keep the wolf from the door

Элле шестнадцать. Невысокая, стройная. Со стороны — холодна и отстранённа. Внутри — тонкая душевная организация. В ней живёт ненависть, способная сжечь всё дотла, но это не её природное качество. Она — сгусток боли от людских пороков. Сердце разбивали зря, а она всё стремилась к добру, проникалась чужим горем. Чувствовала такую боль, что забывала свои обиды. Понимала, почему люди клонятся ко злу, и её личное горе вдруг казалось мелочным. Плакала только сердцем — слёз никто не видел. Девушка умна, хоть сама так не считает из-за пробелов в образовании. Её голова вечно занята мыслями о побеге. Далеко. Где не найдут. Где перестанут ненавидеть за одно существование. Каждый день — ад. Она понимала общественные правила, но не могла влиться в коллектив. Искренне не понимала, зачем девушке быть «женственной», соревноваться в погоне за идеалом, стараться понравиться мальчикам. Ей хорошо наедине с собой, в мире, где всё просто. Не нужно юлить, обманывать, убивать, чтобы выжить. Мечтала, что когда-нибудь поможет обществу стать добрее, что её идеи о свободе и равенстве воспримут всерьёз. Но не выступала — только изливала душу в сочинениях. Учитель игнорировал тетради. Может, поэтому её считали странной. Обзывали, били, плевали в вещи. Элла верила: одноклассники ненавидят не её, а её отстранённость, которую принимают за высокомерие. Она всё равно помогала — давала списывать, делилась учебниками. Надеялась: однажды все поймут — если она не такая, это не делает её плохим человеком. Она не всегда смирялась. Могла дать сдачи. Но ей было физически неприятно причинять боль или впустую объяснять, почему стоит быть добрее. Чаще молчала — не зная, что это ей дорого обойдётся. Прощала всех — но во снах продолжала бежать, прячась в невидимом домике от преследователей. Кошмары стали частыми. Зубы скрежетали так, что к утру во рту был привкус металла от разодранных щёк. «Пусть смеются, — думала она. — Что я, не человек? Люди сами смешны. И часто злорадствуют над тем, что в себе не замечают». Четыре утра. Будил не телефон, а животный крик отца, раздиравший душу. Хотелось биться о стену, рыдать. Но она держалась, зная, что, если даст волю эмоциям, станет только хуже. — Где шлялась, мразь? Что вчера допоздна? — Пап, я после учёбы на работу. Ты забыл, кто деньги приносит? — Заткнись! Ничего ты не приносишь. Дом есть, крыша. Хлеб вот. А сосиски я сжёг в сковородке. Жри. После завтрака — в школу. Опоздала. Извинилась перед учительницей — та уже перестала донимать, поняв бесполезность. Одноклассники смотрели свысока, оглядывали её лицо, будто на нём был знак «неприкасаемой». Она прятала взгляд. Наказывала себя за то, что не такая. Хотя это была не её вина, а отцовская: своей извращённой фантазией он внушил ей мысль об уродстве. Ирония: лицом она пошла больше в него. Но Элла, взрослея, перестала это видеть. Глядя в зеркало, она видела не себя — отражение отца. Потом стала избегать отражающих поверхностей. Как она ненавидела это лицо — прекрасное и проклятое. Ни один комплимент не вернёт уверенности. Она не презирала отца. Оправдывала. Он ненавидел не её, а женщин вообще. А её — больше всех, потому что хотел сына. Но понимание не приносило покоя. Мысль изрезать лицо до неузнаваемости стала навязчивой. Неизгладимый отпечаток на детской, вечно раненой душе. «Ну что, Элла, приперлась? Продолжала бы дрыхнуть. Рыло опухшее, как у свиньи». Элла молчала. Уже не от страха, а от гордого благородства. Она могла вести себя так же, но не желала опускаться до их уровня. Сравнивая себя с отцом, живя в хаосе его эмоций, она потихоньку обрастала маской. Внутри копились чёрные мысли: взять нож, полоснуть по горлу, медленно, следя за каждым капилляром. Но в реальности она никогда бы так не поступила. Не из страха наказания, а потому что это — не она. Этот образ ей внушили. Даже если обидчик окажется на краю, она не подтолкнёт. Она дотащит его раненого до безопасности и сделает всё, чтобы боль не повторилась. Она решила: с этого дня будет отвечать. Словесно. Чтобы защитить ту маленькую себя, что всё ещё ждала, когда её найдут и поймут. Начнёт отпускать колкости. Выпустит шипы. Но где-то глубоко всё ещё теплилась надежда.