Thanos Anyways

Таносу нужна была перезагрузка, все это понимали.  Понимали все – но помочь мог только самый приближенный ко двору человек.  Поэтому предложение одним очень рядовым днём рвануть в штаты и месяц пожить там «на широкую ногу» – вот так просто, да – Намгю принял.  Принял сходу. Ничего не сказал, ни слова в качестве протеста – почти терапевтическое назначение ведь.  Донсу грозился вышвырнуть его к чёртовой матери на волне участившихся отпускных – Танос все ещё находил в залежах своей власти ресурсы заминать ситуацию.  И они просто взяли и сбежали вдвоём – с ним так было можно.  В штатах оказалось странно.  Намгю бы сказал – громко, резиново и как во сне: они с Таносом сновали по широким залитым солнцем улицам Лос-Анджелеса в одних пёстрых шортах и шлёпках, жевали таблетки горстями у прилавков Макдональдса и просыпались в обезьяннике посреди ночи, угашенные в ноль и счастливые, как дети, имеющие право на один звонок – после звонка за ними выезжал Броуди, огромный, чёрнокожий и молчаливый, как скала, американский кореш Таноса, товарищ суровых дней.  Он, Танос, таки всё выдал Намгю – да, на самом деле была тогда Америка, городок Иллинойс, где он залёг на дно после ухода из группы, где отрывался, шырялся, учил английские словечки, познавал себя, латал душевные раны и думал, что делать дальше.  Здесь он заново родился.  Намгю не мог сказать, что ему нравилось, но и что не нравилось – тоже: было просто иначе. Об одном он мог заречься – с Сеулом голливудским холмам было не тягаться.  Что-то в этих сияющих, тянущихся на километры стильных белоснежных виллах, мёртвым петлям шумных «авеню», где в каждой машине звучал свой диалект и своя просравшая дом и автономию культура, было неправильным.  Ощущение потерянности – вот как Намгю мог это описать. Он не то чтобы в Корее чувствовал себя прям дома-дома – но это уже была личная трагедия: в Америке же, как местные говорили, в плавильном котле всех и вся одиночество всегда висело в плотном загазованном воздухе.  А вот Таносу почему-то хотелось сюда.  Здесь его прорывало гораздо чаще, чем на родине, и гораздо чаще – на трезвую голову.  Они сидели на бордюре втроём – они двое да Броуди, капали кетчупом из хотдогов на горячий асфальт, жмурились от полуденных лучей; Намгю натягивал глубже круглые чёрные очки, пока Броуди молча скручивал траву, а Танос, лохматый и с облупленным красным носом, в смешных жёлтых авиаторах ему, Намгю, севшим голосом на корейском очень отчаянно вещал: — Вот здесь всё и началось, братан. Здесь я встал на ноги, когда эти ублюдки выпнули меня нахрен. Я сказал себе – йо, Субон, чувак, да пошли они к черту. Они никогда тебя настоящего не знали, раз показали на дверь, прояви ты истинную натуру. Они хотели, чтобы ты был пай-мальчиком, но они, суки, не знали, какой ты на самом деле хренов бунтарь. Броуди заканчивал с самокрутками, передавал им – Намгю забирал, едва заметно брезгливо поджимая пальцы, метал взгляд в Таноса. Тот убирал очки на лоб, щурился и сиял всем широким сгоревшим лицом – Намгю чувствовал.  Здесь хён мог прямо на тротуаре спокойно делать то, за что ему публично сломали жизнь на родине.  Может быть, таким, как Танос, и положено хотеть в Америку. Быть Питером Пэном, только королём какого-нибудь Ноубадиленда.  — God bless America, Намсу! — Танос яростно вскидывал руку с зажатым в ней косяком, как Статуя свободы – свой факел.  Он страдал – Намгю видел это по глазам. Огромные, блестящие, как у младенца, самого невинного на свете цвета – голубого, такие наивно-печальные.  Он любил Биг Шот, как бы ни вопил в своих текстах о том, что эта кисельная параша из прошлого для него ничего не значила.  Он не умел быть один. — Я же думал, Намсу, мы, типа, одна семья. Не, не то чтобы я там какой-то сентиментальный или типа того, — Танос шмыгал носом, пока дурь сильно давала в голову, карикатурно хмурил брови, высокий лоб шёл складками, — ну мы же, считай, лет двадцать вместе отпахали. И они мне, типа, говорят, это ничего не значит?.. Он пучил глаза – они блестели влажно.  Укажи Намгю на это, Танос по-любому бы сослался на то, что от травы слезятся – и дал бы крепкого щелчка в нос.  — Я же любил их, my boy. Я же душу во всё это вложил, you know? Каждого из этих ублюдков. Хаян, весь из себя такой крутыш, славный чувак, а как всё началось, так резко в кусты. Анри-я, малыш, он мне как братишка был, какая бы хероборина с ним там ни творилась. Бэсон, да, он сложный тип, но я же никогда, мать его, не жаловался, you know? Я их чёртовы задницы принимал такими, какие они были. И это все, нахрен, может быть, ещё бы ерунда была, сечёшь, Намсу? Но Джинён, Намсу, чёртов, мать его, ублюдок Джинён.. Почему и он тоже?.. Почему, Намсу?.. Танос издавал глубокий, тяжелый стон, измученные за годы карьеры связки хрипели – если это было и не сердце внутри у Намгю, то что-то ему подобное сильно щемило.  Они были вместе, Танос и Ди-Снэйк. Встречались несколько лет за кулисами, ведь о таком говорить в приличном обществе было нельзя – по крайней мере, Танос так утверждал: Намгю не был уверен, наблюдая за его масляным, блаженным от травы лицом, за бегающими в поисках утешения лупами-глазами. Намгю даже не был уверен, понимает ли Танос, кому он все это рассказывает – идентифицирует ли Намгю как собеседника в эту секунду или трещит сам с собой, галлюцинируя каким-нибудь воплощением совести.  Но всё же верить хотелось в первое – Намгю слишком старательно тянул мышцы лица, выдавая самую честную реакцию из тех, на которые был способен.  И если бы Намгю спросили, играет ли он и всё ли ему равно, он бы скорее соврал, говоря, что да. Потому что признаваться, что история другого парня, влюблённого в парня и съеденного обществом, реально его трогала, было глупо.  А добавлять, что всё становится трогательнее из-за Таноса, ещё и жуть как унизительно.  — Он тебя бросил, да, хён? — Намгю таки находил лазейку для своего садизма, давя на больное, но, кажется, Танос тоже хотел помучиться. Как минимум, ему нужно было выдавить этот гной и стать свободным.  Когда с ним перестали общаться коллеги по группе, за годы совместной работы ставшие кем-то вроде близких друзей, когда отписались от него в соцестях, чтобы спасти свою репутацию (Намгю их не винил, ведь так, как правило, поступали по требованию лейбла, но Таносу было плевать) – Танос ещё имел силы это пережить. Включить одинокого волка, безумца-анархиста, и послать всех к чертям, смешно и показательно.  Но Джинён разбил ему сердце – а сердце у Таноса было хрупкое, Намгю держал его на своих ладонях каждую секунду этих бесед.  — Всё было сложно, чувак. Мы даже и не расставались официально, you know? Нельзя разбежаться, если не сбегались. Он просто снял маску. Джинён, my baby, он никогда не был тем, кого строил передо мной. Изменил имя я – но я единственный, кто не изменил себе, motherfucker!.. Солнце грустно кренилось за лос-анжелесские тучи. Броуди рядом меланхолично дымил косяком, не понимая ни слова, но, кажется, чувствуя – сердечная боль одинакова и для корейца, и для черномазого, мысленно замечал Намгю.  — Мы как Солнце и Луна, мы как Меркурий и Венера на параде планет в эту ночь без сна, — зачитывал Танос и звучал необычно.  Больше похоже на лирику, тонкую, воздушную и бессмертную, чем на палящий, как ствол, живущий моментом рэп – Намгю никому не говорил, но иногда почитывал Чон Чхоля на досуге.  — Я её так и не релизнул. Он бы сказал, что слишком палевно. Он всегда таким был, you know, осторожный, как чертов кошак, ублюдок Джинён. Но я же, типа, теперь могу вообще всё ему назло делать, да? Тебе нравится, как звучит, Намсу? Нравятся рифмы?.. Намгю с готовностью кивал – даже не вслушиваясь – а когда понимал, о чем его спрашивают, вдруг представлял. Что бы он делал, если бы Танос писал такие стихи о нём? Ди-Снэйк воротил нос не просто так – явно пресытился чужим обожанием, у Таноса рука на подношения всех сортов была широкой.  Но Намгю был не из тех, кому слагали поэмы о Солнце и Луне.  Намгю не получал комплиментов романтичнее, чем «охренеть, классно сосешь!».  И это было реально опасно – так, прозвучи в твою сторону первый мало-мальски здравый подкат, ты уже плывешь, ведь откуда нашему брату такая милость?  Так что если бы Танос вдруг, ну при каких-нибудь самых диких обстоятельствах посвятил ему песню, Намгю бы сделал вид, что ему неприятно.  Мол, ну что за сопли, хён, фу, реальные перцы так не делают, прибереги буковки для настоящего хип-хопа.  Отверг бы его, как крутой парень по типу Хван Джинёна, будь он наладен.  — Мне нравится, хён! Шикарные стихи, и ритм что надо. Такая грустная, но живая и стильная баллада о вечном. Ты должен её релизнуть, я тебе говорю! Это был бы новый оборот в твоей карьере, новый виток творческого пути, новый.. — Намгю переводил дыхание и добавлял более отчаянно, чем планировал: — Черт возьми, хён, этот сраный Джинён тебя никогда не заслуживал! Человек, которые не чувствует такую лирику, не заслуживает.. вообще ничего! Плюнь на него! Отвержение – сложная материя для таких, как Намгю. Он утешал себя тем, что наловчится со временем, слушая истории о Ди-Снэйке, как наглядное пособие.   Броуди тактично кашлял и вставал с бордюра. Солнце снова появлялась из-за туч, но Намгю видел только затмение – фиолетовую макушку, съедавшую лучи.  — Правда, Намсу? — Танос угашено хихикал и улыбался ему самой чистой, самой детской улыбкой во вселенной, — правда так думаешь?  Намгю кивал – и, конечно, плыл.  Когда они вернулись в Корею, что-то изменилось.  Намгю понял это по тому, что в клубных походах их теперь осталось двое – ряды компаньонов Таноса медленно, но верно принялись редеть.  Куда-то исчезли PGR и Санбин – не звонили сами и на звонки не отвечали; Намгю бы не удивился, конечно, если бы первый донюхался до смерти, как делают сотни подобных ему плохих рэперов, а второй угодил в скандал с домогательствами и был суетливо выслан папашей-мажором из страны.  Но попропадали и остальные – все эти мальчики-однодневки, которые то и дело мельтешили перед глазами, норовя занять местечко поближе к Таносу и получиться на общем селфи в первом ряду, вдруг рассосались, будто их и не было.   Теперь они с Намгю вдвоем зависали в вип-комнате Пентагона и делили Молли – девчонок больше не делили, потому что Танос внезапно вообще отказался от эскортниц по неизвестной Намгю причине.  Может, Мина его так травмировала? Но Танос о ней молчал.  И пока Намгю судорожно пытался понять, откуда растут ноги у перемен, ответ всё это время катался с ним по Соединенным Штатам Америки.  Танос больше не работал.  Это, вообще-то, началось даже раньше, чем они съездили в Америку – он просто перестал писать песни, организовывать концерты, заниматься рекламными кампаниями. С деньгами проблем, естественно, не было – капали доходы с предыдущих альбомов, плюс, как однажды нашептал Намгю ушлый Тановоский продюсер Пак Минхоль за вечерним бокалом бренди, у Таноса даже имелся крохотный трастовый фонд.  Но его карьера твердо встала на паузу.  Всё, что он делал теперь – приезжал в Пентагон и находился там с пяти вечера до самого закрытия. Никто из постояшек не являлся так рано – а Танос ошивался здесь, как будто у него своего дома не было.  Пил, курил, танцевал, дрался, оскорблял посетителей, смеялся, как сумасшедший – а потом вис на Намгю, горячо хихикая ему в шею и мешая тащить свою длинную тяжелую тушу до туалета.  — Хён, прошу, держи себя в руках! — лепетал ему на ухо Намгю, при этом пытаясь не сломаться под чужим весом, — иначе мне попадёт! Чёртов Донсу знает, что мы с тобой дружим, он спустит всех собак на меня!.. — Дружим, Намсу?.. — Танос гыгыкал, придавливал его к стене и цеплялся за плечи, чуть не падая от разрывающего его пьяного хохота, — да какое там дружим, чувак? Ты мне больше, чем друг! Ты мне больше, чем брат! Я тебя люблю-ю-ю, my boy, i love you-u-u!.. Нахрен Донсу, нахрен всё! Let’s party fucking hard!  Намгю беспомощно ахал и давал ему зажать себя у стены – тело предательски отзывалось на касания безумных скользких пальцев, а мозг с трудом фокусировался на том, что Таносу, кажется, плохо.  А может и нет – всегда ли безудержное веселье знаменовало начало депрессии?  Может, и нет – по Таносу ведь попробуй прочитай.  Ему, кажется, не было дело ни до чего больше – ни до того, что бывшие друзья ушли в закат и бросили его, ни до спада популярности и своей творческой импотенции, ни до того, что морщины на экспрессивном лбу намечались все чётче: он хотел дать себе волю.  Жить на полную в миллиардной степени – Намгю оставалось только прыгать в последний вагон этого безумного кризисного поезда.  Однажды – к счастью, в выходной день – Танос без пояснений потащил его в торговый центр Хёндай Сеул и убедил забраться на батуты.  Намгю умоляюще скулил, отнекиваясь – как бы он прочно ни считал Таноса мерилом крутости, батуты это всё равно было странно – но Таносовому напору ожидаемо проиграл: пришлось разуваться. Летать без крэка ощущалось уязвимо, как будто на нём кроме идиотских батутных бахил не было надето ничего; земля пружинило под ступнями Намгю, слабыми от лишенной спорта жизни, воздух проникал в прокуренные лёгкие, сбивал дыхание – или сбивал его яркий всплеск посреди бескрайней площадки, полной детей, визжащий, громыхающий цепью на шее, улыбающийся, как придурок, потный и счастливый Танос.  Намгю дышал как будто только им и исходящими от него воздушными волнами.  — Хён, осторожно, ноги!!!.. — на ультразвуке завопил он, когда Танос, отпуская свои конечности в вольное плавание, в прыжке ввернул ногу не туда, подскользнулся, задел пяткой Намгю и повалил их обоих на полотно.  — Твою мать! — зашипел Намгю, когда грубая поверхность царапнула по локтю, а Танос навалился сверху.  Прижал его к полу, обездвижил – и не переставал смеяться. Из его сощуренных глаз будто искры летели – а смех, тяжелый и звонкий, как высокогорный водопад, бил куда-то вверх, уходя крутыми волнами под стеклянный купол Сеул Хёндая.  Танос занимал пространство, а пространство отдавалось Таносу – даже так, на пороге экзистенции.  — Тебе хорошо, хён? — ласково мяукнул Намгю, почти задыхаясь под ним.  — Yeah! — крикнул Танос, горяще глядя на него сверху вниз, как ребёнок, потерявший плюшевого мишку, но внезапно нашедший его под собой и сходящий с ума от счастья на этой почве, — yeah, так хорошо!.. Это были, очевидно, положительные симптомы – а могли случаться и еще лучше.   Танос пригласил его его домой, в гости к родителям – Намгю мог бы запросто пошутить про начало серьезных отношений, но по какой-то причине больно прикусил себе язык.  Желание наведаться к своим корням сулило светлые прогнозы.  Господин и госпожа Чхве жили в сеульском кантрисайде, в бедном, ветхом подобии дома, куда заходить можно было только сжавшись и обхватив тело руками, чтобы ненароком ничего не коснуться.  Как эта унылая среда породила Хозяина Всего, сгусток тяги к роскоши, удовольствиям и бесконечным шансам, сложно было представить – но Намгю всё равно сделал вид, что сложностей нет, и услужливо заскалил зубы высокому сгорбленному старику с квадратным лицом и выходящей вперед нижней челюстью.  Старик смерил его выцветшими голубыми глазами, потом подумал секунду или две – и виртуозно запустил в них с Таносом одной на двоих бутылкой, разбившейся в итоге о стену ровно между ними посередине.  — Попугай сраный, опять притащился харей светить, — прохрипел господин Чхве и махнул сухощавой рукой, скрываясь в туалете размером со спичечный коробок.  «Я на твоих похоронах вместе с твоим сыном тебе в могилу нассу, чертила» — выругался Намгю, в связи с обстоятельствами – только в мыслях.  — Забей на старика, Намсу, он всегда такой, — шепнул ему Танос на входе в грязную кухню, — он немножко old school, you know? Не умеет нахрен радоваться моим успехам.  Была ли госпожа Чхве олдскульной матерью оказалось вопросом на засыпку: на кухне макала в замызганную пепельницу окурки грубоватого вида женщина с высветленными ломкими волосами. Танос распахнул глаза, издал что-то похожее на радостный рык и немедленно ткнулся матери в щеку. В этот момент он напомнил Намгю жаждущего ласки пса, из домашнего совсем недавно ставшего дворовым.  — Ну всё, Субон-а, давай полегче, — Госпожа Чхве несильно отпихнула сына от себя и смерила уставшим взглядом его большое яркое лицо, — тур, что ли, поблизости идёт? Иначе же ты к нам не заезжаешь, по личному, так сказать, желанию.  — Да чего ты начинаешь, ма! — возмутился Танос в совсем ребячливой манере, и Намгю чуть не прыснул вслух, наблюдая, как смешно его глаза прыгнули на лоб.  Ничего смешного, на самом деле, здесь не было.  — Я могу подтвердить, госпожа Чхве, что сегодня желание Субона вас навестить сугубо личное! — встрял Намгю, заглядывая женщине в глаза, как второй пёсик. В ответ ему прилетел скептичный, обреченный взгляд.  Госпожа Чхве не казалась злой тварью. Она была просто разочарованной матерью.  — Я же зарабатываю бабла достаточно, Намсу, — причитал Танос, когда они с горя вышли курить на покосившийся балкон, — я же шлю им презенты, там, сладости всякие из туров. А приезжаю редко, you know, чтобы старый хрен бутылками не швырялся. Так чего ей надо, а? Чего она недовольна, man?  Намгю на это мог только многозначительно закатить глаза. Он сам давно стёр из своего меню такую опцию, как «сделать маму довольной» – потому что его, Намгю, маме было мирно-фиолетово, и обоих это устраивало.  Но госпожа Чхве как будто была чуть-чуть другой. Ей как будто в теории могло быть не фиолетово – да и не было, судя по грустному взгляду. И Танос это понимал.  — Как ты думаешь, Намсу, — Он пускал дым вверх, под сгнивший козырек, и поворачивал голову, домик из бровей бил Намгю под дых, — this old woman когда-нибудь будет мною гордиться? Наверное, нет, думал Намгю и нервно чесал свой шрам, наверное, нахрен, нет, потому что Чхве Суа была похожа на женщину, которая хотела другого. Хотела обычного нормального сына, а не скандалиста, эксцентрика, наркомана и инфантила в творческом кризисе, который приезжает в гости только когда чувствует себя пугающе-одиноким во взрослом мире. Госпожа Чхве Суа, кажется, хотела бы знать, что вырастила человека, а не Хозяина Всего, чем бы это Всё ни было.  В такие моменты Намгю был благодарен судьбе, что госпожа Хан Минё с рождения списала его со счётов.  — Я уверен, мама уже тобою гордится, хён, — Рука соскальзывала собственного шрама и нежно обхватывала запястье Таноса поперёк плетёного браслета, он никогда не был против, и это грело Намгю душу, — просто пока не понимает этого. Но обязательно поймёт. Нужно немного подождать и дать ей постичь твой творческий путь.  — Буду ждать, сколько надо, homie! — Столько героического отчаяния в голосе, столько детского блеска в голубых глазах.  Цвета совсем как у его отца.  Была одна мысль, которую Намгю осторожно выцеживал из всего этого пёстрого потока впечатлений и лелеял в своём сердцезаменяющем органе – у Таноса никого не было.  Он был один на том уровне, о котором обычно говорят, подводя промежуточные итоги своей сознательной жизни – и ищут, куда приткнуться, когда совсем прижало. Намгю надеялся, что у Таноса не такая глубокая степень отчаяния, но было слишком понятно, что ни близких друзей, ни принимающей семьи у него нет. Он был одинок в самом печальном смысле – потому что ещё несколько месяцев назад это было настоящее одиночество в толпе, успешно им замалчиваемое.  А теперь Намгю всё видел.  И упивался идеей, что он – единственное, что есть у Таноса.  Единственный оплот дома (дико!), стабильности, теплое, надежное плечо, в которое можно уткнуться в любое время суток.  Намгю никогда не думал, что может так страстно хотеть быть для кого-то вот этим вот самым, но Танос.. да, но Танос.  Всё дело было в Таносе. Бытие этим самым для него просто сносило крышу.  Наполняло его чем-то важным, Намгю даже не анализировал.  Просто прижимал его голову к своим коленям, гладил по фиолетовым патлам, глушил всхлипы своей ладонью на щеке и тихим мягким «Всё хорошо, хён, давай, выпусти пар» в остановленном поперёк шоссе Порше по пути домой, когда Танос перелезал с водительского сидения на его пассажирское и давал себе волю – снова, но уже в другом ключе.  — Намсу.. Намсу.. — шептал Танос, задыхаясь, в ткань его темных джинсов, и Намгю, кажется, уже принял, что да, его так зовут.  Намсу, несравненный и важный, правая перчатка Хозяина Всего, чудесная отрада его теряющей цвета жизни.  Он готов был стать ею для него, как никогда – все снова, на этот раз ещё более закономерно к этому шло.  А потом появился ЭмДжи-Коин.