Thanos Anyways

Танос снял с себя крест и надел на шею Намгю – смазанное, как трип, волшебное воспоминание.  Намгю не мог точно сказать, где, когда и при каких обстоятельствах это было – он помнил огни клуба, но не помнил точно, Пентагона, Нойз Бэйсмэнта или ещё какого другого; помнил, что было жесть как холодно снаружи, а когда зашли внутрь, ударило волной жаркого тепла – может, поздний ноябрь, а может, просто очень сильный приход. Он помнил, что они смеялись, очень много, точно над чем-то вообще не настолько смешным, но с хёном иногда простые вещи обретали дикие очертания, когда Танос просто указывал на них с угла, с которого мог видеть только его придурошный и в той же пропорции гениальный мозг. Ещё Намгю помнил, что Танос в какой-то момент взял его за руку – без понятия, зачем именно, но ощущение большой влажной ладони в его собственной вошло в тактильную память клином. Намгю мог бы даже воспроизвести его сейчас, потому что руки Таноса просто было хорошо держать своих. Перебирать ногти, как цветное драже, пьяным мозгом рисовать картинки, как берешь их в рот.  Конечно, они не были трезвыми в тот вечер – у Таноса на шее болталась стильная дорогая подвеска в виде креста, усыпанная камушками. Она у него была уже давно, с тех пор, как он только начал тусить в Пентагоне. Тогда, впервые, когда Намгю потянулся к ней, как под гипнозом, Танос небрежно шлёпнул его руке и приказал не прикасаться к fucking раритету без разрешения.  А в этот самый вечер, отсыпав ему щедрую долю таблеток радужного экстази, Танос вдруг выдержал тёплый масляный взгляд, а потом снял крест с шеи и повесил на Намгю.  — Для тебя, my soul, — шепнул он, голубые кругляшки гипнотизировали Намгю сами по себе, — он твой, forever and ever. Неси этот крест, как крест моей дружбы.  В тот самый момент Намгю задумался – и провалился с головой в мысль о том, а идентифицирует ли Танос его каждый раз, ну типа, вообще. Он уже думал над этим, когда хён был глубоко укурен, но спектр вопроса, так-то, был шире, потому что Танос вызывал сомнения даже в трезвом состоянии: он понимает, что происходит вокруг? Танос понимает, где он находится, кто он такой, с кем он говорит? Или пребывает в личной весёлой стране синтетических чудес, потому что в этот вариант Намгю поверил бы легче. Хён всегда был на своей волне, сам с собой, близкий и в тоже время отдалённый, а Намгю вертелся так и сяк, пытаясь оставить в веренице его видений свой след, достаточно заметный для того, чтобы Танос упаковал его в долгосрочную память.  Он все ещё не был уверен, получилось ли, когда в тот же вечер Танос, ухватив его за крест на шее, поцеловал – в первый и последний раз в жизни. У Таноса были тонкие, властные, приятные губы, сладкие от айкоса, а Намгю жался к ним, тихо мычал от удовольствия и не мог перестать думать о том, что хён представляет кого-то другого.  Сраную ли Кан Мину, сраного ли ЭмДжи-Коина или проклятого богами рая и земли Ди-Снэйка, а может, кого-то нового – было не так важно.  Чувство не покидало его до самого горького конца, когда Танос оторвался от него, поморгал странно, как будто приходя в себя, потом вернул Намгю взгляд круглых зрачков и потерянно улыбнулся:  — Buddy, пошли, это.. найдём, чем закусить.  «Чёртов идиот, ты хоть сечешь, кто перед тобой? Понимаешь, что две секунды назад засосал того, с кем сейчас говоришь? Ты вдупляешь вообще, что я парень, который с тобой шляется там и сям последние несколько лет, или твой мозг настолько сраное решето, что ты меня забываешь каждый раз, стоит мне выйти из кадра?».  — У бара я видел несколько канапешек, хён! Валим туда, пока всё не разобрали. Я сейчас даже звякну нашей барменше, чтобы она тебе придержала парочку, пока мы спускаемся.. — Да, всё-таки это был Пентагон в ту ночь. А Намгю был на своем месте.  Даже если Танос забывал, сам Намгю отлично помнил, кто он такой. Услужливая, неутомимая правая перчатка. Тот самый поцелуй, судя по всему, ничего не значил, потому что на следующий день хён вёл себя, как ни в чем не бывало – зато значит крест: они проснулись у Таноса в особняке в час дня – Танос на раскладном диване, Намгю на полу, у его ног, там, где отрубился – после чего Танос свесился к нему вниз с дивана и оглядел сонным, довольным взглядом, ероша мягкие, как фиолетовый пух, волосы.  — Cross, — Хён лениво ткнул пальцем в подвеску на шее с трудом разлепляющего глаза Намгю, — is yours. Forever and ever.  С тех пор Намгю носил его не очень много раз – в основном держал в коробке для колец и цепей, доставал под вечер, крутил руках, если был слишком угашен – порой даже в рот брал, смаковал во рту вкус металла, убеждаясь, что он, крест от Таноса, настоящий. Что он у него, Намгю.  Ли Мёнги по меркам Таноса забылся не слишком быстро, но объективно легко: для хёна это была стандартная схема – всплеск эмоций, обожание, истерики, подчёркнутые страдания, а как отыграются все эти акты, приходило время щелкнуть пальцами и стереть воспоминания в пыль. На смену красным от бессонных ночей за переписками глазам и поминутному нытью «Я без ЭмДжи-Коина сдохну, Намсу» пришли шлюхи – вернулись, уточнил бы Намгю с горечью – и уход в отрыв пуще прежнего, прыжки в бассейн краткосрочных впечатлений с громким бонзаем.  И Намгю был с ним, конечно.  Каждый новый день, каждую новую, подозрительно похожую на одну из сотни прошлогодних вечеринку, каждую посиделку в неоне вип-комнаты, когда Танос сажал себе на колени новую, уже не такую глянцевую, порядком уставшую модель и озорно предлагал Намгю подпольно заказать себе мальчика по вызову, пока Намгю кусал губы, нервная хихикал, точно так же, как год, или два, или все три назад, и мучительно распутывал извилины своих мозгов, пытаясь понять, почему, черт возьми, он всё ещё здесь.  Ответ скрежетал на подкорке, больно царапал всё, чем он только мог думать.  Нет, Намгю был не из тех, кто способен вляпаться.  Он никогда не вляпывался – ни в школе, когда максимум украдкой залипал на одноклассников в раздевалке, ни в университете на экономфаке, когда трахался с лаборантом вредного препода за гарантию зачёта, а после игнорировал его звонки, ни сейчас, в Пентагоне, в своем мире, где был секс в туалетных кабинках, секс на заднем сидении, секс вместо платы за дурь, секс какой угодно и ничего, кроме секса, ну иногда, разве что, имитация чувств ради дальнейших плюшек.   Потому что всем, что Намгю интересовало, были плюшки. А Танос, конечно, был самой большой пекарней из ему доступных.   Просто смешно.  Танос – теперь уже – был идиотом, вышедшим из моды, кринжовым, скандальным быдлом с постепенно дающими сбой мозгами и обостряющейся сентиментальностью, который своё отпел и отплясал и доживал дни, гоняясь за плохим пиаром. А Намгю был тем, кто сидит на тепленьком, пока тепло.  Иногда он что-то испытывал, но оно было далеко от книжной романтики.  Намгю хотел быть важным – совершенно нормальное чувство для любого человека при наличии гордости.  Когда парни в старшей школе Обэ шли на выпускной с девчонками из его класса, это был удар по достоинству, пускай даже никто Намгю ничего не обещал.  Когда Ёндже, нелепый лаборант кафедры экономики в университете Корё, которого Намгю милостиво отодрал на столе в обмен на зачёт, обрывал ему телефон целых два месяца, а потом вдруг перестал и, судя по всему, пошёл на свидание с другим, более сговорчивым студентом, Намгю готов был глотку ему перегрызть, а следом себе.  Когда ребята в Пентагоне насмешливо-ласково хлопали его по щеке и называли «хорошим флейтистом», Намгю давил нежную ухмылку, а внутри желал им сдохнуть, подавившись членом своего отчима, потому что он был больше, чем это.  Он был больше, чем хороший отсос, больше, чем интрижка на одну ночь, больше, чем парень, которого забывают после одного пересечения глазами.  Намгю не хотел любви, Намгю хотел признания.  Говорят, все идёт из семьи, и в его случае это было правдой.  Разве мама любила отца? Умереть не встать. Когда семилетний Намгю слушал, как госпожа Минё всхлипывает за стенкой после ухода господина Доксу, он даже тогда знал, в чем дело. Достоинство. Оскорблённая гордость. Мама ненавидела быть отвергнутой, униженной, чувствовать себя чем-то меньшим, чем она знала, что заслуживает быть.  Только вот Танос не был господином Доксу.  Он не отвергал Намгю, напротив, держал рядом, близко, насколько было возможно – как верного сайдкика, как преданного оруженосца. Намгю с уверенностью даже мог бы сказать, что Танос нуждался в нём – перво-наперво его эго, конечно, нуждалась. Откуда ещё иначе увядающему цветочку черпать влагу? Между ними висела отработанная схема, где ты даже если получаешь чуть меньше, чем отдаешь, всегда знаешь, что это своего рода надёжный вклад в будущее, и если сегодня тебя макнули лицом в грязь, то завтра, вполне возможно, поднимут до небес. Намгю знал, на что шел, когда эти огромные ясные глаза впервые блеснули перед ним.  Потом схема дала сбой, а Намгю просто заигрался. Вовремя не дал попятную, позволил себе заглянуть за кулисы.   Или просто Танос оказался больше, чем очень славной пекарней по производству плюшек.  В любом случае, Намгю было не привыкать к унижениям всех мастей, поэтому он терпел.  Терпеть, чтобы получать больше – корень его жизненной философии, который, чёрт возьми, гнил день за днём, потому что «больше» в этом конкретном случае, кажется, не существовало. Намгю нужна была самая суть.  Намгю нужно было сердце Таноса. Всё его внимание, все сто из ста, чистых и концентрированных.  Намгю нужно было смотреть в голубые омуты и видеть там себя, потому что именно в голубых омутах было то, о чем он мечтал с тех пор, как научился мечтать – безграничная, вселенская уверенность.  Самоощущение божественного посланника или, мать его, чертового хозяина всего.  Но забрать себе всё внимание Таноса ведь было невозможно – как это сделаешь, когда оно рассеянно песчинками, мириадами ярких вспышек тут и там, во всех формах наслаждения жизнью, ветреное, неуправляемое, как у ребёнка, и в той же степени искреннее, которые невозможно имитировать.  Что-то настоящее, а Намгю для этого, видимо, был слишком фальшивым.  К слову о настоящем, Танос был настоящим уродом, что ни разу ничему не противоречило; худшие из уродов – те, которые уроды ненамеренно.  Такие не портят тебе кровь специально – в эту категорию скорее попадал сам Намгю – а просто случайно пинают тебя, когда бегут по жизни размашистыми шагами.  И сколько бы пыли они тебе ни пускали прямо в нос, скрипя сияющими подошвами на крутых поворотах, ты всё продолжаешь её глотать, потому что подошвы сияют, а повороты охренеть какие крутые.  Однажды Танос позвал его слетать на Чёджу.  Позвал, естественно, спонтанно, но нюанс – спонтаннее, чем когда-либо: они сидели на его вилле поздно вечером, дули порошок и рубились в приставку после того, как опрокинули в себя порядком десять шотов текилы на двоих где-то в Хонгдэ, чтобы Танос  мог торжественно убедить себя, что все по жизни делает правильно, Намгю же принимал в процессе убеждения самое активное участие, сладко щебетал у него под ухом и подливал текилу каждые две секунды. В резиденции Хозяина Всего они грамотно откисали, переваривая алкоголь и слова, пока большой город за темнеющим окном мигал и звал их, вдохновляя на подвиги.  — Поехали на Чёджу, my boy, — Танос бросил куда-то в сторону Сеульской башни долгий, тоскливый взгляд и грустно улыбнулся ей, как старой подруге, — there is nothing left to do.  — Полетим? — мурлыкнул Намгю, прижимаясь к его спине, и тоже посмотрел в окно. «Ничего не остается» – прозвучало как приговор и прекрасное напутствие одновременно. Намгю был настроен отдать ему и этой ночи всё до последней капли, потому что так и сочился чувствами, инстинктами, дикими порывами.  — Поплывём, — отозвался Танос нежно, не поворачивая к Намгю головы.  Яхта по прозвищу «Леди Суа» стала им лодкой Харона на эту ночь. Намгю помнил, как ночной бриз трепал его блестящие от сухого шампуня волосы, пока он опирался на поручень палубы и улыбался, сжимая в зубах косяк, пока Танос улюлюкал и на божьем слове одной рукой вёл яхту к прибрежному пляжу, пока с берега доносилась музыка, смех, пьяные вопли и звон бокалов.  Намгю помнил, как звонко хлопали друг от друга потные ладони и клацали цепи об бейджики, когда он и Танос братались на входе в чёджинский клуб с весёлыми бугаями, пока на фоне гремел салют – в честь чего, Намгю хрен знал, как и хрен знал этих вышибал, и вообще кого-либо в этом клубе, потому что его уделом оставалась материковая клубная сеть. Намгю помнил, как Танос взял его под руку в центре танцпола и закружил в детском танце, как он сам громко захихикал и сходу пустился в пляс, внял энергии хёна, разделил с ним хаос этой ночи, один на двоих; люди вокруг стали сплошной цветастой массой – цветастой, как таблетки в висящем на шее Намгю кресте, как ногти Таноса на его локте, прямо поверх ноющего шрама. Все вокруг превратилось в калейдоскоп, кислотный, мельтешащий, счастливый, уносящий прочь от мирского калейдоскоп.  Жизнь всегда была калейдоскопом рядом с Таносом – потому Намгю тянуло к нему магнитом сквозь всё плохое, неприятное, неудачное, уродливое, дерьмовое между ними двоими. Потому что Танос был праздником длиною в вечность, а Намгю мог только праздновать с ним без конца, забывая о том, что свой конец можно предвидеть. Он-то точно знал, что у него самого конец всегда один, но рядом с Таносом всегда было так легко убедить себя в том, что он такой же, что он тоже обманывает время, обстоятельства и даже свою душевное состояние. Что чужие чувства достаточно сильны, чтоб изменить его суть.  Ситуация прояснилась до того, как прояснилась голова – Намгю поднял голову часа в три ночи и увидел над собой облезлый потолок чёджинского клуба. Он пьяно хихикнул и потянулся вверх, хватаясь за край писсуара и тут же ударяясь от него головой, неверно рассчитав траекторию движения. Голова кружилась, а в ушах звенела противная натужная сирена.  — Хё-ё-ён, — позвал Намгю игриво, катая слово на языке, как карамельку, и икнул, — хён Субон, ты где? Утонул в унитазе? Хи-хи-хи!.. Хён Субон не отозвался ни на первый раз, ни на второй, ни на один из последующих – Намгю уже на четвёртом начало совсем не воодушевляюще мутить, пока он с трудом не выполз из мужской уборной и не шлёпнулся ладонями на грязный пол клуба. Во рту закислил знакомый вкус желчи. — Хё-ё-ён, ты что, невидимка?.. — вяло заканючил Намгю, ничего не видя перед слезящимися глазами, — господин Гриффин, я здесь.. — С фиолетовыми волосами который? — Незнакомый мужской голос над ухом почему-то только усилил тошноту, заставив Намгю закусить губу, — айдол, да? Он с тобой еще был. Его же ищешь? Так он свалил час как назад. Вроде видели, как яхта отплывает от берега. Вы не сговаривались типа, чувак? Он не говорил, что уходит?.. — Уходит? — булькнул Намгю куда-то в разноцветную пустоту и не услышал ответа, который и так не был нужен.  Потом Намгю почти ничего не помнил; где-то между эпизодом, где он блюет на пол под визги гостей клуба и ругань кого-то из стаффа и эпизодом, где местные на пристани, неверно расслышав вопрос о переправе, с силой бьют его под дых, заставляя Намгю сжиматься и жалобно скулить, он ловил картинку.  Намгю ловил силуэт Таноса в клубной толпе – подсвеченный, как ночная полоса берега Чёджу, неоновый, яркий силуэт, блестящие грилзы, счастливая, горящая, как солнце в ночи, улыбка. Тающий в пёстром движении тел силуэт, размывающийся, ускользающий сквозь его, Намгю, пальцы.  Как и всегда.  Намгю добрался домой в полпервого следующего дня – еле-еле, голодный, потный, с запекшейся кровью на подбородке и пакетом растворимого джин-рамёна под мышкой; его довез на грязной посудине туристический паромщик. Телефон разрядился ещё прошлым вечером – до того, как Намгю обнаружил себя брошенным в одиночестве в незнакомом клубе вдали от материка в полностью невменяемом состоянии и со ста вонами в кармане. Целесообразнее было отправиться домой, но Намгю сплюнул застоялую желчь прямо в море, поймал машину и приказал ехать в Ханндамдон, на виллу задушевного товарища.  Когда он на дрожащих ногах вскочил на крыльцо и ткнул в кнопку звонка, открывшая дверь экономка Тхэён неловко поведала ему, что Намгю с хозяином разминулись буквально на пять минут – Танос только что уехал в центр, встретиться с Миной и поесть мороженого.  — Слышишь, стерва, я искупнусь, о’кей? Не трясись ты так, хён мне доверяет, — бросил Намгю и прежде, чем бедняжка Тхэён смогла что-либо возразить, шмыгнул внутрь роскошной виллы, галопом промчался по витой лестнице наверх, влетел в выложенную мрамором ванную и завис там на целый час.  Намгю провел в ванной Таноса час, позволяя идеально горячей, обжигающей воде обнимать себя, древесному гелю для душа обнимать себя, белым полированным стенам обнимать себя, ауре богатства и богемы обнимать себя, как своего, как родного. Он знал, что Танос всё равно не вернется так быстро.  Намгю подумал о них с Миной – мысли сами ускользнули в центр Сеула, гламурный торговый ряд в окружении кофейных точек, где его добрый друг сейчас, судя по всему, вжимал в свое всегда энергичное, ничуть не уставшее после ночи на Чёджу тело девчонку, которая бросила его год назад и спустила на самое дно депрессивного эпизода, оставляя Намгю собирать его по кусочкам.  Намгю фыркнул и обнял себя руками под струями душа.  Объятие, полноценное, крепкое объятие, не похлопывание по плечу, не похабная рука на талии – символ невербального уважения, знак, что с тобой считаются, знак, что тебя видят как равного, как личность, как кого-то стоящего, важного и ценного. Что тебя, типа, да, ценят, или, может быть, другое слово, которое в среде, взрастившей Намгю, не произносили из принципа.  Танос по-любому сейчас так и обнимал Мину – потому что всегда относился к суке, как к богине, возносил её на ровном месте, отдавал честь, если к нему такое понятие вообще было применимо. Мина получала объятия, на которые Намгю даже надеяться было унизительно.  Намгю и не надеялся. Он воздавал себе по заслугам сам.  Его мокрые татуированные руки обхватили худые плечи, уже красные от слишком горячей воды, и сжали их со всей силы.  Нет, Танос ощущался иначе. Он сильнее, крепче, руки у него не исколоты и не дрожат от попеременных злости и желания ластиться. Он теплый сам по себе, без душа-кипятка, и обнимает крепко, от всей широкой души – это можно понять, даже получая только небрежные братские полуобъятия.  Намгю погладил свою кожу, ощущая под пальцами мурашки, и закрыл глаза. Представил его острое плечо под своим подбородком, запах его лака для волос, его костлявые ладони на своей спине. «Намсу» у себя в ушах, может быть, даже это, для аутентичности.  Намгю бы уткнулся подбородком ему в плечо и назвал безмозглым придурком. Как он называл в этой жизни кого угодно, только не Таноса.  Ему очень хотелось подрочить, чтобы заляпать всё в этой роскошной душевной кабине собой, отметиться, как хозяину ауры, как полноправному совладельцу личного пространства Таноса. Но у него никак не получалось. Организм был ужасно истощен после бессонной тревожной ночи – более удивительно было то, что Намгю все ещё стоял на ногах, а горячий душ все ещё не сварил его заживо вкрутую – но вообще у него просто был не тот настрой.  Танос, которого он себе вдруг представил – тот, в центре, придурошный, беззаботный, не думающий о чужих болях и бедах, которые сам же и создал, яркий, ничем не убиваемый, широко лыбящийся, с запачканным мороженым ртом, вжимающий Намгю в себя самым свойским, самым теплым жестом в мире – этот Танос не вызывал желания самоудовлетворяться.  Этот Танос заставлял желудок ныть и почти всхлипывать от того, что ему больше нечем блевать.  Может быть, если бы у Намгю всё было в порядке с базовыми настройками, этот Танос даже бы вызывал желание плакать.  Танос Хозяин Ничего: Morning Намсу im so sorry boy вчера на яхте накладка вышла меня размазало конкретно я вообще забыл что мы с тобой вместе были you know как это бывает мы с сеньоритой тут в городе щас в кино пойдем если ты в норме подтягивайся я по тебе уже скучаю охренеешь бро ты мне всю ночь снился до утра как будто ты в море тонешь а я тебя не смогу спасти потому что типа во сне же плавать не получается fucking crazy shit приходи я тебе Stracciatella Ice Cream взял дуй пока не растаяло!!!  С этим было невозможно справиться на здоровую голову, но Танос перекладывал только с больной на больную – лучше Намгю он никого бы никогда не смог найти.  Намгю: Ну хён, нахрена ты его взял, растает же. Уже лечу, закажи мне такси только, я у тебя <3