Под прицелом

АИГЕЛ — Моя любовь T-Fest — Скандал       Синий неоновый свет от светодиодной ленты резал комнату пополам, оставляя углы в глухой, душной темноте. Окно девятнадцатого этажа было наглухо закрыто, и стекло изнутри покрылось мелкой изморосью от тяжелого вейп-дыма. За ним, внизу, расплывалась предрассветная серая Москва, похожая на вскрытую брюшину.              Никита сидел в геймерском кресле слишком прямо, будто ему в спину вставили штырь. Его пальцы с короткими, до мяса обкусанными ногтями, со скрежетом летали по механической клавиатуре. На лице — несмываемая, намертво присохшая маска шоумена: рот полуоткрыт в язвительной ухмылке, глаза дикие, блестящие от третьей банки энергетика.       — Да ладно вам, чат, — Никита хрипло, коротко хохотнул прямо в дорогой микрофон на пантографе. — Какие, к черту, ренахоки? Вы там совсем в своих фанфиках поехали? Мы просто кенты. Жесткие, суровые, гетеросексуальные кенты. Скажи им, Тём.       Артем сидел чуть сбоку, на краю широкого подоконника, поджав одну ногу под себя. На нем было огромное, выцветшее худи, в вороте которого он прятал подбородок. В руке — тяжелый прямоугольник электронной сигареты. При слове «кенты» его кадык дернулся. Он медленно выпустил изо рта плотную струю пара прямо в кольцевую лампу. Неоновый круг на секунду размылся, превращая лицо Тишина в бледное пятно.       — Ага, — лениво обронил Артем. Голос у него был тихий, заспанный, с легкой хрипотцой. Он даже не посмотрел в сторону объектива веб-камеры. — Чат, вы лучше донатьте на лечение Никите. У него явно деменция прогрессирует.       Чат на втором мониторе сошел с ума. Строчки летели с такой скоростью, что буквы сливались в сплошную белую вертикальную полосу. «LMAO», «НИКИТА, ЧТО С ЛИЦОМ?».       Под столом, вне зоны видимости объектива, царила другая, тяжелая, угрожающая неизбежным разговором атмосфера.       Никита, не меняя выражения лица и продолжая коситься на летящий чат, опустил правую руку вниз. Его ладонь, горячая и влажная от пота, мертвой хваткой вцепилась в колено Артема. Пальцы Меламедова медленно, с силой поползли выше по бедру, сминая грубую ткань спортивных штанов. Он вдавил большой палец в мягкую кожу с внутренней стороны бедра Тишина — туда, где уже чернел вчерашний синяк. Жестко. До упора.       Артем не шевельнулся. Только пальцы на пластиковом корпусе вейпа сжались чуть крепче, и на бледной шее, прямо над ключицей, натянулась тонкая жилка. Он продолжал смотреть в темное стекло окна, за которым медленно занималось серое, хмурое утро. Внутри этой стеклянной коробки, под прицелом круглой светящейся линзы, они были заперты вдвоем. И каждый знал: стоит кому-то сделать лишнее движение — и эта хрупкая, фальшивая реальность разлетится к чертям, полоснув по горлу обоих.       — Ладно, народ, — Никита резко хлопнул ладонью по столу, отчего микрофон выдал глухой перегруз, а рука под столом до боли сжала бедро Артема, фиксируя его, как капкан. — На сегодня хорош. Девять часов стрима — это вам не это… Идите спать, короче, задроты. ББ.       Он резко кликнул мышкой. Трансляция прервалась.       Экран монитора погас, оставив комнату в удушливом, давящем полумраке. В ту же секунду с лица Никиты сползла ухмылка. Он тяжело, со свистом выдохнул, откинулся на спинку кресла и обтер лицо свободной ладонью.       Тишина в комнате стала осязаемой, тяжелой, как мокрое одеяло. Слышно было только, как тихо пощелкивает остывающий пластик системного блока.       Артем не двигался. Он так и сидел на подоконнике, глядя в серое окно, пока Никита медленно опускал руку от лица. Глаза у Никиты были воспаленные, с красной сеткой капилляров вокруг зрачков. Он не убрал ладонь с бедра Артема — наоборот, пальцы сжались еще сильнее, проминая ткань, требуя внимания, требуя, чтобы на него наконец посмотрели.       — Тём, — голос Никиты без микрофонного фильтра звучит глухо, почти наждачно. Он дергает Артема за ногу на себя, заставляя спустить стопу на пол. — Посмотри на меня.       Артем медленно поворачивает голову. Его лицо в полумраке кажется совсем белым, а глаза — темными, глубокими провалами. На дне этих зрачков нет злости, там только бесконечная, тупая усталость.       — Что? — тихо спрашивает Артем. Он не пытается убрать чужую руку со своего колена. Бесполезно. — Стрим окончен, Никит. Выключи режим начальника.       — Ты специально это делаешь? — Никита подается вперед, кресло под ним коротко скрипит. Он перехватывает Артема за ворот огромного худи, притягивая ближе к себе, так, что между их лицами остается от силы сантиметров десять. Пахнет цитрусовым энергетиком и химическим ментолом. — «Деменция прогрессирует»? Ты что в чате устроил? Ты прекрасно знаешь, как они за каждую шмотку цепляются, за каждый взгляд. Ты подлить масла в огонь решил?       Артем кривит губы в слабой, блеклой усмешке. Ему душно. Ему физически не хватает воздуха в этой запертой комнате, где каждый метр пропитан чужим эго.       — Они видят то, что хотят видеть, — Артем говорит спокойно, почти безразлично, но его пальцы, сжимающие электронную сигарету, заметно подрагивают. — Ты сам этот цирк запустил год назад. Сам приучил их к тому, что мы «больше, чем кенты». Теперь не жалуйся, что они жрут это с лопаты.       — Я запустил? — Никита хрипло выплевывает слова прямо Артему в губы. Его пальцы на вороте худи скручиваются в узлы, ткань трещит. — Я, блять? А кто под камерой ластится, когда донаты идут? Кто плечо подставляет, зная, что я не сдержусь?       В глазах Никиты вспыхивает та самая опасная, лихорадочная искра. Это не для чата, не для охватов — это его личная, настоящая злость, которая копилась внутри все девять часов, пока он улыбался в объектив. Ему нужно скинуть это напряжение. Прямо сейчас. Об Артема. Ломая его, подчиняя, доказывая самому себе, что здесь, за пределами кадра, хозяин — он.       Никита резко, без предупреждения, дергает Артема за худи вниз, заставляя слететь с подоконника прямо на колени, на жесткий ламинат. Вейп с глухим стуком выпадает из пальцев Артема и катится куда-то под стол.       — Никит, пусти, — выдыхает Артем, упираясь ладонями в массивные подлокотники геймерского кресла. Он пытается подняться, но Никита уже наваливается сверху, вжимая его обратно в пол, фиксируя чужие запястья своими тяжелыми, горячими ладонями.       — Не пущу, — шепчет Никита, и в его голосе пробивается пугающая, животная тяжесть. — Ты никуда отсюда не уйдешь.       Артем дышит тяжело, загнанно, уткнувшись лбом в край пластикового сиденья. Ламинат под его коленями ледяной, но от Никиты, прижавшегося к его спине плотным, литым весом, прет сплошным человеческим жаром. Запястья Артема стиснуты так, что пальцы начинают медленно неметь.       — Сумасшедший, — выплевывает Артем в темноту под столом, где тускло мигает синий светодиод от сетевого фильтра. — Ты больной, Никит. Тебе лечиться надо. Реально. Отпусти руки.       — Не надоело? — Никита наклоняется ниже, почти ложится на него сверху, вдавливая грудь Артема в его же собственные колени. Горячие губы мажут по бледной, влажной коже на шее, прямо там, где воротник худи съехал в сторону. — Каждый раз одно и то же. Ты сначала выпрашиваешь на стриме. Сидишь, трешься, смотришь так, что у меня зубы сводит. А теперь включаешь святого?       — Я не выпрашивал, — Артем дергает плечом, пытаясь сбросить этот удушающий вес, но Никита только сильнее фиксирует его бедра своими коленями. — Я просто сидел. Это ты за задержкой чата не следишь. У тебя паранойя. Тебе везде кажется, что тебя палят.       Никита коротко, зло смеется. Звук получается сухим, как треск ломающейся ветки. Он перехватывает оба запястья Артема одной рукой, намертво скручивая их за спиной, а свободной ладонью грубо берет его за подбородок, заставляя повернуть голову назад и вбок.       — Мне не кажется, — шепчет Никита. Его глаза в полумраке блестят совершенно бешено, зрачки расширены во всю радужку от гребаных энергетиков и адреналина. — Они все видят. И ты этого хочешь. Ты хочешь, чтобы они узнали. Чтобы весь этот ценник, который на нас висит, взлетел к чертям.       — Да мне плевать на них, — Артем кривится от боли, потому что Никита слишком сильно давит пальцами на челюсть, оставляя белесые пятна на коже. — И на стрим плевать. И на твои контракты. Мне дышать нечем, придурок. Пусти.       — Наврал, — констатирует Никита без злости, с какой-то пугающей, мертвой уверенностью. — Если бы тебе было плевать, ты бы давно съехал. Ты бы не собирал мне сумки, не сидел бы тут до пяти утра. Ты торчишь от этого так же, как и я.       Артем затихает. Перестает дергаться. Только его спина ходит ходуном от рваного, прерывистого дыхания. В этой тишине Никита медленно отпускает его челюсть, переводит ладонь на затылок, запуская пальцы в спутанные, мягкие волосы Артема, и с силой тянет назад, вынуждая полностью открыть шею и горло.       — Ломайся дальше, Тём, — тихо, почти ласково говорит Никита, и эта перемена тона пугает сильнее любого крика. — Мне нравится, когда ты делаешь вид, что тебе неприятно.       Никита резко, с треском дергает край огромного худи вверх, обнажая бледную, худую спину Артема с четко проступившими позвонками. Кожа покрывается крупными мурашками от холодного воздуха комнаты, но уже через секунду Никита вжимается в нее губами.       Он кусает. Жестко, до глухого, сдавленного стона со стороны Артема. Зубы Меламедова впиваются в мягкую плоть между шеей и плечом, оставляя глубокий, наливающийся багровым след. Артем выгибается, бьется затылком о чужую грудь, но не для того, чтобы вырваться, а от дикой, ослепляющей вспышки боли, которая мгновенно прошивает все тело до самых кончиков пальцев.       Никита не дает ему опомниться. Он перехватывает Артема за пояс штанов, сдергивая их вместе с бельем вниз, до колен. Никита дотягивается до тумбочки, вслепую сгребает тюбик с остатками смазки и щедро, небрежно выливает холодный гель прямо на ладонь, тут же втирая его пальцами между плотно сжатых ягодиц.       Артем судорожно втягивает воздух сквозь зубы, когда первый палец Никиты безжалостно, глубоко ввинчивается внутрь, растягивая неподатливые, напряженные мышцы.       — Расслабься, — хрипит Никита в самое ухо, его собственное дыхание уже сбилось, превратившись в тяжелый, сиплый свист. — Сделай глубокий вдох, Тём. Ну.       Артем утыкается лицом в ладони, которые Никита наконец отпустил. Он пытается поймать ртом воздух, но внутри все сжимается от удушливого, давящего ожидания. Второй палец входит следом, прокручивается, заставляя Артема мелко, крупно дрожать. Ламинат под ним кажется обжигающе ледяным, а пальцы Никиты внутри — раскаленным железом.       — Никит… быстрее, — хрипит Артем, теряя остатки контроля. Эта пытка медлительностью выжигает из него последние мысли. Ему нужно, чтобы это закончилось, нужно, чтобы эта тупая, тянущая боль внутри заполнила все его существо, вытесняя серый рассвет за окном и летящие строчки чата, которые до сих пор стоят перед глазами.Никита не заставляет себя ждать. Он рвано расстегивает свои джинсы, освобождая тяжелый, пульсирующий член. Избавившись от лишних движений, он упирается ладонями в бедра Артема, разводя их шире, фиксирует его в одном положении и с глухим, утробным рыком толкается внутрь. Сразу на всю длину.       Артем вскрикивает — громко, ломая голос, вскидывая голову вверх. Звук бьется о пустые стены комнаты и глохнет в поролоне звукоизоляционных панелей. Внутри него словно взрывается пакет со льдом и огнем одновременно. Слишком сухо, слишком глубоко. Никита не дает ему привыкнуть — он сразу начинает двигаться, задавая бешеный, рваный темп. Каждый толчок выбивает из Артема прерывистые, жалобные хрипы. Никита бьет прицельно, жестко, вдавливая Артема лицом в пол, не заботясь о синяках, которые завтра придется прятать от веб-камеры.       Комната заполняется тяжелыми, шлепающими звуками ударов тела о тело и прерывистым, животным дыханием. Никита держит Артема за талию так крепко, что на бледной коже уже остаются четкие красные отпечатки его пальцев. Он кончает быстро, спустя пару минут этого изнурительного, злого ритма, с глубоким, хриплым стоном изливаясь глубоко внутрь Артема, наваливаясь на него всем весом и мелко дрожа от разрядки.       Артем лежит неподвижно, уткнувшись щекой в холодный пол. Его собственное предсемя капает на ламинат, но ему уже все равно. Он чувствует, как внутри него медленно остывает чужая, тяжелая жидкость, а Никита тяжело дышит ему в затылок, не спеша отстраняться.       За окном окончательно рассвело. Комната залилась блеклым, мертвенно-серым светом московского утра. Парни лежали на полу среди проводов, и ни один из них не решался нарушить эту тишину.

***

      День наступал медленно, просачиваясь сквозь грязное стекло панорамного окна плоским, известковым светом. Неоновая лента на стене все еще горела синим, но теперь ее свечение казалось дешевым, полинявшим и совершенно ненужным.       Артем проснулся от того, что затекло плечо. Никита лежал рядом, закинув на него тяжелую, горячую ногу и уткнувшись носом куда-то в лопатку. От него пахло застарелым потом, перегаром от вчерашнего пива и ментолом. Он спал крепко, по-детски приоткрыв рот, и только между бровей залегла глубокая, резкая складка — след нескончаемого напряжения, которое не отпускало его даже во сне.       Артем осторожно, стараясь не дышать, переложил чужую ногу на матрас. Тело ломило. Каждое движение отзывалось тупой, тянущей болью в пояснице и внизу живота. Он сел на краю кровати, опустив голову и запуская пальцы в спутанные волосы. На полу валялось то самое растянутое худи. Артем брезгливо подобрал его, натянул прямо на голое тело и побрел на кухню.       Здесь царил привычный хаос: гора пластиковых контейнеров из-под доставки, пустые жестяные банки, покрытые слоем серого пепла от кальяна. Артем набрал в стакан водопроводной воды, звякнув стеклом о кран. Звук показался оглушительным. Он пил жадно, мелкими, судорожными глотками, глядя в окно. Внизу, по запруженному шоссе, ползли крошечные коробки машин. Люди ехали на работу. У них была какая-то своя, понятная, структурированная жизнь. А здесь, на девятнадцатом этаже, время словно завязалось в грязный, тугой узел.       Артем достал телефон. Экран тут же вспыхнул десятками уведомлений. Telegram-каналы, нарезки в Тиктоке, личка, забитая сообщениями от модеров. Кто-то уже успел вырезать тридцатисекундный кусок со вчерашнего стрима — тот самый момент, где Никита дергает его за ногу под столом, а Артем на секунду теряет лицо. Подпись к видео: «Ренамид опять абьюзит Мяухоки? Смотреть до конца».       Артем со скрежетом заблокировал экран и швырнул телефон на стол. Тошнота подкатила к самому горлу.       — Чего не спишь? — хриплый, надтреснутый голос из коридора заставил его вздрогнуть.       Никита стоял в дверях кухни, оперевшись плечом о косяк. На нем были только серые спортивные штаны, низко сидящие на бедрах. На бледной груди виднелись свежие багровые царапины — след ногтей Артема. Волосы торчали во все стороны, глаза были полузакрыты от света. Он выглядел помятым, домашним и совершенно не похожим на того монстра, который несколько часов назад вжимал Артема в ламинат.       — Воды захотел, — сухо бросил Артем, отворачиваясь назад к окну. Он нарочито выставил перед собой локти, закрываясь, очерчивая невидимую границу.       Никита это заметил. Его глаза мгновенно сузились, а мягкая, сонная расслабленность слетела, как шелуха. Он сделал шаг вперед, мягко, по-кошачьи ступая босыми ногами по кафелю.       — И всё? — Никита подошел почти вплотную со спины, но не прижался, а просто встал рядом, перекрывая собой выход из кухни. — Опять этот режим включил? Режим молчаливой жертвы?       — Никит, отъебись, а? — тихо, без эмоций попросил Артем. — Голова раскалывается. Дай просто посидеть в тишине.       — В какой тишине, Тём? — Никита протянул руку и бесцеремонно взял со стола телефон Артема. Экран зажегся от прикосновения. Никита вскинул бровь. — Опять тиктоки свои смотришь? Проверяешь, что там про нас пишут? Переживаешь за репутацию?       — Отдай телефон, — Артем повернулся, протягивая руку, но Никита легко завел ладонь с гаджетом за спину.       — А если не отдам? Что сделаешь? — В голосе Никиты снова прорезались эти опасные, глумливые нотки. Ему нужно было расшевелить Артема, заставить его выдать хоть какую-то эмоцию, кроме этого ледяного, удушающего безразличия. — Пожалуешься в чате на следующем стриме? Расскажешь, какой я тиран?       — Ты больной, — Артем опустил руку. Он смотрел прямо в воспаленные глаза Никиты, и в его собственном взгляде сейчас не было ничего, кроме глухого, выжженного презрения. — Ты реально конченый, Никит. Тебе мало того, что было ночью? Тебе нужно круглосуточно меня жрать?       Никита резко, со стуком положил телефон обратно на пластиковую столешницу. Шагнул еще ближе, практически вжимая Артема поясницей в кухонный гарнитур. На его лице отражалась тяжелая, давящая серьезность.       — Мне мало, — выдохнул Никита прямо ему в лицо. Его пальцы взлетели к шее Артема, грубо хватая за воротник худи и оттягивая его вниз, обнажая утренний, уже посиневший след от зубов. — Мне всегда будет мало. Потому что ты мой, Тём. И на стриме, и за стримом, и в этой всратой квартире. Понял меня?       Артем сжал зубы так, что на щеках перекатились желваки. Он не ответил. Он просто смотрел на Никиту, понимая, что петля на его шее затягивается все туже, и этот неоновый, душный ад только начинается.

***

      К восьми вечера комната снова превратилась в герметичный аквариум. Зажглись два массивных софтбокса, заливая углы студии резким, хирургически белым светом. На их фоне кольцевая лампа горела ядовитым неоновым кругом, отражаясь в линзе объектива. В этой комнате не было окон — точнее, плотные шторы «блэкаут» были задернуты наглухо, отсекая малейший намек на то, что снаружи существует нормальный мир.       Никита сидел в своем кресле, по-хозяйски широко развалившись и закинув одну ногу на подлокотник. На нем была свежая мерчевая футболка с агрессивным принтом. Он уже вошел в образ: лицо так и лоснилось от искусственной, бьющей через край энергии, пальцы привычно барабанили по мышке.       — Здорово, чат! Здорово! — Никита гаркнул в микрофон, и шкала аудиодорожки на микшере мгновенно скакнула в красную зону. — Да, сегодня марафон. Стрим до победного. Пока Мяухоки не вырубится прямо за столом.       Артем сидел рядом. На этот раз Никита заставил его пересесть с подоконника на второй геймерский стул, поближе к себе, чтобы они оба полностью помещались в кадр. На Артеме была черная кастомная толстовка с высоким горлом, которая полностью закрывала шею до самого подбородка. Под плотной тканью, прямо над левой ключицей, кожу саднило от свежего слоя тонального крема. Никита лично размазывал его пальцем за десять минут до подруба, сильно надавливая на синяк и глядя Артему прямо в глаза. «Чтобы ни одна сука в чате ничего не разглядела», — шептал он тогда.       — Я не вырублюсь, — лениво отозвался Артем, настраивая чувствительность своего микрофона. Он старался смотреть только на игровой монитор, игнорируя правый экран, где с бешеной скоростью летел чат. Буквы мелькали, как помехи на старом телевизоре.       — Ну-ну, посмотрим, — Никита хищно ухмыльнулся прямо в камеру. — Чат, пишите в комменты, на каком часу Тёма начнет умолять о пощаде.       Стрим шел уже четвертый час. Игра на экране сменялась одна за другой — шутеры, хорроры, тупые кооперативы. Никита орал, шутил, читал донаты и то и дело взрывался наигранным, громким смехом. Но Артем кожей чувствовал, что эта веселость — фальшивка. Никита был на взводе. Его настоящая, утренняя злость никуда не ушла, она просто трансформировалась в это дикое шоу. И сейчас Меламедов медленно, но верно начинал раскручивать маховик своей психологической игры прямо на глазах у ста тысяч зрителей.       — О, гляди, Тём, че пишут, — Никита вдруг подался корпусом в сторону Артема, нарушая личные границы, вторгаясь в его половину кадра. Он бесцеремонно схватил Артема за плечо, притягивая к себе. — Донат от Серёги: «Никита, почему Артем сегодня такой грустный? Вы че, подрались перед стримом?».       Артем замер. Рука Никиты на его плече была тяжелой и горячей. Пальцы Меламедова слегка сжались, прощупывая кость сквозь плотный флис толстовки. Это был предупреждающий знак. Угроза, завернутая в шутку.       — Никто не дрался, — Артем постарался, чтобы его голос прозвучал максимально равнодушно. Он аккуратно повел плечом, пытаясь сбросить чужую ладонь, но Никита только зафиксировал хватку, притираясь своим плечом к его.       — Да ладно тебе, не ломайся, — Никита хрипло хохотнул, глядя прямо в объектив, но его глаза оставались холодными, как два осколка льда. — Чат, он просто стесняется. Вы же знаете нашего Тёмочку. Он у нас неженка. Чуть что — сразу в слезы и уходит плакать в подушку. Да, Тём?       В чате начался сущий ад. Смайлики с сердечками перемежались с вопросительными знаками. «УУУУУ, ЧТО ПРОИСХОДИТ?», «НИКИТ, ХОРОШ АБЬЮЗИТЬ», «ОН РЕАЛЬНО СЕЙЧАС ЗАПЛАЧЕТ».       Артем почувствовал, как к горлу подкатывает знакомый, душный ком. Паника, смешанная с яростью, обожгла внутренности. Никита делал это намеренно. Он балансировал на самом краю, дразня аудиторию, выставляя их скрытую, больную изнанку на всеобщее обозрение. Ему доставляло физическое удовольствие видеть, как Артем бледнеет под прицелом камеры.       — Прекрати, — очень тихо, одними губами, почти без звука сказал Артем, повернув голову к Никите. Микрофон не должен был поймать этот шепот, но камера зафиксировала движение слишком четко.       — Что «прекрати»? — Никита улыбался во весь рот, но его свободная рука под столом резко, с силой опустилась на колено Артема. Пальцы впились в ткань домашних штанов так, что ногти едва не прокусили кожу. Никита сильно надавил, заставляя Артема дернуться от неожиданной вспышки боли. — Не слышу, Тёмыч. Говори громче, чат не слышит.       Артем зажмурился на долю секунды. Внутри него что-то с треском лопнуло. Эта стеклянная коробка, эти тысячи надзирателей в чате, эти горячие, садистские пальцы на его бедре — все это слилось в одну сплошную, удушающую пытку. Он понял, что если сейчас не выйдет из кадра, то просто ударит Никиту прямо в эфире.       Артем резко рванулся назад, скрежетнув колесиками стула по ламинату. Хватка Никиты сорвалась.       — Я отойду, — бросил Артем в сторону, даже не глядя на микрофон.       Он поднялся, едва не задев стол, и быстрыми, ломаными шагами вышел из комнаты, с грохотом захлопнув за собой дверь в ванную.В студии повисла секундная, звенящая тишина. Никита остался один под прицелом софтбоксов. Его улыбка на мгновение застыла, превратившись в уродливую гримасу, а пальцы на мышке побелели от напряжения. Чат вззорвался миллионом сообщений, но Меламедов уже быстро брал себя в руки. Он снова широко, фальшиво оскалился в камеру.       — Ой, да ладно вам, чат, обиделся мальчик, — Никита громко захлопал в ладоши, перекрывая гул в ушах. — Бывает. Ладно, пока этот беглец страдает, мы с вами катаем соло. Готовы?       Но под столом его свободная нога судорожно, бешено ходила ходуном, отстукивая рваный, смертоносный ритм по полу. Стрим продолжался, но фитиль уже был подожжен.       В ванной было темно и пахло сыростью. Артем не стал включать свет — бьющий по глазам кафельный глянец сейчас казался бы продолжением софтбоксов. Он наводнил раковину ледяной водой, опустил в нее ладони и долго, до ломоты в суставах, держал их под краном.       Тело била мелкая, противная дрожь. В ушах до сих пор стоял этот непрекращающийся, приглушенный дверью ор Никиты: «Да ладно вам, чат…». Каждое слово ввинчивалось в череп, как ржавый саморез.       Артем поднял голову и посмотрел в зеркало. В блеклом просвете из коридора его лицо казалось серым. На бледной коже шеи проступала уродливая багровая гематома — след ночных зубов Никиты. Артем коснулся ее подушечками пальцев. Внутри росла тяжелая, темная ярость, пополам с диким желанием просто исчезнуть, раствориться, лишь бы его больше никто не видел. Никакой чат. Никакой Никита.       Дверь в ванную открылась без стука. Никита не вошел — он буквально ввалился внутрь, тяжело дыша. На его лице еще горели остатки того дикого, стримерского адреналина, но в глазах уже плескалась растерянность, быстро сменяющаяся привычной агрессивной защитой.       — Ты че устроил, блять? — голос Никиты после пяти часов криков в микрофон звучал сипло, наждачно. — Ты зачем со стрима ливнул? Ты понимаешь, че там в чате началось? Ты мне всю статистику поломал, сука.       Артем медленно повернулся к нему. Он не сжался, не отступил. Наоборот, шагнул навстречу, сокращая расстояние до минимума.       — Мне похуй на твою статистику, Никит, — тихо, но отчетливо произнес Артем. — И на контракты твои похуй. Ты заигрался. Ты из меня клоуна перед ними делаешь.       — Я делаю?! — Никита сделал шаг вперед, его грудь ходила ходуном. — Да ты сам сидишь там с таким видом, будто тебя на казнь привели! Они все видят, Тём! Они каждую херню под микроскопом разглядывают!       — Так дай им то, что они хотят, — вдруг выплюнул Артем.       В его глазах вспыкнуло что-то отчаянное, злое и абсолютно трезвое. Вместо того чтобы сбежать, Артем сам рванул воротник своей толстовки вниз, с треском открывая шею со следами синяков. Он подался вперед и первым вцепился пальцами в плечи Никиты, с силой прижимая его к косяку двери.       — Давай, Меламедов. Включи камеру, позови их сюда. Пусть посмотрят, как ты меня жрешь круглыми сутками, — Артем дышал ему прямо в губы, и в его голосе была не трусость, а изнуряющий, больной вызов. — Чего ты замер? Ты же без этого шоу жить не можешь. И я не могу. Мы же оба конченые.       Никита замер, ошарашенный этим внезапным напором. Его зрачки расширились. Эта обоюдная ярость, смешанная с душным ментоловым запахом ванной, подействовала как детонатор. Никита перехватил руки Артема, но не для того, чтобы связать, а чтобы притянуть еще ближе, вжимаясь в его губы жестким, соленым от прокушенной кожи поцелуем.       Артем ответил сразу. Агрессивно, срывая ногтями кожу на спине Никиты, кусая его в ответ до хриплого рыка. Это была их общая, извращенная форма капитуляции друг перед другом. Способ выжечь к чертям весь этот онлайн, чаты, донаты и остаться только вдвоем, пусть даже через боль.       Никита рвано, путаясь в шнурках, сдернул с Артема штаны. Нащупал на полке тюбик со смазкой, вылил половину на ладонь и грубо, торопливо втер гель. Артем сам развернулся спиной к Никите, опираясь ладонями о край раковины. Его колени дрожали, но он упрямо выгнул поясницу назад, подставляясь, требуя этой разрядки.       — Быстрее, — прохрипел Артем в темноту, утыкаясь лбом в холодное зеркало. — Просто сделай это.       Никита вошел в него одним тяжелым, резким толчком. Артем судорожно втянул воздух сквозь зубы, пальцы намертво впились в фаянс раковины, но он не отстранился. Никита двигался рвано, ломая ритм, вбиваясь до глухого стука тел. Каждое движение вышибало из Артема рваные, жалобные звуки, но он сам подавался назад, ловя каждый толчок, растворяя свою ментальную усталость в этой чистой, тяжелой физиологии.Никита держал его за талию, оставляя новые красные отпечатки пальцев на бледной коже. Это была их личная, закрытая от всего мира война, где не было правых и виноватых. Были только два поломанных парня на полу темной ванной, которые пытались задушить собственное одиночество единственным доступным им способом.       Когда Никита со стоном излился внутрь, Артем обессиленно обмяк, повиснув на его руках. Они стояли так еще долго, слушая, как в тишине квартиры капает вода из крана, а за дверью остывают серые мониторы.

***

      Холодный воздух за пределами квартиры ударил в лицо с наотмашь, как мокрое полотенце. Артем шел по засыпающему, покрытому сизой утренней дымкой проспекту, засунув руки глубоко в карманы куртки. Капюшон был натянут до самого носа, отсекая его от редких прохожих — сонных рабочих, бредущих к метро, и редких дворников в оранжевых жилетах.       Его тело все еще помнило чужую тяжесть. Каждое движение отдавалось тупой, ноющей болью в бедрах, а на шее, под плотной тканью воротника, горело выжженное Никитой клеймо. Но самой страшной была не физическая боль. Самой страшной была пустота внутри.       Артем остановился у бетонного парапета, глядя на серую, лениво текущую реку.       Он поймал себя на мысли, что больше не понимает, где заканчивается стример «Мяухоки» и где начинается живой человек Артем Тишин. Всё его существование за последний год превратилось в бесконечный, непрерывный перформанс. Каждое его слово, каждый ленивый взгляд в сторону Никиты, каждая шутка — всё это было просчитано, взвешено и продано аудитории. Но самое жуткое заключалось в том, что и их ночные, злые, полные животной страсти стычки в темноте ванной тоже стали частью этого шоу.       Они играли в созависимость перед камерой, зарабатывая на этом тысячи просмотров, но в какой-то момент декорации ожили и начали душить их по-настоящему.       Артем достал из кармана телефон. Экран был девственно чист — он предусмотрительно включил авиарежим, оборвав все ниточки, связывающие его с той стеклянной коробкой на девятнадцатом этаже. Он знал, что прямо сейчас Никита, скорее всего, мечется по квартире, срывая голос, проклиная его и одновременно сходя с ума от паники. Никита не умел быть один. Никита существовал только тогда, когда в него кто-то смотрел — будь то сто тысяч безликих задротов в чате или один-единственный Артем, прижатый спиной к кафельной плитке.       «Мы вросли друг в друга, как ребра», — подумал Артем, и от этой мысли ему стало физически тошно.       Он не был жертвой. Это осознание жгло сильнее любого удара. Жертвы бегут, спасаются, зовут на помощь. А Артем сегодня ночью сам рванул воротник толстовки. Сам толкнул Никиту в грудь, провоцируя, выпрашивая эту жестокость, эту сухую, злую физиологию. Ему это было нужно не меньше, чем Меламедову. Только через эту ослепляющую, разрывающую пополам боль он мог доказать самому себе, что он еще живой, что под слоем тонального крема и фальшивых улыбок еще осталось что-то настоящее, человеческое.       Они оба были наркоманами, и их общим наркотиком была эта извращенная, доведенная до абсолюта публичность, помноженная на двоих. Они вывернули свою интимность наизнанку, превратив ее в стриптиз под прицелом веб-камеры, и теперь за пределами этого кадра у них просто не осталось кожи. Любое прикосновение вызывало ожог. Любое слово превращалось в выстрел.       Артем вытащил из кармана вейп, затянулся, но привычный ментоловый пар показался ему безвкусным, как дым от сгоревшей газеты. Он посмотрел на свои пальцы — они слегка дрожали от холода и ментального истощения.       Бежать было некуда. Этот серый город, эти бесконечные панельки, этот ледяной ветер — всё это было лишь декорацией. Его настоящая тюрьма была там, в квартире-студии, где остывали системные блоки и где его ждал человек, без которого он уже физически не умел дышать.       Артем медленно развернулся и побрел обратно в сторону метро. Шаг за шагом, добровольно возвращаясь в свой персональный неоновый ад.       Дверь съемной квартиры оказалась незаперта. Она поддалась легко, с едва слышным, ровным щелчком, впуская Артема обратно в душный полумрак прихожей. Внутри пахло застарелым гарью, перегоревшим пластиком и все тем же химическим цитрусовым энергетиком.       Никита нашелся в студии. Он сидел прямо на полу у панорамного окна, подтянув колени к груди и уткнувшись в них лбом. Вокруг него полукругом валялись пустые жестяные банки и разбросанные провода от наушников. Услышав шаги, он не вздрогнул, а медленно, как в замедленной съемке, поднял голову.       Глаза у Никиты были дикими, обведенными глубокими черными тенями от бессонницы, губы искусаны до крови. На его бледном лице, лишенном привычной маски шоумена, сейчас читался такой первобытный, глухой ужас одиночества, что Артем невольно замер у порога. Никита смотрел на него так, словно перед ним стоял призрак. Он не орал, не бросался с кулаками, не требовал объяснений за выключенный телефон. Он просто хрипло, сорванным голосом выдохнул:       — Пришел.       — Пришел, — тихо отозвался Артем.       Он подошел ближе и опустился на колени прямо перед Никитой, на жесткий ламинат. Между ними не осталось слов, все они были высказаны и выжжены еще ночью в темноте ванной. Артем протянул руку и аккуратно, одними кончиками пальцев коснулся растрепанных волос Никиты, слегка потянув его на себя.       Никита сломался мгновенно. Он ткнулся лицом в плечо Артема, судорожно, до побелевших костяшек вцепляясь пальцами в его куртку, сминая ткань, будто пытаясь врасти в него, спрятаться от этой огромной, пустой квартиры. Его плечи мелко, крупно дрожали, но он не плакал — внутри него просто не осталось слез, только сухая, выжигающая нервы паника.       — Я думал, ты всё, — прошептал Никита куда-то в воротник Артема, и его горячее дыхание обжигало кожу. — Думал, не вернешься. Ворота закрыл.       — Некуда мне бежать, Никит, — Артем закрыл глаза, утыкаясь подбородком в чужое макушку. — Мы с тобой оба больные. Понимаешь?       Они просидели так долго, пока серое московское утро окончательно не залило комнату плоским, безжизненным светом. Они могли уничтожать друг друга до синяков и крови за закрытыми дверями, но порознь они просто переставали существовать. Им обоим был нужен этот непрерывный, болезненный контакт, этот вечный танец на краю бритвы.       Наконец Никита отстранился. Его лицо снова стало ровным, почти каменным, словно внутри него щелкнул какой-то тумблер. Он поднялся на ноги, подошел к рабочему столу и одним движением нажал на кнопку включения системного блока. Вспыхнула синяя неоновая лента на стене, возвращая комнате ее искусственный, глянцевый вайб.       Никита настроил свет и посмотрел на Артема. В его глазах уже не было той детской растерянности — там снова разгорался лихорадочный, хищный блеск стримера, готового продавать свои эмоции.       — Пора, — коротко бросил Никита, кивая на второй стул. — Чат ждет. Они там, небось, уже похоронили нас.       Артем медленно поднялся, снял куртку и остался в той самой черной толстовке с высоким горлом. Он подошел к зеркалу, лениво мазнул пальцем по шее, проверяя, плотно ли тональный крем закрывает багровый след. Все было идеально. Настоящую изнанку их жизни никто не должен был увидеть.       Он сел в геймерское кресло рядом с Никитой, привычно поправил микрофон и натянул на лицо свою фирменную, слегка меланхоличную ухмылку.       Никита занес палец над кнопкой «Start Stream» на панели OBS. За секунду до того, как трансляция запустилась, под столом — вне зоны видимости объектива их пальцы сплелись. Никита сжал ладонь Артема так крепко, что захрустели суставы, а Артем ответил ему тем же жестким, фиксирующим давлением.       Экран монитора моргнул. Вспыхнул неоновый круг лампы. Линза веб-камеры уставилась на них, как зрачок снайпера, держащего их обоих на мушке.       — Здорово, чат! — Никита мгновенно, сочно выдал в микрофон свой привычный, оглушительный фирменный крик, широко скалясь в объектив. — Да ладно вам, че вы опять за пасту запустили? Начинается… опять одни ренахоки. Мы вообще-то друзья! Кенты, два мужика могут общаться обычно, по-дружески. Скажи им, Тём.       Артем медленно выпустил изо рта плотную струю пара прямо в объектив, размывая неоновый свет, и лениво улыбнулся:       — Ага, завязывайте с пастами. Сейчас всех модеры перебанят.       Камера продолжала снимать их безумный, бесконечный стриптиз под прицелом тысяч чужих глаз, пока под столом они намертво держались друг за друга, падая в свою личную, глухую пустоту.