сердце. Он знал, что Хёнджин не из тех, кто разбрасывается словами, особенно такими, что требуют откровенности. Но сейчас… сейчас он видел, как его друг борется с самим собой, и эта борьба даётся ему крайне непросто.       «Неужели он думает, что я не вижу, как ему тяжело?» — крутилось в голове у Минхо, пока он сжимал пальцы Хёнджина чуть крепче.       Ли чувствовал, как сквозь пальцы Хвана просачивается какая-то нервная энергия, словно тот пытался убежать от самого себя, от своих мыслей и от своей жизни, даже не двигаясь с места.       — Не бойся, — голос Минхо прозвучал как ласковое прикосновение. — Я всё равно никуда от тебя не денусь. Ты же знаешь, что я как старый, преданный пёс, привязанный к твоей персоне. Только, к счастью, без слюней и лая.       Хёнджин невольно ухмыльнулся. Минхо всегда умел вытащить его из этого болота самокопания — одним своим присутствием, одним словом, одной дурацкой шуткой. Он едва сжал пальцы Ли в ответ, будто пытаясь передать всю гамму своих противоречивых чувств. Благодарность, стыд, и… да, то самое, нелепое, неуместное чувство, которое он так старательно пытался похоронить годами.       — Ты знаешь, — продолжил Минхо чуть более задумчивым голосом. — Иногда мне кажется, что мы, люди, похожи на неуклюжих пингвинов. Пытаемся что-то важное сделать, а получается смешно и нелепо. Но главное ведь не в этом, правда? Главное — что мы пробуем.       — Мой проект не приняли, — раздался шёпот, который был вытолкнут с воздухом из лёгких с огромным трудом. — Они взяли практически всю мою группу, а меня нет…       Комната наполнилась тишиной, такой густой, что её можно было резать ножом, и в этой оглушительной пустоте раздался тихий, надломленный всхлип. Минхо никак не мог вспомнить, когда в последний раз видел друга, тихо рыдающего на его глазах. Может, на выпускном? Или в школе, когда тот одноклассник, пидарас такой, разбил новенькую игровую консоль, подаренную Хвану на день рождения, когда швырнул его рюкзак через пролёт лестницы?       Вид дрожащих, сотрясающихся от слёз плеч уничтожал Ли изнутри.       — Они идиоты? — прошептал Минхо, подсаживаясь чуть ближе к трясующемуся комочку. — Ты скажи ещё, что взяли того придурка, который полгода назад к вам при…       — Д-да, его взяли… — еле слышно прозвучал ответ.       — Мда-а-а… Слушай, но ведь ты сам понимаешь: если в такой конкурс берут такого «кадра», то сам конкурс уже давно пробил все мыслимые и немыслимые днища! Ты гораздо выше этого, выше всех этих, кто только и умеет, что отгрызать себе место под солнцем, унижая других. Это всё равно что наградить лягушку медалью за лучший полёт на Марс.       — Х-хён…       — Они тебя променяли на… на что?! На того, кто умеет только жаловаться и делать вид, что работает?! Это как если бы Калабрезе, тот великий художник, вместо своих шедевров рисовал бы каракули на стене туалета!              — Может ты имел в виду Камуччини? — захихикал Хёнджин над пылкой попыткой Ли в искусствоведение.       — Да как-то похер, я вообще-то имел в виду сорт брокколи, — он сделал паузу, позволяя этой едкой аналогии проникнуть в душу друга. Затем, понизив голос до бархатного шёпота, продолжил. — Посмотри на ситуацию с другой стороны: им просто не хватило смелости признать твой гений и они испугались твоей оригинальности, твоих нетривиальных идей, которые перевернули бы их ахуенно унылый мир с ног на голову! Так что, считай, ты выиграл, поздравляю! Ты проиграл конкурс на пробивание дна и не попал в это болото посредственности, куда взяли таких вот…       — Выиграл? — переспросил Хёнджин полным недоверия голосом. — Меня же отвергли! Мой проект не взяли!       — Ну разумеется, выиграл! — воскликнул Ли, лучезарно улыбаясь. — Разве не видишь? Твоё прекрасное имя не будет стоять рядом с позорниками, потому что тебя попросту не смогли оценить по достоинству. Это как если бы Моне предложили нарисовать дорожный знак. Его бы, конечно, забраковали, сказав: «Нам нужен обычный кирпично-красный круг, а не какая-то там размытая мазня!» И что, Моне от этого стал менее гениальным? Да ни за что! Его искусство просто оказалось бы слишком ярким для их тусклых глаз.       — То есть, по-твоему, меня отвергли, потому что я слишком хорош? — в глазах Хёнджина мелькнул слабый огонёк новой надежды, смешанной с лёгким недоумением. — Как-то… не сильно верится.       Ли, подталкивая Хёнджина локтем, побудил того слегка изменить позу на их любимом обшарпанном, но удивительно удобном кожаном диване, который повидал на своем веку больше, чем некоторые историки — от бурных танцев под поп-музыку до тихих вечерних разговоров, — уютно проминался под их весом, словно уже тысячу раз запомнил каждый изгиб задниц обоих парней, а солнечный луч, пробившись сквозь покрытое пылью окно, игриво скользил по их волосам, выхватывая из полумрака блеск непокорных прядей Хёнджина и мягкий, бархатный оттенок волос Ли.       — Ты думал, я не в курсе, о чем они там трепались? Ох, как ты ошибаешься, — прохрипел Минхо, кладя ладонь на обнажённую коленку парня. — И если ты решил, что они просто так отстали, поверив в твою невинность, то опять пальцем в небо!       Хван, превозмогая желание утонуть в собственных слезах, поднял взгляд, стараясь изо всех сил проморгаться, чтобы сквозь пелену слёз рассмотреть выражение лица сидящего рядом студента с хореографического.       — И, кстати, если ты полагал, что я не в курсе твоих чувств ко мне… то тут у меня для тебя, дорогой ты мой будущий архитектор, просто бомбические новости! — Ли, словно дирижер, нежно повел рукой с колена в волосы сидящего, крошечными, но оттого не менее ласковыми движениями смахивая влагу с его щек. — Потому что ты и тут, мой будущий парень, глубоко заблуждаешься!       Хёнджин всхлипнул, его пальцы вцепились в ладонь Минхо с такой силой, будто он боялся, что тот сейчас испарится.       — И знаешь что самое веселое? — прошептал Ли, наклоняясь так близко, что их дыхание смешалось. — Это взаимно. Ты хоть догадывался об этом?       — Взаимно? — этот вопрос сорвался с губ Хёнджина едва слышным шёпотом, почти таким же тонким, как и нить доверия, на которой висели их отношения.       Он не смел верить, не смел даже надеяться, что это не очередной болезненный розыгрыш судьбы. Глаза Минхо, темные и глубокие, как ночное небо, казалось, отражали всё его отчаяние и невысказанные слова, которые Хёнджин боялся произнести вслух сильнее, чем новость о конкурсе. Минхо лишь усмехнулся.       — Ты думал, что я слепой и не видел, как ты на меня пялишься на каждой твоей презентации, когда находил меня в толпе, как подпрыгиваешь на месте, когда я прохожу мимо, и как пытаешься выглядеть самым «архитектурным» архитектором на Земле, когда я смотрю на твои работы. Думал, я не замечаю, как ты краснеешь, словно переспелый помидор, когда мы пересекаемся в коридоре?       — Ну, звучит так, словно мой план «великого мастера маскировки» провалился по всем фронтах, да? — прошептал Хван дрожащим от переполняющих эмоций голосом.       — А то! Думал, что я поверю в то, что ты меня просто так на свидания звал, прикрываясь прогулками, архитектор мой несчастный? Или, может, тебе просто нравилось наблюдать, как я схожу с ума, когда ты находишься так… так близко ко мне? Нет, мой дорогой, это была чисто стратегическая операция с элементами глубокой личной симпатии, плавно перетекающей в… ну, ты понял.       Хёнджин тихонько рассмеялся сквозь слезы и под эмоциями его пальцы слегка ослабили хватку, но не отпустили ладонь Минхо. Казалось, он наконец-то выдохнул воздух, который, как он думал, навсегда застрял в его груди.       — Ты… ты самый странный человек, которого я когда-либо встречал. Но, знаешь… мне это нравится.       — О, ты, конечно, видел многое, но еще не видел и половины моих странностей, — подмигнул Минхо, притягивая Хёнджина ближе. — Но если ты хочешь их узнать, придется потерпеть и, для начала, официально стать моим парнем. Удобно устроился? Потому что сейчас будет жарко. Готов услышать, как сильно я в тебя втрескался по уши, мой будущий покоритель небоскребов?       Хёнджин закивал головой, не в силах произнести и звука от резко нахлынувших эмоций.       — Ну, начнем тогда, — Минхо придвинулся еще ближе и его тёплое дыхание коснулось влажной щеки Хёнджина, вызывая целую волну мурашек. — Когда ты впервые показал мне свои простенькие чертежи, там, ещё в средней школе, такие безупречные, такие… твои. Я понял, что хочу не просто любоваться ими. Я захотел увидеть, как ты создаешь шедевры, как под твоими пальцами оживают линии, как твой ум строит не просто здания, а целые миры. И чем больше я тебя видел, тем больше понимал, что мои чувства к тебе… строились не на общем впечатлении. Они строились на восхищении. На искреннем, до дрожи, восхищении.       Хёнджин не мог отвести взгляда от глаз Минхо, едва мог дышать, ощущая, как будто его сердце вот-вот выпрыгнет из груди и отправится в захватывающий вояж по орбите, вслед за очередной падающей звездой. Эти слова, эти искренние, пронзительные слова Минхо, были как самые лучшие краски, которыми он мог бы нарисовать самую фантастическую картину. Они оживляли его, вдохновляли, заставляли забыть обо всех чертежах и планах, кроме одного — плана завоевания этого самого Минхо.       — Твои пальцы… они не просто создают здания, они ткут магию, — прошептал Ли, касаясь носом кончика мочки уха.       — Восхищение? Ты… я тебя восхищаю? Я думал, ты считаешь меня занудой, копающимся в цифрах и формулах.       — Занудой? — Минхо издал смешок, похожий на звон колокольчиков. — Ты самый страстный и увлеченный человек, которого я знаю! Ты хоть знал, что твои глаза загораются, когда ты говоришь о своих проектах! Как я мог не втрескаться в эту искру? Как мог не захотеть быть тем, кто заставляет эту искру разгораться еще ярче? Ты строишь будущее, мой дорогой, а я… я просто хочу быть его частью. И, признаться честно, мне очень нравится наблюдать, как ты краснеешь. Это… это тоже своего рода искусство.       — Знаешь, ты заставляешь меня чувствовать себя… другим, — прошептал Хёнджин, прижимаясь к Минхо. — Будто я могу всё…       — Это потому, что ты и есть больше, чем ты думаешь, и ты действительно можешь всё. Так что пошли нахуй всех крыс в своём окружении, потому что они не достойны даже быть съеденными такой кисой, как ты, — Минхо нежно погладил его по спине. — Лучше я тебя съем.       Минхо осторожно притянул Хёнджина к себе. Его пальцы, длинные и гибкие, ласково коснулись подбородка Хёнджина, приподняв его заплаканное лицо. Подарив парню нежную улыбку, Ли медленно, но уверенно усадил Хёнджина к себе на колени. Хёнджин, словно самая послушная в мире кошка, устроился на теплых бедрах Минхо, ощущая, как его собственное сердце замирает от предвкушения. Он утонул в объятиях своего возлюбленного, чувствуя себя в полной безопасности.       — Готов к следующему этапу нашей… стратегической операции? Я бы предложил начать с чего-нибудь менее масштабного, чем небоскреб. Может, с… поцелуя? Это ведь тоже своего рода строительство, верно? Только строишь ты не здания, а моменты. И я хочу построить с тобой целую вечность таких моментов.       Ведь что такое жизнь, если не бесконечный проект строительства самого себя, своих отношений, своего счастья? Что лучше: собрать пыльную награду за виртуозное исполнение чужих правил, или завоевать сердце того, кто казался недосягаемой звездой, превратив статус «просто друг» в нечто гораздо более драгоценное? Вопрос риторический, не так ли? Настоящая победа — это не место на пьедестале, а возможность разделить с кем-то самый ценный ресурс — время, превращая его в драгоценное золото воспоминаний.       Разве не забавно, как иногда мы гонимся за глобальными свершениями, забывая о том, что настоящее сокровище — в мелочах? В той искре, что проскакивает при случайном прикосновении, в том взгляде, который говорит больше тысячи слов. А что лучше: пытаться доказать всему миру, какая ты звезда, или просто светить для одного человека, который и так знает, что ты — солнце?       Что лучше: сидеть и убиваться из-за того, что не взяли куда-то, где ты и так понимал, что девяносто девять процентов ты не пройдешь, либо позволять самым желанным губам нежно целовать твои, растворяясь в этих ощущениях? Какому архитектору не снится построить нечто грандиозное, что будет поражать воображение?       И ведь поцелуй — это не просто строительство, это архитектурный шедевр, где каждая доля секунды — кирпичик, каждая улыбка — фундамент, а каждый взгляд — витраж, сияющий тысячами оттенков. Это не небоскреб, который упирается в небеса, это целый мир, который открывается перед глазами, мир, где нет границ и где единственное, что имеет значение, — это биение двух сердец в унисон. Неужели можно найти что-то более величественное, чем эта мимолетная, в масштабах вселенной, но такая всеобъемлющая гармония?       Что лучше: плыть по течению, или следовать зову сердца и делать вещи, которые ты действительно хотел бы?       — М-может, мне стоит перевестись к тебе на хореографию?       — Всё, что угодно, лишь бы ты был в комфорте, — прошептал Минхо, приближаясь к Хёнджину.       Едва коснувшись Хёнджина, его губы, словно два лепестка, раскрылись навстречу, и в этот миг время замерло, уступив место тихой вечности. Каждый мимолетный вздох, каждый трепет ресниц, каждая дрожь в кончиках пальцев — всё кричало о чём-то большем, чем просто физическое касание.       О чём-то большем, чем просто о поцелуе.       Минхо, с глазами, полными такого обожания, что можно было бы осветить целый город, казалось, видел в Хёнджине не просто друга, не просто возлюбленного, а целую, необъятную вселенную, которую он, окрылённый, только-только начинал исследовать. Его губы были подобны невесомым крыльям бабочки, порхающим по коже, оставляя за собой дорожку из мурашек и светящихся искр. Ли чувствовал, как его собственное сердце бьется в бешеном ритме, готовое вырваться из груди и устремиться прямо к Хёнджину, чтобы слиться с ним воедино.       И вот, когда воздух вокруг них заискрился от такой накопленной, такой взрывной энергии, что диван, кажется, вот-вот готов был взлететь к звёздам, словно ракета на орбиту любви, они, тяжело дыша, оторвались друг от друга, оставив после себя лишь лёгкое затуманенное счастье.       — Я верю в тебя, потому что моя вера — это твоё персональное топливо для покорения галактик.             Лёгкий, как пёрышко, поцелуй в лоб.       — Ты справишься с любой задачей, ведь тебе подвластен весь этот невероятный, танцующий перед тобой мир.             Забавный, озорной чмок приземлился на самый кончик носа.              — Я тобой безмерно горжусь. Ты — моё личное солнечное затмение, восхитительное и захватывающее.                          Чувственный, еле уловимый поцелуй в губы.       — И давай пошлём всех к чёрту, потому что там, где твои мечты, нет места для скучных стереотипных правил.       Минхо, подобно юркому колибри, которое только что обнаружило самый сладкий нектар на свете, не мог остановиться. Его губы, эти маленькие, предательски нежные оборванцы, продолжали свой партизанский рейд по Хёнджину, заставляя того вздрагивать от смеси удовольствия и лёгкой паники.       — Т-ты… ты как будто… как будто не только моё сердце украл, а теперь ещё и мои лёгкие! — задыхаясь, прохрипел Хван, пытаясь отвоевать хоть глоток воздуха, но Минхо лишь ухмыльнулся, словно хитрый и донельзя довольный кот.       Каждый новый поцелуй был как маленький взрыв — то нежный, как первый весенний цветок, то страстный, как летняя гроза. Минхо, казалось, нашёл в лице Хёнджина карту сокровищ, и теперь он с упоением исследовал её, не заботясь о направлении, лишь бы оно вело всё дальше в этот неизведанный рай.       Диван, не в силах выдержать этот натиск эмоций, тихонько вздыхал, словно старый, мудрый наблюдатель, который повидал всякое, но такого, пожалуй, ещё не случалось. Он чувствовал, как вибрации этого безбашенного романа сотрясают его пружины, и, возможно, если бы он мог, он бы тоже начал подпевать этой бурной мелодии любви.       — Осторожнее, вы скоро сломаете меня! — тихонько шептала обивка, но кто её слушал?       И вот, когда оба уткнулись друг в друга, задыхаясь и смеясь, словно только что пробежали марафон по радуге, Минхо, сверкнув глазами, прошептал:       — Знаешь, мне кажется, мы только что открыли новую планету. Назовем её… Хёнхо.       Хёнджин, уже готовый провалиться в объятия Морфея, лишь тихо застонал в ответ, ощущая, как его всё ещё бьющееся сердце подпевает этой новой, прекрасной вселенной.

      Зачем нужен весь этот шумный, суетливый мир, не готовый принять тебя таким, какой ты есть, когда есть целый личный космос, переполненный верой, существующий только для тебя одного?