Бесконечный контроль

Вечер медленно оседал на токийский магический техникум, принося с собой спасительную сумеречную прохладу. Густые тени вытягивались по траве, жадно пожирая остатки дня. На дальнем полигоне раздавался мерный, тяжелый стук. Джо методично, с пугающей, механической монотонностью отрабатывала удары на тренировочном манекене. Без проклятой энергии. Без телекинеза. Только сырая физика: мышцы, кости, натянутые сухожилия и плотная холщовая ткань, набитая песком. Это было ее личное, интимное завершение дня. Способ выгнать из головы лишний шум, снизить напряжение в синапсах и, главное, заглушить эту отчаянную, изматывающую потребность дотянуться до него. Удары были отточены до автоматизма. Вдох. Короткий выдох. Выпад. Хук. Глухой звук столкновения плоти с жесткой поверхностью манекена отдавался в сбитых костяшках пульсирующей, отрезвляющей болью. Это было осязаемо. Это было понятно. Боль возвращала ее в собственное тело, заземляла, не давая мыслям сорвать контроль и запрещая верить в глупую, разрушительную надежду. Но мозг отказывался подчиняться. Когда это началось? Сколько раз она мысленно перематывала пленку своей памяти назад, пытаясь отследить ту самую миллисекунду, когда сорвало тормоза, и этот состав на полной скорости полетел в пропасть? Вряд ли в первый день знакомства. Тогда она едва сводила концы с концами. Фанатично религиозные родители с ужасом отреклись от «проклятого дитя», стоило ее силе впервые прорваться наружу и расплющить телевизор в гостиной родительского дома. Ей было шестнадцать, она работала официанткой в дешевой раменной, перебиваясь с риса на воду. Изгнание мелких проклятий в темных подворотнях было скорее хобби — потому что за спасение слабых не платили. И вот тогда в ее крошечной, пропахшей сыростью и дешевым мылом конуре, появился он. Высокий, инородный, невыносимо идеальный, пахнущий дорогим парфюмом. Он протянул ей свою большую, горячую ладонь. Тогда Джо испытала лишь недоверие загнанного звереныша и жгучее любопытство. Вряд ли это случилось в первые месяцы тренировок. Сатору безжалостно ломал ее привычки, властно поправлял стойку. Его руки бесцеремонно ложились на ее плечи, талию, бедра, выравнивая вектор атаки. Он безошибочно бил по ее слабым местам, выковывая из неконтролируемого подростка смертоносное оружие. Может быть, это произошло в ту ночь на крыше общежития? Первая случайная встреча вне расписания. Неожиданные откровения в темноте. Когда его низкий, бархатный голос вдруг лишился привычной издевки, и он спокойно, глядя на звезды, сказал ей, что с ней всё так. Что она не монстр. И пообещал, что защитит. А может, точкой невозврата стала ее первая сольная миссия? Она раскидала трех тварей второго уровня, но пережгла энергию. Тонкая струйка крови из носа предательски выдала микроинсульт. Тогда Сатору возник из ниоткуда. Его горячие пальцы жестко зафиксировали ее подбородок, большой палец стер кровь над губой, а пронзительная лазурь глаз впилась в ее лицо, считывая каждый удар сердца, каждое колебание эритроцитов в ее венах. Воздух на полигоне внезапно изменился. Давление неуловимо скакнуло. Пахнуло озоном и мятой. Пришел. Джо мысленно влепила себе пощечину за то, как радостно и жалко екнуло сердце в грудной клетке. «Как преданная собачонка, виляющая хвостом на звук шагов хозяина. Отвратительно». Она нанесла последний, срывающий злость удар по манекену и опустила руки, тяжело, сорванно дыша. — Знаешь, даже терминаторам иногда нужно остыть, чтобы не расплавился процессор, — раздался позади тягучий, чуть насмешливый голос. Джо обернулась, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони, замотанной в растрепавшиеся бинты. — Сначала назови точную дату своего последнего выходного, старикашка. Вот тогда и продолжим эту увлекательную лекцию о пользе здорового сна, — парировала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Годжо тихо, грудно рассмеялся, подняв обе руки вверх в знак капитуляции. Он стоял на краю освещенной зоны. Без повязки. Без очков. Белые волосы растрепаны ночным ветром, ворот дорогой черной рубашки расстегнут, обнажая ключицы. В одной руке он держал белый бумажный пакет, в другой — две картонные коробочки с соком. — Я принес теплые хоккайдские булочки. Предлагаю перемирие и пикник. «Господи, опять. Опять эта его дурацкая, уютная забота, которая выбивает из легких весь кислород и крошит остатки моей выдержки в пыль». — Нет сил отказываться, — Джо шумно выдохнула, чувствуя, как напряженные плечи наконец расслабляются. — Трудный день, а? Она просто рухнула спиной на прохладную, влажную траву, раскинув руки в стороны. Годжо ухмыльнулся, подошел ближе и грациозно, вопреки своему огромному росту, опустился рядом с ней, скрестив длинные ноги по-турецки. Он молча протянул ей пакет. От свежей выпечки исходил умопомрачительный аромат ванили, растопленного масла и теплого теста. Джо села, взяла булочку, и их пальцы на долю секунды соприкоснулись. Сухое, вибрирующее тепло его кожи законтрастировало с вечерней прохладой, посылая по ее руке крошечный электрический разряд, заставивший волоски на предплечье встать дыбом. Они жевали в уютной, комфортной тишине. Джо чуть повернула голову, позволяя себе непозволительную роскошь — просто смотреть на него. В полумраке его профиль казался высеченным из мрамора лучшим скульптором Ренессанса. Прямая линия носа, острый угол челюсти, длинные, почти девичьи белые ресницы, отбрасывающие мягкие тени на скулы. Глаза Сатору, не скрытые черной тканью, в тусклом свете фонарей полигона казались не просто голубыми — они мерцали, как сжатые галактики. Джо смотрела на то, как двигается его кадык, когда он глотает сок, и чувствовала, как внутри разливается тяжелая, тягучая нежность, с которой она абсолютно ничего не могла поделать. — Новички хороши, — нарушила она молчание, чтобы не выдать себя, потому что тишина становилась слишком громкой. — Сырые, амбициозные, дерзкие. Кенджи придется ломать эго, иначе он убьется на первой же серьезной миссии. Годжо отпил сок и посмотрел на ночное небо. Его лицо на мгновение стало ужасно серьезным. Маска дурашливого, неуязвимого учителя соскользнула, обнажая уставшего бога, несущего на плечах слишком большой вес. — Они сильные. Сильнее, чем был наш выпуск в их возрасте, — тихо произнес он. — Но ты права. Их амбиции — их главная уязвимость. Старейшины уже положили на них глаз. — Мы не дадим их сожрать, Сатору, — так же тихо, но твердо ответила Джо. — Ты же знаешь. Мы с Юджи и Мегуми прикроем мелочь. Тебе не обязательно нести на себе весь Токио. Оставь хоть пару улиц нам. Сатору медленно повернул голову. Его взгляд сфокусировался на ней. Расстояние между ними было ничтожно малым. Джо уловила тонкий запах мяты на его дыхании. Он смотрел на нее так пронзительно, так обнаженно, что ей захотелось опустить глаза, спрятаться, но она выдержала этот зрительный контакт. — Я знаю, — его голос упал на октаву, став глухим, вибрирующим и интимным. — В этом-то и проблема, малышка. Вы растете слишком быстро. Становитесь слишком сильными. И иногда я ловлю себя на мысли... Он не договорил. Вместо этого Годжо подался вперед. Его огромная рука медленно потянулась к ней. Джо замерла, так и не донеся соломинку пакетика сока ко рту, перестав дышать. Сердце ударилось о ребра так сильно, словно хотело пробить грудную клетку. Его пальцы не коснулись ее лица. Сатору осторожно, с почти пугающей, бережной нежностью перехватил ее руку, все еще сжимавшую коробочку с соком. Его большой палец невесомо, едва ощутимо провел по ее сбитым в кровь костяшкам. — ...что мне становится до дрожи страшно за вас, — закончил он шепотом, не отрывая взгляда от ее синяков. Бог признался в том, что умеет бояться. Прикосновение его пальцев к сбитой коже было прохладным и исцеляющим. Микро-доза обратной техники проникла под кожу, мягко снимая пульсирующую боль. Но Джо с радостью предпочла бы физическую боль той агонии, которую вызывала его близость. Она хотела переплести их пальцы. Хотела податься вперед и прижаться щекой к его широкой ладони. Хотела сдаться. Вместо этого она сглотнула пересохшим горлом. Натянула на губы кривую, бравирующую усмешку — свой единственный спасательный круг — и, аккуратно высвободив свою руку из его хватки, спокойно произнесла: — Не списывай нас со счетов, сенсей. Так просто ты не отделаешься. Мы прекрасно помним про три порции лапши, которые ты нам задолжал. Годжо замер на секунду. Его пушистые ресницы дрогнули. Его лицо вновь озарила ослепительная, привычная улыбка Сатору Годжо. — Какая жестокость, Джо! Ты разбиваешь мне сердце, — он театрально прижал ладонь к груди. — Я принес тебе булки, вложил в них всю свою душу, а тебе всё мало! Растущие организмы пустят меня по миру!