Падшие небеса

Она сидела на своём обычном месте. В третьем ряду, у окна, откуда открывался вид на Чёрное озеро — серое, тяжёлое, покрытое рябью, которую ветер гнал от дальнего берега к замку. Декабрь только начался, зима ещё не вступала в полную силу, но озеро уже дышало холодом. Вода казалась густой, почти маслянистой, и в ней отражалось небо. На том берегу, у самой кромки леса, лежал белый, похожий на соль, иней. Но сегодня она не смотрела в окно. Она смотрела на него. Он стоял у доски, как всегда — спокойный, немного отстранённый, с мелом в руке. Его длинные белые волосы были стянуты в низкий хвост, на нём была тёмно-синяя мантия, которую она видела уже сотню раз. Ничего необычного не было: тот же голос, та же манера говорить. Тихо, но так, что слышно каждое слово. Но она думала о нём и не могла перестать. Профессор Дельрей за такое короткое время стал настоящим любимчиком многих студентов. Его уроки всегда были интересны, домашние задания не были банальными, он никогда не задавал какое-нибудь эссе или скучный доклад. Он вписался в Хогвартс волшебным образом. По-настоящему идеально. Всем нравилась его манера речи, его преподавательский уровень, многим даже действительно понравился его предмет. Но теперь, когда она смотрела на него, воспоминания вчерашнего вечера, после того, как она побывала в омуте памяти, сами воспроизводились в голове: Тогда она не сразу поняла, что плачет. Слёзы текли сами — не горькие, не громкие, а тихие, бесконечные, как дождь за окном. Она стояла, глядя на чашу, и не вытирала лицо. Не могла. Руки висели вдоль тела, тяжёлые, как свинцовые. Она видела родителей. Живых. Смеющихся. Они пили чай, шутили, обнимали какого-то человека. Мужчину. Молодого. Светловолосого. Его лица она не разглядела — воспоминание было его глазами, она смотрела на мир через его взгляд, видела его руки, чувствовала его дыхание. Она видела войну. Видела погибших, пострадавших. Видела… — Зачем вы мне это показали? — спросила Гермиона, не поднимая головы. Голос прозвучал глухо, будто из-под воды. Дамблдор стоял у окна спиной к ней, глядя на тёмное небо. Его руки были сцеплены за спиной. Гермионе казалось, что всё началось буквально вчера. Будто ещё вчера по школе прошёлся слух про новый предмет, а они с Джинни гадали, почему его так экстренно вводят. Потом был профессор Дельрей, его очарование окорило всю женскую половину школы, в том числе и Гермиону. Он симпатизировал ей, как преподаватель, который вносил в их жизнь какие-то яркие краски, интересные факты, которые даже не были просто фактами. Он рассказывал им о том, что переворачивало полностью всё их представление о Магическом мире. Он убеждал их в том, во что она всё ещё не могла поверить… и именно этим он всем нравился. Ей нравился новый предмет. Вернее ей больше нравилось то, как интересно было разгадывать тайны нового предмета: сидеть в библиотеке в поисках подходящих книг, получить разрешение на доступ в Запретную часть библиотеки и подержать в руке те книги, которые не держал никто с её курса. Никто кроме неё и Драко Малфоя. Гермионе правда всё это нравилось. Она никогда не поддерживала странные сплетни про профессора, всегда спорила со всеми и убеждала их в обратном… Но сегодня она смотрела на него иначе. Он был там. Был в том воспоминании, которое полностью выбило её из колеи. Гермиона сглотнула и всё ещё всматривалась в его лицо, пока он объяснял очередную тему. — Я не смог её спасти, — голос профессора Дельрея дрожал. — Я опоздал. Снова. Дамблдор взял его за плечи и помог сесть. Гермиона смотрела на это, едва узнавая в этом человеке их нового профессора. Вокруг летал туман, всё горело, его лицо было грязным, но она узнала его. Она узнала его по этим глазам. — Ты жив. Это главное. Мы не могли ничего сделать, ты же знаешь. — Главное — это она, — ОН посмотрел на директора, и в его глазах была такая боль, что Гермионе стало нечем дышать. — Если с ней снова… если она снова умрёт… Я больше ничего не смогу сделать. Её силы меньше, она слабеет, каждый раз может быть последним, вы понимаете? Его глаза разных оттенков с яростью смотрели на Дамблдора. Гермиона сжала перо так сильно, что оно хрустнуло. Она не заметила, как перестала дышать. Её взгляд был прикован к его рукам, длинным пальцам, которыми он держал книгу. Воспоминание из омута вспыхнуло перед глазами с такой силой, что на секунду она перестала видеть класс. Дым, крики чужих людей, пока они с Дамблдором о ком-то говорили — все эти звуки всё ещё гудели у неё в ушах. Он лежал посреди разрушенной улицы, он был там, это воспоминание показал ей директор Хогвартса. Значит, у него были причины показывать это. Но Гермиона всё ещё не могла поверить. Ей казалось, что это чья-то злая шутка, её галлюцинации или очередной сон. Как профессор Дельрей мог быть там? Как он мог говорить с Дамблдором, более молодым чем сейчас, а сам выглядеть точно также? Как вообще всё это было возможно? — Обещайте мне, — произнёс Дельрей, хватая Дамблдора за руку. Он смотрел грустно, но уверенно, ожидая ответа. — Обещаю. Гермиона моргнула. Класс вернулся на место. Дельрей писал что-то — кажется, руны, которых она не узнавала, хотя должна была. Сегодня она не могла сосредоточиться. В голове было пусто и шумно одновременно, как будто кто-то включал радио на полную громкость, а потом резко выключал, потом снова включал и выключал, снова, снова, снова… — Сегодня мы повторяем тему о древних артефактах, которые использовались для хранения памяти. Кто может назвать хотя бы один? Рука Гермионы не поднялась. Она знала ответ. Знала ещё до того, как Дельрей задал вопрос. Но слова застряли в горле, потому что перед глазами снова вспыхнула картина. Её кухня. Мама режет пирог, папа наливает чай, а за столом сидит он — профессор Дельрей. Она не видела его лица, воспоминание было его глазами, и всё, что она могла видеть, это своих же родителей его взглядом. Но теперь она знала, чьи это руки. Чей это голос, когда он говорил: «Я не дам вас в обиду. Клянусь». И голос Дамблдора, говорящего тихо, будто ничего не произошло: — Я показал вам это, чтобы вы знали, что… — ответил он не оборачиваясь, — ваши родители были не одни. — Я знаю, что они были не одни! — Гермиона подняла голову, и в её глазах блеснуло что-то похожее на злость. — У них были друзья. Коллеги. Соседи! Я не понимаю, зачем было показывать мне какого-то незнакомца, который пришёл на ужин и… — Он не был незнакомцем, — тихо сказал Дамблдор. — Для них. — А для меня? Дамблдор не ответил. Только посмотрел на неё — долгим, тяжёлым взглядом. — Я знаю, кто это. — Знаете? — Знаю. Я знаю, что он здесь, в Хогвартсе. Но я не понимаю… не понимаю, как такое может быть? Он был там, вы были моложе, а он был такой же, как и сейчас. Как такое может быть? Из воспоминаний её выдернул этот голос. Голос профессора Дельрея: — Мисс Паркинсон? — сказал он таким же голосом, как и в её воспоминаниях. — Артефакты памяти, — ответила Пенси, не поднимая глаз. — Омут памяти. Хранители воспоминаний. Медальоны, в которые заключали важные события, чтобы передать потомкам. — Верно, — кивнул он. — Очень верно. Вы, как всегда, подготовлены. В его голосе не было насмешки, только тихое одобрение. Гермиона опустила взгляд на парту. Пальцы дрожали. Она сжала их в кулак, но дрожь не проходила. Рядом сидевший Гарри бросил на её руки быстрый взгляд. Он заметил. Заметил, что с ней что-то не так. Ей нужно было срочно успокоиться и сделать вид… Притвориться, что всё нормально. Не хорошо, а хотя бы просто нормально… — Гермиона? — голос Гарри прозвучал тихо, шёпотом, но она вздрогнула, будто он закричал. — Что происходит? Чем я могу помочь? Она не знала, что ему ответить, слова застряли в горле. Перед глазами вспыхнула картинка той ночи, когда она вышла из кабинета Дамблдора. Они ждали её в коридоре. Гарри и Джинни. Стояли, прижавшись друг другу, их лица были бледными, встревоженными. Спрашивали её, что она узнала, о чём они говорили. Говорили, что она очень долго, что они ужасно переживали и думали уже сами идти к Дамблдору. Она смотрела на них и не могла говорить. Гермиона просто физически не могла даже открыть рот — слова закончились, в голове всё ещё играли увиденные картинки её родителей, живых, родных. Когда она попыталась что-то им сказать, из горла вырвался только странный звук, похожий на всхлип. А потом слёзы. Не тихие, не сдержанные — настоящие, горькие, текущие по щекам, не спрашивая разрешения. Вместо всех слов она просто упала в их объятия, и стояла там, рыдая, долгое время. Они сказали, что ничего страшного, что она сможет рассказать позже, когда придёт в себя. Гарри практически молчал. Гермиона моргнула. Гарри всё ещё сидел и смотрел на неё. — Я справляюсь, — сказала она, голос прозвучал ровно. — Просто… я снова почти не спала. Просто устала немного. Гарри хотел что-то сказать, но передумал, лишь кивнул и отвернулся. Через мгновение его рука коснулась её колена под партой, нежно, аккуратно. Жест, который должен был её поддержать, сказать: «Я рядом. Ты не одна». Она смотрела на его пальцы, на то, как они лежат на её колене… и поняла, что устала. Устала притворяться, что всё нормально. Притворяться, что его рука на её колене — это то, что ей нужно. Гермиона отодвинула ногу, скидывая его руку со своего колена. Его ладонь повисла в воздухе, а потом опустилась на его собственную ногу. Гарри ничего не сказал. И она была ему за это благодарна. Она снова вернулась к себе, в свою голову, в свои мысли. Голос Дамблдора вновь ворвался в её воспоминаниях, полностью отрезая её от настоящего времени. В ответ на её множественные, достаточно нервные вопросы, он сказал то, что она так не хотела услышать: — Я не могу вам этого объяснить. Не сейчас. — Почему? — Потому что вы ещё не готовы. Гермиона почувствовала, как внутри закипает раздражение. — Все говорят мне, что я не готова, — сказала она, и голос её задрожал. — Всю. Мою. Жизнь. Но я хочу знать. Я хочу понимать, что происходит с моими снами. Почему я вижу то, чего не должно быть. Почему мне кажется, что я слышу голоса. Что произошло с моими родителями… — Касаемо ваших снов… — тихо сказал Дамблдор. — Вы должны не сопротивляться. — Как? — Просто продолжайте видеть их. Не пытайтесь забыть. И однажды — вы поймёте. Гермиона хотела спросить ещё. О том, что она застыла в библиотеке. О том, что она не могла дышать. О том, что ей казалось, будто она проваливается куда-то. Но в горле стоял ком, и она не могла выдавить ни звука. Сейчас, в настоящем, она смотрела не него. На Дельрея. Не отводя взгляда, просто смотрела на его лицо, на светлые волосы, на маленькие морщинки. Он повернулся и что-то рассказывал, её взгляд скользил по его спине, плечам, рукам, державшим книгу. Также, возможно, он держал чашку чая за её столом, когда ей было пять. Пока она спала на втором этаже своего дома. Теми же руками он делал ей её амулет? Он стоял у своего стола и не оборачивался несколько секунд — может, ждал, что она заговорит первой? Потом он повернулся. Его разноцветные глаза посмотрели прямо на неё. — Мисс Грейнджер, — его голос был мягким, почти шелковистым. — Вы что-то хотели? Она моргнула. Класс вдруг обрёл чёткость. Парты, окна, за которыми серело небо, стулья, на которых только что сидели её однокурсники… и она. Одна. Урок уже был закончен, все ушли, и в классе остались только они вдвоём. Она осталась тут сидеть, как сумасшедшая, вцепившись пальцами в край парты, и смотрела на человека, которого больше не узнавала. Гермиона не знала, что сказать. Не знала, что первое спрашивать, да и вообще не знала… нужно ли было спрашивать? Она закрыла глаза и снова услышала голос Дамблдора: — Река не пытается замедлить своё течение, мисс Грейнджер. Она просто несёт воды туда, куда ведёт русло. Если камень преграждает путь, река огибает его. Если обрыв, она падает водопадом. Но она не стоит на месте. Страх не в том, чтобы упасть. Страх в том, чтобы застыть и превратиться в болото. Дамблдор помолчал. — Вы не камень и не болото. Вы вода. Просто позвольте себе течь, без карты, без вёсел, без страха перед порогами. Иногда единственный способ не утонуть — это перестать грести. Он повернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. «Позвольте себе течь». Она не знала, что это значит. Но Гермиона просто кивнула и вышла. Горгулья отступила в сторону, пропуская её. В коридоре было темно и холодно. Гермиона открыла глаза и уставилась на Дельрея, словно видела его впервые. Вдруг страх скован горло. Потому что если она спросит… он ей ответит, и она узнает правду. Возможно, Дамблдор рассказал ей это не просто так — может быть, он хотел предостеречь её? Не для того, чтобы она действовала, а просто для того, чтобы знала. — Мисс Грейнджер? — он сделал шаг к ней. — Вы меня слышите? — Да, — ответила она, голос прозвучал предательски хрипло. — Извините, я задумалась. Много учёбы… и я… — Мисс Грейнджер, — он сделал ещё шаг ближе, и она почувствовала запах старой бумаги и чего-то ещё — сладковатого, незнакомого, — если вам нужна помощь… — Мне не нужна помощь, — перебила она, и голос её дрогнул. Как же ей надоело слышать эту фразу. Все предлагали помощь, но никто не мог помочь. Это злило её. Она встала, схватила сумку, почти опрокинув стул. — Мне пора. — Гермиона. Она замерла. Он назвал её по имени. Не «Мисс Грейнджер» — по имени. Так, как называют тех, кого знают давно. Тех, кто не является просто учеником в Хогвартсе. — Что бы вы ни увидели, — сказал он, и в его голосе не было обычной профессорской отстранённости, — помните: не всё, что выглядит правдой, ею является. И не всё, что кажется ложью, обманывает. Она не смотрела на него, не оборачивалась, но и двинуться тоже не могла. Кто он? Почему он был в её доме? Что его связывает с Дамблдором? Гермиона уже почти произнесла первый вопрос, когда дверь в класс открылась, и на пороге появилась Джинни. — Гермиона? — она перевела взгляд с подруги на Дельрея и обратно. — Ты чего? Все уже ушли. — Я уже иду, — ответила Грейнджер. Она вышла в коридор, скорее даже выбежала, даже не взглянув на профессора. Джинни пошла следом, оглядываясь. — Что случилось? — спросила она, когда дверь закрылась. — Дельрей, — ответила Гермиона, ускоряя шаг. — Он связан со всем. Мне нужно понять, как. — Дельрей? — Джинни догнала её, заглянула в лицо. — Это связано с тем, что ты видела в… — Да. — Нужно рассказать Гарри. Он поможет узнать. — Хорошо. — Гермиона, — Джинни остановилась, взяла её за руку. — Мы поможем тебе. Обещаю. Пойдёшь со мной за Гарри? Гермиона посмотрела на неё. На её рыжие волосы, на веснушки, на глаза, в которых не было ничего, кроме беспокойства. — Я не могу, — сказала она. — Не сейчас. — Я приведу его. Перед уроком увидимся, да? — Хорошо. Иди. Гермиона смотрела ей вслед, и в её голове крутилась одна мысль: Дельрей. Это всё связано с Дельреем. Она не знала как, но чувствовала — он в центре этого. Она прошла мимо статуи Грегори Благородного, мимо гобелена с танцующими троллями, мимо портрета старой ведьмы, которая притворялась спящей, но на самом деле подглядывала за ней из-под ресниц. Гермиона не смотрела на неё. Не смотрела ни на что. Взгляд был направлен вперёд, но не фокусировался, и коридор плыл перед глазами, как под водой — размытый, зыбкий, ненастоящий. Гермиона остановилась и прислонилась к стене. Холод проник сквозь мантию, сквозь рубашку, сквозь кожу, добрался до костей. Это было хорошо. Холод отрезвлял. Она закрыла глаза, и под веками снова вспыхнуло поле боя. Дым. Крики. Дельрей поднимается с колен, и его лицо — такое же, как сейчас, ни одной новой морщины. Сколько лет прошло? Десять? Двадцать? Она не знала. — Грейнджер? Голос возник из ниоткуда, и она не поняла, был ли он настоящим или просто очередным видением. Она не открывала глаз. Боялась, что увидит Дельрея. Или родителей. Или тот дом, который снился ей по ночам. — Грейнджер. Перед ней стоял Блейз Забини. Он был в расстёгнутой мантии, с закатанными рукавами, и его тёмные волосы падали на лоб — небрежно, красиво. В руках он держал книгу, которую, судя по всему, нёс в библиотеку, но его взгляд был устремлён не на неё, а на её лицо, бледное, растерянное, с красными глазами, которые она не успела спрятать. Он словно хотел спросить что-то другое, но в последний момент передумал. — Ты видела Джинни? — спросил он. Она смотрела на него, и слова не доходили. Они плыли где-то над её головой, как облака, которые не можешь поймать. Джинни. Джинни. Она знала это имя. Джинни — её подруга. Джинни — рыжая, быстрая, она только что была здесь. А потом побежала. Куда? Она не помнила. — Грейнджер, ты меня слышишь? Она моргнула. Её губы шевельнулись, но звука не было. Голос застрял в горле, где-то между дымом и криками. Блейз сделал шаг ближе. Положил ладонь на её плечо — не тяжело, не навязчиво, а просто, чтобы она почувствовала тепло. Тепло живого человека, который не был воспоминанием. Гермиона вздрогнула, как от удара током, и мир резко сфокусировался. Блейз перестал плыть. Всё обрело чёткость. В лицо ударил запах старого камня и чего-то ещё — дорогого одеколона, которым пользовался Блейз. — Джинни, — выдохнула она. — Она… она пошла вперёд. Она сказала, что поищет Гарри. — Поттер, — усмехнулся Блейз, — это всегда чёртов Поттер. Я понял. Он не ушёл. Не побежал догонять Джинни, как она ожидала. Вместо этого он прислонился к стене рядом с ней — плечом к плечу, почти касаясь, и достал из кармана пачку сигарет. Белую, с серебристой полосой. Гермиона смотрела на его пальцы, которые ловко вытащили одну, поднесли к губам. Щелчок, и на кончике загорелся маленький огонёк, не заклинание, а так, фокус, который он, видимо, повторял сотни раз. — Ты с ума сошёл? — спросила она, и голос её всё ещё был хриплым, но уже твёрже. — Здесь же могут увидеть. Блейз огляделся. Они стояли в небольшой нише за статуей какого-то древнего мага — такой маленькой, что её легко было не заметить, если не знать, куда смотреть. Сюда редко заходили студенты. Сюда редко заходили преподаватели. Здесь было тихо, темно и пахло пылью и старым деревом. Идеальное место для того, чтобы спрятаться. Идеальное место для того, чтобы курить. — Не увидят, — ответил он, выпуская струю дыма в потолок. — Я знаю это место. Он не спрашивал, почему она здесь. Не спрашивал, почему у неё красные глаза. Не спрашивал, куда она шла и почему выглядела так, будто только что похоронила кого-то. Просто стоял рядом и курил, и его молчание было таким же тёплым, как ладонь, которую он положил на её плечо минуту назад. Гермиона смотрела на его сигарету. На дым, который поднимался вверх, извиваясь, как живой. Внутри неё что-то зашевелилось — не желание, а потребность. Что-то, что заглушит мысли. Что-то, что заполнит пустоту, хотя бы ненадолго. — Куда ты шла? — спросил Блейз, не глядя на неё. — На Древние руны, — ответила она. Он усмехнулся — коротко, беззвучно. — Урок уже начался. Но его отменили, — сказал он. — Макгонагалл сказала. Профессор Бэбблинг заболела… или не заболела. Никто не знает. Гермиона замерла. — Тогда я никуда не иду, — сказала она. — Тогда не идёшь, — ответил Блейз. Он докурил, затушил окурок о стену, спрятал его в карман — не в тот, где была пачка, а в другой, пустой. Гермиона смотрела на его руки, на его профиль, на линию челюсти, освещённую далёким факелом. — Дай мне, — сказала она. Он повернулся к ней. — Что? — Сигарету. Дай мне, пожалуйста. Блейз смотрел на неё долго. Так долго, что она почти пожалела о своих словах. В его тёмных глазах не было осуждения, только любопытство. И, кажется, удивление. — Грейнджер курит? — спросил он, приподняв бровь. — Не курит, — ответила она. — Попробует. Он усмехнулся — на этот раз шире, почти дружелюбно. — Я думал, ты скажешь что-то вроде «это вредно для здоровья» или «смерть в каждой затяжке». — Это правда так, — ответила она, и в её голосе прозвучала усмешка. — Но именно это мне и нужно сейчас. Он не стал спорить. Достал пачку, вытащил сигарету и протянул ей. Она взяла. Пальцы дрожали. Он щёлкнул, и маленький огонёк загорелся снова. — Спасибо, — сказала она, поднося сигарету к губам. — Не за что, — ответил он. Она затянулась — медленно, осторожно, как училась когда-то делать уроки: вдумчиво, с полным погружением. Дым попал в горло, обжёг лёгкие, и она закашлялась, теперь уже громко, надрывно, почти до слёз. Но слёзы уже были там, просто прятались где-то глубоко, кашель их вытащил. — Первый раз всегда так, — сказал Блейз, наблюдая за ней без насмешки. — Потом привыкнешь. — Знаю, — прохрипела она. — Спасибо. — Ты уже говорила. — И скажу ещё. Если будешь продолжать. Она сделала ещё одну затяжку более осторожнее, впуская дым в рот и выпуская его раньше, чем он успевал добраться до лёгких. Горечь оставалась на языке. И это было хорошо. Лучше, чем думать. — Я не знала, что ты куришь, — сказала она, чтобы нарушить тишину. — Весь Хогвартс в курсе, что я продаю сигареты, — ответил Блейз, усмехаясь. — А ты, конечно, не знала. — Ты продаёшь? — она повернулась к нему. — Продаю. — Я тоже хочу, — сказала она. — Купить. Пачку. Блейз смотрел на неё долго. Так долго, что она снова почувствовала себя неловко. В его глазах было что-то, чего она не могла прочитать — не осуждение, не насмешку, а скорее оценку. Будто он решал, насколько серьёзно она говорит. — Окей, — сказал он наконец. — Вечером. У гостиной Слизерина. Гермиона молчала, представляя, как бы удивилась та Гермиона, что была несколько месяцев назад, услышав такой диалог. Это было почти комично. — В восемь. Будешь? — продолжил Блейз. — Буду. Она затянулась в последний раз, уже глубоко, почти отчаянно, и дым наполнил лёгкие, обжигая их изнутри. Закашлялась снова, но слабее. Блейз протянул руку, и она отдала ему окурок. — Спасибо, — сказала она. Он усмехнулся краем губ, беззвучно. Спрятал окурок в карман. — Ладно, — сказал он, отступая от стены. — Мне пора. Джинни, наверное, уже нашла Поттера и ищет меня. — Пока. Он развернулся и пошёл дальше быстрым, лёгким шагом, почти бесшумно. Гермиона смотрела ему вслед, пока его фигура не исчезла за поворотом. Потом перевела взгляд на свои руки. Они всё ещё дрожали, но теперь не только от страха. Ещё и от никотина, который только что вошёл в её кровь, чужой, незнакомый, но почему-то успокаивающий. Она осталась одна в маленькой нише за статуей древнего мага. Вокруг было тихо. Только капала вода где-то далеко. И пахло дымом — её дымом, её первой сигаретой, её маленьким бунтом против всего, что она не могла изменить. Она закрыла глаза. Поле боя не вернулось. Кухня не вернулась. Только тьма. И в этой тьме — слабая, почти невидимая искра. Не надежда. Просто обещание, что вечером она получит пачку. И сможет повторить. И, возможно, дым заполнит пустоту настолько, что ей станет легче дышать.

***

— Ты? Она не хотела его видеть. Она пришла сюда не для этого. Она пришла к Блейзу — за сигаретами, за тишиной, за тем, чтобы хотя бы на несколько минут перестать быть собой, перестать слышать голос Дельрея, перестать видеть поле боя, которое врезалось в её память так глубоко, что она боялась закрывать глаза. Она пришла сюда, чтобы спрятаться. А вместо этого наткнулась на него. Драко Малфой стоял в трёх шагах, и его лицо было бледным, как у призрака. Он смотрел на неё так, будто она была последним человеком, которого он ожидал здесь увидеть. Она чувствовала то же самое. Внутри всё сжалось — не от страха, нет, от глухого, тяжёлого раздражения. Почему он всегда оказывается там, где она пытается спрятаться? Почему он не может исчезнуть, раствориться в своих подземельях, оставить её в покое? — Ты чего здесь шатаешься? — спросил он, и его голос был грубым, почти враждебным. Она хотела ответить тем же. Хотела сказать: «Не твоё дело, Малфой». Но слова не шли. Во рту пересохло, в голове шумело, и она чувствовала себя так, будто только что проснулась после кошмара, не понимая, где реальность, а где сон. — Могу спросить то же самое, — ответила она, и её голос прозвучал хрипло, будто она не пила несколько дней. Но ведь это было смешно. Он жил тут, а она здесь никогда раньше не была и не должна была. Это ей было не место в этом коридоре. — Я пришла к Блейзу, — сказала она, оправдываясь. — Мне сказали, он продаёт сигареты. Драко удивился. Она увидела это по его лицу — короткая, едва заметная вспышка. — Ты видела кого-нибудь в коридоре? — спросил он, меняя тему. Она усмехнулась. Горько, безрадостно. Он спрашивает, видела ли она кого-то? — Не знаю, Малфой, — ответила она. — Я же сумасшедшая, помнишь? Мне в любой момент может просто показаться. Слова прозвучали резче, чем она хотела. Она не планировала напоминать ему об этом. Не планировала использовать это как оружие. Но слова вылетели сами, потому что внутри неё всё ещё болело, всё ещё горело от той вечеринки, от его голоса, который произнёс эти слова при всех. Он хотел ответить. Она видела, как его лицо меняется, как гнев сменяется чем-то другим — может быть, стыдом. Но он не сказал ничего. — Ладно, — сказал он, сжимая что-то в кармане. — Мне пора. — Да, — ответила она. — Пора. Они стояли. Никто не уходил. Но она ждала Блейза, а Малфой просто стоял, смотря на неё, разглядывая. Интересно, о чём он думал? О том, как ужасно она сейчас выглядела? О том, что она сумасшедшая? — Ну, — сказал он, — удачи с Блейзом. Он берёт по пять галлеонов за пачку, если ты не знала. — Знаю, — ответила она. Грейнджер не знала. Просто зачем-то сказала это, чтобы он скорее ушёл. Он так и сделал. Развернулся и пошёл. Гермиона смотрела ему вслед, на его прямую спину, на светлые волосы, на то, как он достал из кармана что-то, даже не взглянув, просто подошёл к мусорной корзине и бросил. Она смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри медленно затухает то странное напряжение, которое возникло между ними, когда их взгляды встретились. Она уже почти поверила, что он уйдёт — просто уйдёт, не обернувшись, оставив её одну с её мыслями, с её тайнами. Но он остановился. Сначала она подумала, что ей показалось. Он просто замедлил шаг — может, задумался, может, забыл что-то. Но потом он развернулся. Полностью. Его лицо было в тени, и она не видела выражения его глаз, но чувствовала, что он смотрел на неё. Не так, как смотрел до этого — отстранённо, почти враждебно. А по-другому. Так, будто хотел что-то сказать, но не знал как. — Грейнджер, — сказал он, и его голос эхом отдался по пустому коридору. Она замерла. Сердце пропустило удар. — У тебя что-то случилось? — спросил он, и в его голосе не было насмешки. Не было обычной холодной отстранённости. Было что-то другое — тихое, почти осторожное. Как будто он боялся спугнуть её своим вопросом. Она смотрела на него, и внутри неё всё дрожало. Не от страха. Не от злости. От чего-то другого, чему она не могла найти названия. Он спрашивал. Он действительно спрашивал. Не ради вежливости, не потому, что так положено, а... почему? И она вдруг поняла, что хотела. Правда хотела бы ему рассказать. Слова рвались наружу, готовые выплеснуться горячим потоком, как вода из прорванной плотины. Она хотела сказать ему всё: про омут, про поле боя, про Дельрея, про то, как он стоял на коленях среди дыма и криков, про то, как он пил чай с её родителями, про то, что она не понимает, что происходит, про то, что сходит с ума, про то, что боится закрывать глаза, потому что видит лица мёртвых. Она открыла рот. И в ту же секунду перед глазами вспыхнула вечеринка. Как он стоял среди студентов, и его голос звучал холодно, насмешливо: «Потому что она сумасшедшая». А вокруг смеялись. А она стояла, не в силах пошевелиться, и чувствовала, как земля уходила из-под ног. Как потом над ней смеялись следующим днём. Как за спиной шептались, как говорили, что «Грейнджер рехнулась», буквально везде, где она ходила. Она закрыла рот. Сжала губы так сильно, что они почти исчезли. — Я больше не открываю свою душу тем, кто потом пользуется этим, — сказала она, и голос её прозвучал ровно, почти безжизненно. Только пальцы, сжимавшие пергамент, дрожали. Он кивнул. Один раз. Коротко. Не сказал ни слова. Не извинился. Не попытался объяснить. Просто кивнул, и его лицо снова стало каменным, непроницаемым. — Тогда спокойной ночи, Грейнджер, — сказал он. — Спокойной ночи, Малфой, — ответила она. Он развернулся и ушёл. Она смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри неё что-то рассыпается. Не обида. Не злость. Что-то другое — горькое, тяжёлое, похожее на сожаление. Она почти рассказала ему. Почти. Тогда Гермиона перевела взгляд на мусорную корзину. Что-то тянуло её туда, как будто там, среди скомканных бумаг и пыли, лежал ответ на вопрос, который она боялась задать. Она подошла и заглянула внутрь. Рисунок. Скомканный, но видно, что недавно нарисованный. Края ещё не успели пожелтеть. Она достала его, развернула дрожащими пальцами. И замерла. С бумаги на неё смотрела она сама. Гермиона Грейнджер. На поляне, в Запретном лесу, рядом с ней кентавр. Серебристая грива, золотые глаза, мощное тело. Тот самый кентавр, которого они видели на уроке. А она стояла рядом с ним, не прячась, не опуская глаз, будто была ему равной. Она смотрела на рисунок, и внутри неё всё остановилось. Дыхание. Сердце. Мысли. Пустота. Драко нарисовал это. Драко, который назвал её сумасшедшей. Драко, который предал её доверие. Драко, который не извинился и никогда не извинится. Он нарисовал её. С кентавром. И каждую деталь — каждый завиток волос, каждую складку мантии, каждый блик света на лице, выписал с такой точностью, будто смотрел на неё часами. Почему? Она провела пальцем по краю бумаги — осторожно, почти нежно, боясь стереть линии. И аккуратно, почти благоговейно, сложила рисунок и спрятала во внутренний карман мантии. Гермиона посмотрела в ту сторону, куда ушёл Драко, услышав чужие шаги. Однако это был Блейз Забини. — Ты ещё здесь, — сказал он. — Я немного опоздал. — Уже ухожу, — улыбнулась она. Он молча протянул пачку. — Держи. С тебя… — Я знаю. Она достала монеты, отдала. Не глядя. Её мысли были далеко — там, где Драко шёл по пустому коридору, сжимая в кармане рисунок, который потом выбросил. Она хотела спросить Блейза о нём. О Драко. Хотела спросить, почему он рисует, почему выглядит таким потерянным, почему смотрит на неё так… Но она не спросила. — Спасибо, — сказала она. — Не за что, — ответил он. — Ты как? — Нормально. Он не поверил. Это было видно по его глазам. Но он не спросил, только посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом. — Знаешь, я многим занимаюсь в Хогвартсе, — начал он. — Так что, если нужна будет какая-то другая… — Не нужна, — перебила она. Она развернулась и пошла к выходу. Шаги отдавались эхом. Внутри было пусто и шумно одновременно, когда она почти дошла до поворота… И остановилась. В голове сплыла мысль, которую Гермиона больше не могла отогнать. Как загоревшаяся свеча, из-за которой начался пожар. Идея, перерастающая в полноценный план, который мог бы открыть ей долгожданные ответы на все вопросы. Она развернулась. Блейз стоял на том же месте, всё ещё вертя пачку в руках. Его бровь была приподнята — вопрос, который он не задавал вслух. — Грейнджер? — спросил он. Она смотрела на него. На его тёмные глаза, на ленивую улыбку, которая не исчезала, даже когда он был серьёзен. На его руки — сильные, спокойные, которые держали сигареты, но могли держать и что-то другое. Тайны. Секреты. Правду, которую она так боялась узнать. — Вообще-то, — сказала она, и голос её дрогнул. — Ты можешь мне помочь.