Мимикрия II

      С того дня, как Василиса сделала аборт, прошло полторы недели.       Почти сразу она вышла в больницу и, вдобавок к основным сменам, брала еще дополнительные, невзирая на настоятельные уговоры Вити вливаться в рабочий ритм постепенно. Ведь для него Пчёлкина была вынуждена уйти в отпуск по причине нервного истощения на фоне переработки, потому он не хотел, чтобы супруга после возвращения схлопотала рецидив.       Но для Васи же взятая нагрузка являлась лекарством, способным затянуть ее душевные раны. И, чем дольше и сложнее оказывались операции, тем эффективнее работало плацебо, благодаря которому саморазрушение после потери ребенка не казалось таким невыносимым. Возвращаясь домой без задних ног, Василиса могла лишь в изнеможении упасть на кровать рядом со спящим Пчёлой, с которым она почти не виделась.       Это, к слову, являлось еще одной причиной, по которой Вася так хваталась за разнообразие медицинских случаев и оставалась в больнице допоздна.       После скандала, какой произошел между супругами полторы недели назад, Пчёлкин хоть и стал обращаться с Василисой внимательнее и бережнее, но ей было нестерпимо выносить эту заботу, которую она, по своему мнению, совершенно не заслуживала. Поэтому, перекидываясь с Витей дежурными фразами и машинальными поцелуями в те редкие моменты, когда они оба оказывались на одной территории, Вася второпях убегала на работу.       Брак Пчёлкиных, которому не было и полутора лет, начинал трещать по швам под давлением той пустоты, что с каждым новым днем стремительно и безвозвратно между ними увеличивалась.       Остановившись перед дверью квартиры после вечерней смены, Пчёлкина выдохнула, сверилась с наручными часами, чьи стрелки на циферблате уже давно перевалили за полночь, и провернула ключом в замочной скважине.       Ночная темнота и тишина пустого коридора, что встретили хозяйку, стали для Васи уже привычными спутниками и единственными собеседниками дома.       Ступая на цыпочках по паркету, Василиса осторожно, чтобы шорохами не разбудить Витю, направлялась в ванную комнату. Она почти прошла мимо гостиной, но мелькнувший оттуда красный огонек привлек ее внимание.       Ноздри тут же уловили запах никотина, из-за чего Пчёлкина нахмурилась и обернулась.       Какого хрена?       Во тьме она разглядела мглистый силуэт Пчёлы, что восседал в небрежной позе с зажатой между пальцев тлеющей сигаретой. Холодный лунный свет, пробивающийся через окно, бросал на мужское лицо белесую полоску, благодаря чему Вася смогла увидеть его мимику.       Усталый и безэмоциональный, Витя сидел напротив Василисы и смотрел едва ли не сквозь нее; наверняка он провел здесь ни один час, ожидая жену после работы. Челюсть медленно ходила ходуном, оживляя желваки, глаза, отчужденные и пустые, исподлобья рассматривали замершую перед собой Пчёлкину; свободная ладонь, на безымянном пальце которой поблескивало обручальное кольцо, сжимала папку с документами.       Окруженный чернильным мраком и безмолвием, Пчёлкин выглядел вполне спокойным, даже чересчур, и это больше всего настораживало Васю. Ведь она знала, что чем невозмутимее вел себя ее муж, тем взрывоопаснее было его внутреннее состояние. Отчего-то она была уверена, что если бы кто-то дал Вите команду «фас»‎, он бы тотчас набросился на Василису и перегрыз ей глотку.       Нехороший знак. — Витя, — Пчёлкина выпрямилась, — что ты здесь делаешь? И почему ты опять куришь в квартире? — Читаю, — в небрежности выплюнул Пчёла, демонстративно затягиваясь никотином. — И жду свою жену, которую уже несколько дней не видел.       Было заметно, что Витя делал это нарочно, прекрасно зная о выставленном Василисой табу о курении дома. Он затягивался настолько смачно, глубоко и рьяно, насколько позволяли его и без того усталые легкие.       Еще один нехороший знак.       Сделав несколько шагов вперед, Вася оказалась в самом эпицентре накала. Окруженная со всех сторон лишь наэлектризованным воздухом, она была у Пчёлкина как на ладони. — В темноте? — Василиса иронично изогнула одну бровь. Прямой упрек супруга о своем отсутствии она решила проигнорировать. — По-другому на эти документы не взглянешь, — пожал плечами Витя. — Разрыдаться можно. — И что же в них? — Пчёлкина едко хмыкнула. — Видимо, что-то очень важное, раз даже тебя растрогали.       Но вместо ответа Пчёла вжал сигарету в пепельницу, что за вечер успела с лихвой наполниться окурками, медленно встал с кресла и с показательной ленцой направился к жене.       Голубые глаза даже сквозь полутьму сверкали недобрыми молниями, из-за чего Пчёлкина неосознанно поежилась и хотела было отступить, но бежать было некуда. Загнанная в угол, она ощущала себя зверьком; добычей более опасного зверя, который уже вышел на охоту. Потому она смиренно ждала своей неминуемой казни, пусть внешне этого и не показывала.       Остановившись перед Васей на расстоянии вытянутой руки, Витя склонил голову набок, сощурился и задумчиво оглядел супругу снизу вверх.       Как всегда красивая, источающая уверенность и сексуальность, но далекая и чужая. Напротив него стояла уже не та Вася, какую Пчёла полюбил пять лет назад. Его жена сделалась холодной и недоступной. Почти каменной.       На мгновение Витя задумался: когда все пошло по пизде? Месяц назад или сразу после свадьбы? Может, на самом деле Василиса изменилась еще в то время, когда сам он кочевал за Уралом, а после воссоединения старательно пытался закрывать глаза на неизбежные метаморфозы возлюбленной?       Достав из папки первый документ, Пчёлкин взмахнул им вверх, так, чтобы тот оказался на уровне девичьих глаз и, поджав губы, впился немигающим взглядом в Васю. — Знаешь, что здесь написано? — Витя ближе склонился к лицу жены. — Извини, но я не умею читать в темноте, как ты, — прокомментировала Пчёлкина даже не всматриваясь в подставленный ей лист бумаги.       Ее бархатный голос прозвучал настолько безразлично и безучастно, что его звуковые колебания ощутились на роже Пчёлы натуральной пощечиной.       Пальцы так и горели в непреодолимом желании схватиться за тонкую шею любимой, но вместо этого, проглатывая злобу, Витя глубоко и терпеливо — насколько это было возможно — вздохнул. — Тогда я тебе расскажу, — Пчёлкин кивнул, едва не зарычав, но голос не повысил. — Моя жена оказалась беременной, представляешь? Только меня она, какого-то хера, решила не посвящать в эту радостную новость. Не подскажешь, почему?       Сердце кто-то пронзил ядовитой стрелой, убил его, а после вернул к жизни разрядом тока, из-за чего Василиса прикрыла глаза и пошатнулась. Ее ноги с трудом балансировали на ровной поверхности, руки дрогнули в легком треморе.       Этого не может быть.       Невозможно. — Как ты узнал? — Вася вымолвила тихо, продолжая стоять с закрытыми глазами. — Скажи, я похож на тупого? — Витя сжал в ладони документ, отчего тот зашелестел и скомкался. — Или на слепого? Думаешь, я не видел, как ты по утрам блевать бегала и постоянно за живот держалась? Не забывай, что я половину Склифа крышую. Катя несколько часов отнекивалась и давала заднюю; пришлось надавить, чтобы она мне все рассказала.       Блядство.       Как бы Пчёлкина ни старалась, но ее ладонь, точно приклеенная, всегда ложилась на то место, где был ее ребенок. Это происходило непроизвольно и машинально. Если бы она могла чуть лучше контролировать собственное тело, то и Кузнецовой не пришлось подвергаться инквизициям Вити. Ведь Вася знала, на что он был способен.       Гребаные материнские рефлексы. — Я долго наблюдал, — продолжил Пчёла, — ждал, когда ты уже скажешь об этом, но ты молчала. Тогда я попросил Вадоса проследить за тобой.       Девичьи руки медленно сжимались в кулаки.       Больше всего на свете Василиса ненавидела, когда ее муж устанавливал за ней слежку. Она и без того находилась под извечным колпаком Вити, из-за чего тот знал почти о каждом ее шаге, так еще и Вадика к ней исподтишка приставил.       Точно ластиком, Пчёла мастерски стирал личные границы жены и, судя по всему, ни капли не сожалел об этом.       И, пока терпение Васи стремительно пробивало дно, разрывая ее нервные окончания, Пчёлкин небрежно бросил на пол скомканную первую бумажку и достал из папки следующий документ. — Мы не могли понять, за каким хером ты с Лизой полторы недели назад ездила в другую больницу, — голос Вити сквозил покалывающим холодом и угрозой. — Потому что никакую Пчёлкину Василису там не знают.       Уголок рта Василисы непроизвольно дернулся, будто кто-то подцепил его острым крючком и потянул вверх, разрывая кожу. — Как и не знают Стрельникову, — Пчёла сглотнул колючий ком ярости. — Поэтому мы решили вопрос по-другому и пригрозили главврачу. От него-то мы и узнали, что ты назвалась девичьей фамилией своей матери — Колесникова. Умно. — Училась у лучших, — Вася, подняв глаза исподлобья, ухмыльнулась.       Возможно, она и вовсе не хотела проявлять такую реакцию, — надменную и издевательски насмешливую — но ее организм инстинктивно, на фоне стресса, воспроизводил неподходящую моменту мимику. Ее лихорадило, выворачивало наизнанку и начинало тошнить.       Пчёлкина понимала, к чему клонил супруг, потому готовилась столкнуться с неизбежным во всеоружии, упорно игнорируя тупую и ноющую боль в районе грудной клетки.       Витя же, горько хмыкнув, ощерился. Лучше бы другому у него научилась, честное слово.       Например, не пиздеть мужу. — И когда док выдал мне справку, — Пчёла поднял второй лист, медленно сжимая его в кулаке, — я понял, почему ты зарегистрировалась под чужой фамилией.       Шероховатая бумага ощущалась на коже наждачкой. Огнем, какой обжигал и оставлял между пальцев волдыри. Чернила на ней просачивались в поры, попадали в вены и ртутью отравляли кровь.       Но на деле же была отравлена душа Вити. И страшнее всего, что погубила ее дражайшая супруга — самый близкий человек в его жизни. — Пчёлкина, скажи, что все то, что здесь написано — полный пиздеж, — Пчёла сорвался на нечеловеческий рык, размахивая документом. — Скажи, что меня объебали, развели, как лоха, и на самом деле моя жена не сделала аборт! Потому что она не способна убить родного ребенка!       Надрывный вой Пчёлкина заполнял пространство гостиной, отскакивал от стен и эхом впивался в уши Василисы, разрывая барабанные перепонки. Его крик сочился отчаянием, всепоглощающей болью и разочарованием.       Витя тонул в болотной топи ярости, задыхался и хватался за будущий ответ супруги, как за единственную в мире соломинку, которая была способна спасти его. Он до последнего верил, был лихорадочно убежден, что те доказательства, какие Пчёле предоставил Вадос, являлись не более, чем неудачной шуткой, откровенным пиздежом, чтобы выбить его из колеи.       Потому что Василиса не могла совершить такой грех. Кто угодно, но не его любимый Цветочек.       Прикрыв глаза, Вася увернулась от мельтешащей перед ее лицом справки и глубоко вздохнула.       Она выждала еще несколько секунд, чтобы дать Вите выпустить пар, после чего подняла на него пустой, почти безжизненный взгляд. — Это правда, — сухо отозвалась Пчёлкина.       Левое подреберье Пчёлы хрустнуло, острием кости впившись в сердце. Он болезненно скривился и склонился над женой, чтобы лучше разглядеть ее мертвую — вообще никакую! — мимику.       Витя вдруг почувствовал себя дауном, неспособным сложить дважды два и понять услышанное. — Что? — Пчёлкин сначала прошептал, а после раскатисто гаркнул. — Повтори, что ты сказала! — Я сделала это, — пояснила Василиса, вцепившись в мужа немигающим, полным решимости взором. — Сделала аборт.       Качнув головой, Витя отвернулся, чтобы дать себе время переварить слова Пчёлкиной. Ему потребовалось несколько мгновений перед тем, как снова повернуться к жене и, схватившись за ее горло, резко прижать к стене.       Пальцы остервенело сжимали тонкую шею Васи, глаза хаотично блуждали по ее спокойному лицу. Казалось, что она нисколько не испугалась выпада Пчёлы и заведомо предполагала такой исход событий.       Все-таки, пять лет отношений не прошли даром и для самой Василисы, которая читала мужа, как открытую книгу. — Ты хотя бы понимаешь, что ты натворила? — Витя истошно выкрикнул, крепче сковывая девичью шею своей хваткой. — Понимаю, — сквозь удушающую хрипоту отозвалась Вася.       Она покорно принимала на себя удар праведного гнева супруга, задыхаясь не столько физически, сколько морально. Пчёлкина и без того горела в персонализированном аду последние полторы недели, потому, если бы Пчёла задушил ее прямо здесь и сейчас, она была бы не против.       Потому что заслужила. — А по-моему, нихуя ты не понимаешь, — презрительно выплюнул Витя. — Ты убила нашего ребенка, твою мать. Нашу плоть и кровь! — Думаешь, я сделала это необдуманно? — Василиса нервно усмехнулась, жадно хватаясь раскрытым ртом за остатки воздуха. — Я неделю не спала, грызла саму себя, чтобы решиться на аборт. — Сука, — разъяренно прошипел Пчёлкин сквозь зубы. — Радуйся, что ты — моя жена, иначе я бы уже давно твою башку пулей продырявил. — Давай, — Вася, ядовито рассмеявшись, запрокинула голову к потолку, а после вцепилась колючим взглядом в Витю. — Убей меня, все равно после всего, что произошло, я уже ничего не чувствую.       Сжав свободную руку в кулак, Пчёла поднял его на уровень лица супруги и замахнулся, но вместо того, чтобы ударить Василису, как того жаждала необузданная злоба, костяшки с глухим стуком впечатались в стену рядом.       И, пока Пчёлкина стояла с зажмуренными глазами, Витя тряхнул ладонью, чтобы унять покалывающее кожу онемение, и отошел в сторону. Вздохнув так тяжело, что раздутые легкие заняли большую часть грудной клетки, он дернул щекой, сжирая самого себя в припадке ненависти.       Ведь Пчёлкин в самом деле хотел поднять руку на любимую женщину. — Иногда мне кажется, что ты уже давно ничего не чувствуешь, — тяжко хмыкнул Витя. — Просто скажи, почему? Почему ты сделала аборт? Ты же знала, как я хотел ребенка. — А ты хоть раз спрашивал меня, хочу ли я его? — Василиса сощурилась. — Интересовался моим мнением? — С каких пор ты стала молчать, м? — Пчёла раздраженно ощерился. — Я не могу читать твои мысли. — Будто ты бы меня послушал, — едко хохотнула Вася, всплеснув руками. — За год нашего брака ты ни разу не спросил, чего хочу я, и решал все сам: медовый месяц, дети, крещение, даже слежку за мной устроил! — Как оказалось не зря это сделал, — рявкнул Витя. — Так хотя бы узнал, кем на самом деле является моя жена.       Тварью.       Это незамысловатое слово вертелось на кончике языка у обоих супругов и нестерпимой горечью распространялось по организму.       Спрятав кулаки в карманах брюк, Пчёлкин подошел к Василисе вплотную, снова прижав к стене. Он чувствовал на своей коже ее дыхание, видел, как вздымается грудь, ощущал терпкость женских духов. Одним пальцем Витя коснулся зоны декольте Васи, провел им вниз по ключице, а после мрачно усмехнулся.       В обычной ситуации, при штатной ссоре, находясь так тесно к желанному и такому пленительному телу жены, Пчёла бы обязательно набросился на нее с жадными поцелуями, подхватил на руки и унес в спальню, чтобы там сорвать с ее губ громкие стоны.       Но не теперь.       Он больше не видел в Василисе прежней душевной красоты и очарования, что кружили Вите голову. Отныне он лицезрел в ней своего личного врага; бесчувственную и грязную дрянь, которая лишила его радости отцовства. — Слушай, — ухмылка Пчёлкина исказилась сардонической гримасой, — а может, это не мой ребенок был, м? Может, ты нагуляла его, поэтому и аборт побежала делать?       Не успели последние буквы вылететь изо рта Вити, как воздух тотчас же разорвал звонкий хлопок.       Пощечина, прилетевшая ему по роже, побудила Пчёлкина дернуть головой и увернуться. Щека горела, пульсировала и щипала, оставляя после себя на коже следы девичьей ладони. Поджав губы, Витя повел челюстью и глянул исподлобья на супругу, чье тело от обиды и злости едва не взрывалось. — Даже думать не смей, что я могла тебе изменить, — грозно прошипела Василиса. — Не суди всех по себе.       Ну, конечно.       Вася была бы не собой, если бы не припомнила измены Пчёлы пятилетней давности. Безусловно, она редко могла позволить съязвить на эту тему, но тем не менее это всегда выбешивало Витю и подрывало его терпение.       И без того находясь в пограничном состоянии между жгучей ненавистью и аффектом, Пчёлкин был почти убежден, что обязательно ударит жену, если она снова начнет ворошить прошлое в то время, когда как их настоящее и будущее находились на грани краха. — Хочешь знать, почему я избавилась от ребенка? — Пчёлкина сжала руки в кулаки. — Я скажу.       Избавилась от ребенка.       Формулировка, которую она использовала в своей речи, побудила Пчёлу в раздражении оскалиться. Слышать о том, как его возлюбленная говорит об их малыше в таком пренебрежительном тоне, было невыносимо. — Потому что я оказалась к нему не готова, — продолжила Вася, ткнув в свою грудь указательным пальцем. — Я не хочу делить с ним одно тело на двоих. Не хочу просыпаться по ночам, менять подгузники и делать с ним уроки. — Ну, еще скажи, что твое тело оказалось важнее ребенка, — Витя нервно хохотнул.       Он ляпнул это, скорее, не подумав, нежели всерьез, но лицо жены, которое нисколько не исказилось после услышанного, давало понять, что в этом и крылась одна из причин совершенного ею поступка.       Дура.       Дура, дура! — Представь себе, — развела руки в стороны Василиса. — Ты же первым будешь жаловаться, что я запустила фигуру, которую ты так любишь. — Ты, блять, серьезно? — Пчёлкин не смог сдержать презрительный смех. — Василиса, ты вообще слышишь себя? Окстись! Как ты можешь ставить это вровень с тем, что ты убила моего ребенка? — Не забывай, что это был и мой ребенок тоже, — покачала головой Вася. — И, в отличие от тебя, я прекрасно осознавала, что появись он на свет, он был бы несчастным. — Чего? — Витя расхохотался, запрокинув голову. Грубо, гортанно, почти истерически. — Я бы все сделал для того, чтобы мой ребенок ни в чем не нуждался. — Пчёлкин, — уже спокойнее парировала Василиса, — может, я раскрою тебе секрет, но ему не твои бабки нужны, а внимание, любовь и забота. Ни ты, ни я этого дать ребенку бы не смогли. Ты, потому что сутками торчишь в офисе или разъезжаешь по стрелкам, а я — потому что во мне нет ничего материнского. — Я заметил, — хмуро буркнул Пчёла.       Если бы в стране существовала номинация «Лучшая мать года», Пчёлкина наверняка бы ее выиграла, заняв первое место с конца. Хотя, после всего, что она натворила, ее в этот список бы даже не включили, а Витя, как долбоеб, ко всему прочему, умудрился на такой женщине еще и жениться.       Полный антипример тех девушек, каких он встречал до Васи.       Шумно выдохнув, Пчёлкин зарылся пальцами в уложенные гелем волосы, отчего челка тут же спала на лоб. Безысходность, какая сочилась из каждой щели квартиры на Остоженке, вспарывала внутренние органы, разрывала и растаптывала сердце.       Тяжесть обрушилась на плечи гранитной плитой, — той, какая могла быть на могиле их ребенка — из-за чего Витя вдруг почувствовал непосильную свинцовую усталость. Ему хотелось из последних сил заорать, разгромить мебель до состояния щепок, поджечь их и оставить после себя пепелище.       Сделать то же самое, что его жена сделала с ним самим.       Все то время, пока Пчёла метался по гостиной, точно загнанный в ловушку зверь, Василиса продолжала, как вкопанная, стоять на месте. Она, может, и хотела бы рассказать мужу о своих терзаниях; поделиться, как корила себя за аборт, избегая любого воспоминания о том ужасном дне, как не могла заплакать, потому что считала, что недостойна своего малыша. Но вряд ли Витя хоть когда-нибудь сможет ее понять. — Витя, пойми, — подала ломкий голос Вася, — так будет лучше для всех нас. Мы еще не готовы быть родителями. — Нас? — Пчёлкин, ядовито усмехнувшись, крикнул. — Нихуя, Пчёлкина; никаких нас больше нет. Ты сама вырыла могилу нашему браку. — Не горячись, — устало вздохнула Василиса. — Не надо рубить с плеча. — Не рубить с плеча? — Витя, сощурившись, сделал шаг навстречу жене. — Вот скажи мне, у тебя сердце есть вообще или там пустота ебаная? Как ты можешь так спокойно обо всем этом говорить? — Потому что я уже приняла неизбежное, — терпеливо пояснила Вася. — Смирилась. — Смирилась? — Пчёла исступленно взревел. — Смирилась, блять?!       Абсолютно неуместный флегматизм Пчёлкиной стал последней каплей для и без того шаткой эмоциональной стойкости Вити.       Охваченный слепой яростью, он дернулся, ураганом подлетел к кофейному столику и на гортанном рыке перевернул его. Гостиная тут же сокрушилась звоном разбитой пепельницы, пол дрогнул под тяжестью упавшей мебели, а воздух сперло смрадом ненависти, какую Пчёлкин испытывал к жене. Необузданной, чистейшей и непримиримой.       Той, которую не залепишь пластырем в надежде, что когда-нибудь эта рана сама собой затянется.       Будь его воля, и вместо стола из окна вылетела сама Василиса. Витя не мог смотреть на жену, не мог больше и секунды вытерпеть наедине с ней. В его картине мира попросту не укладывалась мысль, в которой мать была способна убить ребенка.       Его ребенка!       Между тем, Пчёла все же нашел в себе остатки моральных сил, обернулся и хищной походкой подошел к Васе, чтобы взглянуть в ее глаза.       Лживые, стеклянные и абсолютно пустые. — Что, блять, с тобой не так? — Витя тяжело дышал, крепко сжав кулаки. — Да любая баба на твоем месте сопли на кулак наматывала, рыдала в три ручья, а ты ведешь себя так, будто ничего не произошло! Хотя, нормальная баба даже дышать в сторону аборта бы не додумалась.       Девичьи ноздри учуяли вдруг явственный запах гари.       Так сгорала выдержка, какая языками пламени облизывала внутренности Пчёлкиной. Она не выносила, открыто презирала любое ее сравнение с другими девушками, особенно, когда это делал Витя.       Но вместо того, чтобы взорваться и обрушить вал агрессии на мужа, Вася едко хмыкнула и надменно вздернула подбородок.       Потому что она знала, что чем сдержаннее вела себя Василиса, тем больше доводила этим до безумства Пчёлу. — Нормальные бабы в твоем понимании — это кто? — Вася насмешливо изогнула бровь. — Неужто Олечка Белова?       Нет, она нисколько не ревновала Пчёлкина к бывшей Суриковой.       Потому как знала, что интересовала его Оля примерно так же, как если бы Василису стали интересовать материнские причуды. Но изредка Пчёла все же имел вольность отмечать воспитанность, хрупкость и чуткость супруги лучшего друга в противовес невыносимому характеру, самоуверенности и острому язычку Пчёлкиной.       Витя делал это, скорее, в шутку, чтобы позлить любимую, прекрасно зная о ее пренебрежении в сторону Ольги.       Но сейчас же из его уст это звучало, как настоящее оскорбление и вызов. — Да хотя бы она, — выплюнул Пчёлкин, ощерившись. — Не отсвечивает, сидит себе дома и дождаться рождения своего ребенка не может. — Не знала, что тебе стали нравиться скучные девушки, — разочарованно отозвалась Василиса. Разговор о Беловой начинал ее порядком докучать.       Еще никогда прежде ей не ставили в пример таких картонных, откровенно бесхребетных барышень. — Блять, — Витя сердито выдохнул, — я не это имел в виду. — А что тогда? — Вася язвительно ухмыльнулась, скрестив руки на груди. — Почему ты просто не можешь быть такой, как она или Томка? — Пчёла запрокинул голову к потолку и провел ладонью по взъерошенным волосам. — Адекватной, что ли. Почему я всегда должен выгребать за тобой говно? Тебе самой не хочется жить, как остальные?       Адекватной.       Еще со времен школьной скамьи, с самого первого класса, одноклассники в насмешку называли Василису странной и причудливой. Имея несносный мальчишеский характер, она заметно отличалась от сверстников, из-за чего подвергалась с их стороны частой травле.       Сумасшедшая, чокнутая, неадекватная — эти слова клеймом впечатались в память Пчёлкиной, срабатывая непроизвольными триггерами. И, когда она встретила Витю, для которого строптивый нрав возлюбленной пусть и был порой невыносимым, но не отталкивающим, а наоборот, привлекательным, Вася была искренне счастлива, что на своем пути смогла встретить такого человека. Понимающего и — что самое главное — принимающего все ее недостатки, изъяны и пороки.       До сегодняшнего дня, до этой самой минуты. — Ну нет уж, дорогой мой, — со змеиным шипением отозвалась Василиса и начала наступление на мужа. — Ты сам пять лет назад сделал выбор. Ты с самого начала знал, какой я человек; сам решил вернуть наши отношения после расставания. Осознанно сделал предложение и женился на мне. — Да если бы я знал, к чему это приведет, — выкрикнул Витя, всплеснув гневно руками, — то я не то чтобы на тебе не женился, даже на пушечный выстрел после Урала не подошел! Ебалась бы дальше с Головиным, делала аборты и в хуй не свистела.       Они стояли друг напротив друга, разделенные считанными милиметрами, но на деле же Пчёлкиных разрывала черная непреодолимая пропасть. Они больше не были единым целым, врагами встав по разные стороны баррикад. Из всего, что их объединяло, осталась лишь одна фамилия на двоих.       Не существовало больше Шмеля и Цветочка, прошедших путь, тернистый и сложный, длинною в пять лет.       Были только Василиса и Витя — растоптанные, отчаявшиеся и злые люди.       Люди-инвалиды.       Холод, сквозящий в гостиной, пробирался под кожу, колол острыми иглами нервные окончания и затягивал разбитые сердца коркой льда. Из коридора слышался вой предшествующего конца, что уже нетерпеливо обивал порог квартиры на Остоженке. — Звучит так, будто ты жалеешь о браке со мной, — сглотнув свинцовый ком, подала голос Вася. — Ты знаешь, да, — выпалил Витя чересчур быстро, не дав себе и мига на размышления, — жалею. Жалею, что связался с такой бессердечной сукой, как ты.       Они находились на финишной прямой. — Ты, видимо, нихуя не вдупляешь, что происходит, — продолжил Пчёла, склонившись над лицом жены. — Ты убила нашего с тобой ребенка. Ты не имела никакого права, не спросив меня, решать его судьбу. Потому что я — его отец. Меня от тебя блевать тянет, понимаешь? Я видеть тебя, блять, после этого не могу.       Опустив голову, Василиса прикрыла глаза, чтобы унять дрожь в ладонях, какие плавно принялись сжиматься в кулаки.       Ей потребовалось несколько секунд, чтобы совладать с самой собой, после чего Пчёлкина вскинула подбородок, расправила плечи и, изогнув губы в насмешке, надменно посмотрела на мужа. — Тогда уходи, — холодным, низким и безапелляционным тоном сказала Вася. — Я тебя не держу. Может, найдешь хоть нормальную телку, которая родит тебе целый выводок наследников. — Какая же ты мразь, Пчёлкина, — Витя, покачав головой, презрительно усмехнулся, а после понизил интонацию до стальных нот. — Вещи заберу потом.       И, не дожидаясь ответа от супруги, Пчёлкин покинул гостиную, а вместе с тем и квартиру.       Резкий грохот входной двери побудил Василису вздрогнуть и осмотреться по сторонам. Окруженная ночным мраком, разбитыми вещами, опрокинутым в злобе столом и осколками собственного сердца, она осталась одна.       В самом деле одна — без мужа, без души, которую вместе с собой забрал Витя; без целей в жизни.       Пчёлкина стояла посреди полуразрушенной гостиной наедине с режущей грудную клетку болью и сгорала. Дотла, до праха, из которого возродиться ей было не суждено. Потому что она — не мифологическая птица.       Она — мразь.       Тварь, которая собственными руками уничтожила все, что было ей дорого: отношения, любовь Пчёлы, семью. Она оказалась недостойна тех благ, которые были в ее жизни. И сейчас, расплачиваясь за собственные грехи, Вася отдавала их обратно.       Но вместе с тем, Василиса, наконец, почувствовала облегчение, какое до этого камнем свисало с ее шеи. Теперь, когда правда об аборте раскрылась, ей не придется изматывать себя бессонными ночами, терзаться и в страхе избегать Витю. Ей теперь вообще не было нужды хоть что-то чувствовать.       Отныне она была свободна.       От страха, от презрения и ненависти к самой себе.       Обернувшись, Вася прислушалась к гробовой тишине квартиры, чтобы осознать, что она действительно осталась в проигрышном одиночестве, что колом застревало в горле.       Ведь раньше, какой бы ни оказывалась ссора, Витя никогда не уходил.