Это она

Вы хотя бы пожили вместе?

— Да… — я поправляю присохший к рваным краям бинт. Откуда у меня марля на запястье? Поднимаю непонимающий взгляд. — Вы не помните, откуда у вас швы на руках и шее? — Нет, — я снова гляжу на свои огромные ладони, начинаю расковыривать мозоль от подтягиваний под безымянным пальцем. Здесь нет окон и воздуха свежего тоже нет. Я задыхаюсь клубами мрака, которые лезут в рот и закупоривают дыхательные пути. — Тогда поставлю вопрос иначе: вы осознаете, откуда у вас швы поперек вен на руках и на горле? Понимаете ли вы, для какого поведения в целом характерны такие раны? — Нет, — упрямлюсь я. — Что ж. Тоже ответ, — слышу шорох переворачивающихся листов. Я сижу под лампой, это она скрыта темнотой, и я могу только догадываться, записывает ли она за мной. — Вернемся к делу. Как вы убили Анну и куда спрятали тело? Последний пункт интересует следствие даже больше, чем сам способ убийства. С телом связан очень важный вопрос. — Ее тело. Да. Это очень важный вопрос. Молочное, мягкое и податливое, с медовыми брызгами веснушек. Я рассматривал их часами, лаская подушечками пальцев, пытаясь обнаружить логику в хаотичном узоре. Круглые плечи под огнем волос, тяжелая грудь с расслабленными, розовыми сосками на нежной ареоле. Отзывчивые, они твердели, стоило коснуться подушечкой пальца или взять в рот и немного пососать. Чуть круглый животик со складкой на талии, широкие, женственные бедра, изящные икры с тонкими щиколотками. Синие ручейки вен под бледным фарфором кожи, чувственные, пухлые губки, вздернутый носик и забавная морщинка на нем, когда она шутливо куксится, если я становлюсь слишком приставучим. Я, блять, обожаю это тело. Каждый участочек целовал, следил венки языком, слизывая соленый пот и ее особенный вкус.       Все это, конечно, наступило позже.       Потому что сначала мы прошли через ад.       После убийства Леши я разулся и, держа кроссовки в руках, поднялся до квартиры в одних носках, чувствуя холод бетонных ступеней. Придирчиво осмотрел ручку, проверил полотно двери снаружи — не оставил ли следов? — и закрыл за собой на щеколду, поставил обувь носками к стене. Дно бутылки с громким стуком коснулось трюмо, я застыл у зеркала. За раскатами грома следовала молния, и яркая, резкая вспышка на мгновение выхватывала из мрака спокойное лицо в алых брызгах, очки, заляпанные черной кровью так плотно, будто в меня бросались комьями грязи, мастерку, прилипшую к широкой груди. Наследил я по-крупному. Запросто мог попасться, стоило кому-нибудь высунуть нос — и без носа остался бы не только Леша. Сейчас мне просто повезло, но в следующий раз — а я знал, что следующий раз, блять, будет, — в следующий раз нужно подготовиться, не действовать сгоряча. Следующим станет Игорь: я этого поросенка в печь пущу на лопате. От мыслей об Ане под потной стапятидесятикилограммовой жирной тушей снова стало нехорошо, поэтому я снова согнулся пополам и, уперевшись ладонями в колени, выблевал горечь прямо на линолеум, как пережравший «Вискаса» кот.       Как только все отмыл и привел себя в порядок, помчал за Аней. Аккуратно ступая, чтобы не запачкаться, встал возле Леши. Лампа мерцала, кровь в желтом свете казалась густой нефтью. Размозженная голова походила на лопнувшую красную дыню, в нутро которой небрежно натолкали говяжий фарш и обломки костей. Едва сдержав желание плюнуть внутрь, я перешагнул тело, стараясь миновать лужицы, чтобы не набрать улик в протектор подошвы. Сейчас с биологическим анализом все проще, порежь пальчик о зубы — и уже завтра к тебе, сотрясая дверь, постучится СОБР. Дверь подъезда негромко хлопнула, начавшийся ливень размыл следы, ведущие к дому, и я только порадовался, насколько же мне, блять, везет. Счастливчик, мать его.       По пути позвонил Ане. Сотик твердо лег в руку, но я едва попадал по кнопкам большим пальцем из-за волнения. Столько лет, и теперь — моя. Шесть? Нет, гораздо, гораздо дольше, с песочных пирожков в темно-зеленом шалаше, с первого момента, связанного с ней, который я вообще помню. Детство, юность, молодость — все к ее ногам положил, укрыл васильками, вот, Аня, все твое. И раз уж оба с прошлой жизнью закончили — кто-то оторвал и бросил, а кто-то вырвал себя с мясом, — раз уж спектакль завершен и зрители разошлись, то я заберу ее себе. Так и сказал: Аня, сегодня ты едешь домой. Она вышла с одним пакетом — документы, немного шмоток. Волосы аккуратно зачесаны в хвост, одежда подчеркнуто опрятная. Только губа чуть треснута, на подбородке синеют линии от зубов, на запястьях краснеют следы от крепкой пятерни.       Несмотря на размышления об осторожности, о том, что в следующий раз удача покрутит хвостом у носа и улизнет, я все равно надеялся встретить у дома Ани Максима. Я бы прыгал на нем, пока кишки из задницы не вылезут.       Наташи не было — видимо, все же женская солидарность кончалась у порога, когда подругу нужно передать на руки мужчине, который еще утром расхреначил сердце в крошки. По пути молчали. Аня уставилась стеклянными глазами в лобовое стекло, разглядывая, как дворники размывают бордовые стоп-сигналы машин впереди. Я крепко держал руль, зная, что руки живут своей жизнью и, если расслабиться, то пальцы непременно поползут к бедру, сожмут, погладят. «Не хочу к тебе», — произнесла она не поворачиваясь. Да, там вещи Наташи. Расческа на стиралке LG, зубная щетка в белом пластмассовом стакане и налетом от водопроводной воды, краб для волос на трюмо — рядом с овальным флаконом «Люсии» из «Орифлейм». Каждый предмет укоряет: здесь живет твоя подруга, парня которой ты увела. Но страшнее всего — там Леша, и с ним легко столкнуться случайно. «Я только деньги заберу, — успокоил я. — У мамы моей перекантуемся ночь-две, пока другую квартиру не сниму. Там «гостинка». Тесно будет, но ничего».       По пустым дорогам вернулись быстро, и из двора навстречу выехала белая «труповозка» — проржавевшая «Газель» с черной полосой вдоль борта и крестом на капоте. У самых дверей припарковалась другая «Газель», темная, с кровавой полосой и бледным текстом «Прокуратура России». Рядом, под козырьком, прячась от дождя, кучковались опера в штатском, от них поднимался во влажный после дождя воздух сизый сигаретный дым. Аня, казалось, их вовсе не заметила. Как только моя рука коснулась двери авто, она напряглась и повторила мое движение. Оставаться в машине одной, видимо, было боязно. Взяв ее под локоть, как больную, подвел ко входу. Дождь зарядил со страшной силой, капли стучали по макушкам, одежда моментально прилипла к телу. Стало холодно, кожа Ани покрылась мурашками, зубы отбивали чечетку, и я притянул Звездочку ближе, обняв за плечи. Мужчина в милицейской форме затормозил нас, подбоченившись, пустил под козырек. — Следственные мероприятия идут. Придется в машине пару часиков перекантоваться, — казенно произнес он, поднимая лист, пришпиленный к планшету. — Вы жильцы? Квартира какая? Давно из дома вышли?       Ступор, в котором Аня находилась остаток вечера, спал. Она медленно подняла на меня ошарашенные глаза, и я прочел немой вопрос: «Это ты?..»       Это я.       Нажав на милый носик, как на кнопочку, я подмигнул и обратился к милиционеру: назвал квартиру, фамилию, телефон — скрывать мне нечего, ответил на остальное. — Да мы с утра на шашлыках. А что? Обокрали кого-то? Если надолго затянется, нам, наверное, проще у мамы переночевать?       Дядька поправил лакированный козырек, что-то черкнул на листе. — Лучше так, да… А шашлыки где были? Тут, во дворе? Видели, может, чужих кого?       Аня снова перевела взгляд с милиционера на меня. Я почесал висок, поправил отчищенные от Лешиной крови очки. Соблазн навести на ложный след манил, но разум оказался сильнее. Дай сейчас информацию про какого-нибудь залетного, который тусил с утра здесь, и потом затаскают по допросам. — Слу-у-ушайте, — протянул я, — не припомню вообще. Да и своих-то не видел: выходные, по дачам все… Мы тоже как утром выехали, так сейчас только вернулись.       Я притянул Звездочку к себе, взглянул с теплом: сделай вид, что не заходила в комнату, что не слышала хрипов умирающего, что не догадываешься, кто зарезал отца — и Лешу. Аня склонила голову мне на грудь и неуверенно кивнула.       Она поняла, что там, за дверью подъезда, случилось что-то страшное, и это что-то, возможно, связано с ней.       Девятка довольно заурчала, когда мы, мокрые и ледяные, забрались внутрь. Печка дыхнула жаром, и мы отправились к маме.       Мама у меня мировая. Даже ругаться не стала, что приехали поздно и подняли с кровати. Накормила горячими пирогами с капустой, и Аня осталась у нас. Мы сидели на табуретках перед маленьким столиком, ели пироги, запивали молоком из пакета, я смотрел на Аню и думал, что мы будем вместе всю жизнь.       Всего пара дней, и я снял другую квартиру. За вещами вернулся спустя три дня, и шмотки Наташи уже исчезли. Передал ключи владельцу и полетел обратно, к своей Анюте, потому что мысль о том, что она одна в квартире, вызывала во мне панику.       Во что превратили мою Звездочку? Шумная, искрящаяся и пьянящая, как пузыри в шампанском, она вдруг затихла. Отпустить ее в свои мысли оказалось самым страшным. Я видел, как она режет овощи и замирает, глядя, как с кухонного ножа капает красный помидорный сок. Лезвие затупилось, и я игнорировал любые просьбы наточить его. Я видел, как она выходит на балкон подышать воздухом и, уперевшись руками в ограждение, с тоской смотрит вниз. Пришлось взять неделю за свой счет, чтобы не оставлять Анюту одну, потом — оформить больничный. Стоял, совершенно здоровый, в коридоре больницы, гладил пальцами костяшки Ани, но, скрывшись в кабинете терапевта, вдруг зашелся хриплым притворным кашлем и начал жаловаться на двухдневную температуру. Сработало, и мы отправились домой еще на две недели: я обязан был держаться рядом.       Ане все мерещилось, что поворачиваются ключи в замке. Сказала, что у Максима есть друзья среди домушников — половина сидели как «медвежатники», то есть спецы по вскрытию сейфов и квартир, и сейчас ведут легальный бизнес по открытию дверей. Я глядел в испуганные глаза и давил усталое раздражение от паранойи. Для меня Максим оставался ничтожеством — да, мстительным, имеющим власть, но все это только усиливало его ничтожность.       Конечно, он не отстал. Меня дергали на допросы по убийству Леши, но честным ментам, кроме улик, которых не было, требовался мотив. А какой мотив мог быть у меня для убийства Лехи? Я сидел на допросах, пялился в стену, протирал очки кофтой и отвечал на одни и те же вопросы по несколько часов подряд. Дружили одной компанией, Наташка моя часто с дочкой его сидела — соседи же. Честные менты и Наташу на допросы вызывали, и она подтвердила — общались семьями, с маленькой Аней каждый день водилась. В тот день, сказала, мы с этим (так она меня теперь называла) вернулись домой, поссорившись, полвечера били посуду, криков не слышали. Потом этот уехал за любовницей.              Все гладко.       Знаю, что не ради меня смолчала, ради Анюты — совсем как тогда, в ночь убийства отца Звездочки. Все же спасибо ей. В общем, с Лешей не вздорили — этого не видел никто. Какой тут мотив? Не скажет же честным ментам Максим: «Я и мои дружки изнасиловали девушку, которую Артур любил». Честные менты тогда постараются самого Максима закрыть — до Игоря уж ладно, возможно, и не доберутся.       Главное — сделать так, чтобы не добрались до меня. Игорь — не Леха, сын важной шишки, поэтому все должно пройти без сучка и задоринки, гладенько, чтобы никто и никогда не взглянул в мою сторону. Особенно нечестные менты, ведь эти церемониться не станут. Встречались и такие. Один прямо в участке предложил пройти до машины, а когда я заупрямился, достал из кобуры пистолет. Заметив мой взгляд на оружии, он поднял бровь и спросил передразнивающим, блеяющим голоском: «Страшно? Штаны-то сухие? Смотри, не обоссысь по дороге, сиденье мыть за тобой некому». Слушать это было довольно унизительно. Вообще показалось, что у него есть какой-то пунктик, и, возможно, будь он шире и сильнее, то уже бы помочился на меня чисто из чувства извращенной вседозволенности. Но шире и сильнее был я, поэтому парень сублимировал речью.       Уже опустилась ночь. Он вывез меня в лес, приставил к затылку ледяное дуло «Макарова» и, подав лопату в руки, кивнул на землю: «Копай». Я усердно рыл где-то полчаса, железное полотнище мягко входило в песок и с приятной легкостью обрубало корни диких сорняков. Вообще в лесу хорошо ночью. Любого нормального страх до кости проберет, а мне красиво. Шорохов сколько, мыши носятся, зверьки, свет луны сквозь лапник пробирается бледной занавесью, в вышине кроны качаются. Небо темное, глубокое, звезды улыбаются, перемигиваясь. В такой обстановке и работа ладилась: ветерок обдувал взмокшую шею, пот капал с носа на скользкий черенок, мент светил мне фонариком от телефона, сыпал пеплом и, видимо, не нервничал, потому что пальцы плотно обхватывали рукоятку пистолета.       Внезапно я уткнулся во что-то твердое. — Слышь, посвети сюда, — попросил я.       Мент ошалел, но наклонился, направив луч в землю. — Ты берега, блять, не попутал, сученок ебаный? Мы, по-твоему, что роем? — Могилу твою, уебок, — железный совок лопаты с лязгом встретил крепкую челюсть, и оглушенный паренек, крякнув, завалился в яму.       Опершись на ладони, я выбрался наружу. Присыпав тело ветками и землей, еще с минуту постоял над ним. Опустил резинку штанов вместе с трусами под яйца, лесной холодок неприятно коснулся головки, когда я сдвинул крайнюю плоть. Журчащий звук наполнил чащу, ветер понес струю прямо на лежащего в отрубе парня. Почему я это сделал? Во-первых, чтобы дружок понял, что это такое — когда на тебя мочатся. Во-вторых, чтобы ему не хотелось трепаться об этой поездке направо и налево и искать поводов снова встретиться; мне лишние приводы в участок не нужны. В-третьих, я просто очень хотел ссать. Пьянящей вседозволенности я не ощутил, только облегчение от освободившегося пузыря. Полагаю, мальчик ждал, что я, напрудив в треники, встану на коленки и начну каяться, как грешник перед котлами ада. Только ад я уже прошел, я штык-ножом глотки резал — вручить мне оружие, пусть и в виде лопаты, конечно, стало большой ошибкой.       В город я добирался на бело-синем «бобике». Бросил его у ментовки, ключи кинул на сиденье. Времени, наверное, уже был третий час ночи. Сел в девятку, положил подбородок на руль, любуясь: над домами висели звезды. Долетел по пустым дорогам, в подъезде отряхнул землю с колен, иголки с макушки. Никакого шока от дула у башки я не испытывал. Мог бы, наверное, сказать, что я свое отбоялся еще в армии, но служба моя шла хорошо — наверное, оттого, что нервничал я редко. Впрочем, не будем об этом.       Значит, я надеялся, что Звездочка моя спит, открыл дверь тихонечко, но Анюта едва не сбила меня с ног, кинувшись на шею. Она принялась покрывать лицо короткими, мокрыми поцелуями, и я отстранился, взглянул в глаза. Плакала — но все вытерла, никогда не покажет слез.       Печаль, сидевшая на плечах и тянувшая к земле, снова запрыгнула на меня. Аня угасала. Спала плохо — часто вскрикивала посреди ночи, натягивала одеяло до подбородка, пытаясь спрятаться. Я кидался обнять — и она испуганно отстранилась, затем, придя в себя, утыкалась горячим лбом в бицепс, тяжело дыша. Я прижимал свою Звездочку, целовал в лоб успокаивающе, целомудренно — потому что после случившегося я не касался ее совсем. Так и не спали до утра. Вставать все равно уже некуда: на следующий день, как мы съехались, Ане позвонили из деканата и сообщили, что она отчислена за неуспеваемость. Запросто, одним днем, моя отличница осталась без диплома, к которому шла столько времени. В голове разом заворошились и прошлые вопросы: почему отличница и льготница не попала на бюджетное отделение еще тогда, во времена поступления? Почему не дали общежитие? Ответом на все стало имя и два слова: Максим, вседозволенность и беззаконие.       Тут же всплыли и другие вопросы: почему столько времени прятала взаимность от меня? Не потому ли, что и я, и мать служим на государство и выпереть нас обоих с работы — дело звонка директору? В этом свете цена, отданная за свободу, заиграла оттенком жертвенности — с ее стороны и вины — с моей.       Красивый ротик, который часто кривился от смеха, теперь грустно опустил уголки. Громкий тон и игривые слова обратились в серьезный шепот. Искра, зажигающая карие глаза, погасла.       Моя Звездочка окончательно померкла.       Стоит сейчас, подбородок поджала — ну комочек ярости, снова занялся мой огонечек. Чуть приседаю, чтобы оказаться с ней на одном уровне, сжимаю плечи. В прихожей еще темно, хотя отсюда — прямо — двойные двери в зал, советские еще, тяжелые и до самого потолка, с матовым остеклением, поэтому свет лампочки оттуда кажется робким, бледным, он ложится на молочную кожу невесомо, и Аня кажется призраком. — Ань, ты чего не спишь?..       Пытаюсь обнять, прижать к себе. Дергает кулачком в плечо, отводит взгляд. Взъерошенная, рыжие волосы всклочены — не спала, ворочалась. — Где полночи шастал? Я места себе не нахожу! Это Максим тебя?... — Да какой Максим… Так, по Лехе опять допрос.       Беспокоится! Так тепло становится от упреков, усмехаюсь — какой Максим, Анюта, разве его бояться стоит? Наконец-то эмоции вместо апатии, пусть тревога, пусть злость, пусть и оттенок грусти, мне все равно. Пусть хоть немного живой побудет. На радости хватаю в охапку, притягиваю к себе, и застываю так — держа на руках, пока ее ножки болтаются над полом.       Близость просто сносит остаток разума. Все это время я целовал праведно — и отводил подальше бедра, чтобы не упираться в поясницу стояком и не пугать твердостью. Башкой понимал, что сейчас Ане не до секса точно, что нужно время, чтобы прийти в себя, забыть кошмар, через который ее протащили. Но тело — о, блять, я гляжу на золото волос внизу, прикрытое хлопковой тканью трусиков, и истекаю слюной, мечтая зарыться туда по самый нос. Анюта чистит зубы — и качает бедрами, наклоняясь над раковиной, движение естественное, ненарочное, белье обтягивает крупные ягодицы, майка поднимается над поясницей, и я застываю в дверях, сжимая зубы. Едва сдерживаюсь, чтобы не пристроиться сзади. Можете осуждать за это, но гребаный голод похож на пожар от напалма, огонь от термитной смеси — заливать водой смысла нет, и это пламя мне разрушает кости, я превращаюсь в волка, что бродит вокруг хлева и щелкает пустой пастью.       Находиться рядом с Аней и целовать целомудренно — это пытка и извращение. Она создана для неги, для ласк, для поцелуев глубоких и долгих. Не могу больше терпеть, прижимаю к стене, мордой утыкаюсь в излом шеи и…       Все.       Аня исчезает. Замирает, опустив руки, как плети, карие глаза превращаются в безжизненные кукольные стекляшки. Словно ушат со льдом на голову опрокидывают. Отшатываюсь резко, ошпаренный пустотой, поднимаю руки в жесте «сдаюсь». — Ань, не трогаю.       Так случается всякий раз. Понимаю, что она сама хочет испытывать желание, хочет дышать возбужденно в шею и насаживаться на пальцы, но любая хотелка к сексу отбита напрочь тремя мудаками. Сажусь перед ней на корточки, ладошки в руки беру, начинаю перебирать пальчики бережно. Пальцы у нее нежные, пахнут кремом «Бархатные ручки». Приятное что-то, домашнее. — Тебе не нужно себя заставлять, — улыбаюсь ободряюще. — Все хорошо. — Извини, — смотрит в сторону, прикрывает веки, опирается лопатками о стену, выпрямляет коленки, найдя опору. — Что ты? Ты не виновата ни в чем. А те, кто виновен, ответят. — Лично в гроб каждого уложу, но угроз не произношу и, заметив подозрительный взгляд, добавляю: — Перед Господом Богом в смысле. Это не я Лешу угандошил. Честно.       Глаза не врут — посмотри на меня, Аня, видишь, невинно ресницами хлопаю? Про Лешу дома не говорили — она не узнавала сама, и я старался не называть этих имен дома. Конечно, Аня знала, что случилось, Лена звала на похороны, но Аня соврала, что болеет, и мы не поехали. Наташа вроде как ездила и на прощание в зал, и на кладбище — но больше помогала Лене организовать, потому что та, оставшись с дочкой на руках, с горем справиться не могла. Маленькую Анютку я жалел, но только вдумайтесь: у Леши растет девочка, и он так поступает с девочкой другой. Не то чтобы я видел какую-то мораль в смерти Алексея — убил я его не потому, что он изнасиловал девушку, я убил его потому, что он изнасиловал Аню. И Игоря я убью. И Максима.       Я хочу, чтобы они страдали — сильно страдали, чтобы они плакали перед смертью, чтобы обмочились от боли, чтобы хрипели, закатывая красные белки, чтобы смердели скорой могилой; чтобы осознавали, за что кара, чтобы вымаливали прощение, захлебываясь в розовой пене слюней, чтобы одно твое имя, Анюта, вызывало мышечный спазм и судорогу до самого дна гнилой души.       Те, кто виноват, ответят — не соврал, ответят перед Господом Богом, и клянусь, я организую эту встречу очень быстро.       Аня качает головой. Подозревает, одни догадки; сами-то взгляните на отца или мужа и спросите себя — убивал ли он? Именно: рассудок всегда цепляется за рациональное, точно предскажу ответ — конечно, не мог, нет, так, думаю, и Аня считала. Смотрела на меня и видела своего Артура — немного смешного, влюбленного, с сережкой в ухе, с огромными из-за диоптрий оленьими глазами. Нежного, неуклюжего тигренка. Обнимаю бедра, утыкаюсь башкой в колени. — Я перед сном придумываю, как бы я кого убила, — произносит Аня, и от тихого тона мурашки бегут по загривку. — Но мне вообще легче не становится. — Анют… — ласкаюсь к ногам, как кот, не могу остановиться. — Научи меня тебе помочь.       Ладонь ложится на затылок, гладит, как питомца. Аня улыбается наконец, но так печально, что позвоночник озноб от жути прошибает и я вздрагиваю. — К сестре хочу. Навестить.       Лена лежит в сырой земле на деревенском погосте, я каменею, осознавая, что Аня может иметь в виду под «хочу к сестре», но ухмыляюсь криво, в улыбке тревогу пряча. — Так поехали.       Я вообще не спал, и под веки будто песка насыпали, но все равно без раздумий еду. Ей впервые чего-то хочется, и я выполняю желания звездочки немедленно, даже самые дурные: я все сделаю, чтобы она, наконец, ожила. Анюта быстро одевается, скачет на одной ноге, натягивая узкие джинсы, пока я чешу репу, привалившись плечом на косяк, и кручу ключи от тачки на пальце. Понимаю, почему сейчас, спешно: не пристало лишний раз показываться на глаза, чтобы оставшиеся еще кумушки, сидя на лавочках, обсасывали кости, ведь столько вопросов можно пообсуждать — почему с Артуром, где Максим? К тому же Наташа точно ездила на лето домой — одна, потому что Артур теперь приехал с Аней. Всей ситуации только сплетен и не хватало: и вот мы снова скрываемся, как воры с мешком награбленного.       Обычно люди ездят на кладбище раз в год, на Троицу или Родительский день, чтобы, скользнув тряпкой по овальному портрету, протереть памятники, прополоть траву вокруг могилы, заменить увядшие искусственные цветы на пластик посвежее и, сев на самую оградку, поесть пирога с карасями и рисом, который везут, завернув в газету, с самого города. Сейчас же мы ехали в ночь, и дальний свет резал тьму.       Дорога вьется серой лентой, по обеим сторонам плотной стеной высится темный сосновый бор, в свете фар изредка вспышкой загораются глаза косуль и других зверей. Потом деревья резко расступаются, открывая степь с невысокой желтой травой. Ветер гонит по полю волны, вдали, как клыки из пасти, белеют на черном горизонте стволы березовых рощ. Бесцветная, лишенная красок сельская ночь принимает нас. Говорят, в темень покойников лучше не тревожить — но Анюта моя пялилась мертвыми глазами в лобовое, и я рассудил, что усопшие все простят. Сворачиваю направо, на грунтовую дорогу, засыпанную щебнем, и «девятку» мотыляет. Сразу же показывается каменная остановка с фреской, выложенной из кирпича, в виде лица во всю стену. Какие-то дома обросли крапивой, заборы лежали на земле, примяв траву, стекла битые — местная молодежь развлекается, отвоевывая заброшки как место для развлечений. Это у нас все было: клуб, даже кинотеатр — но его я не застал почти, сиську еще сосал тогда, но мать рассказывала, что часто показывали индийские фильмы. Сегодня в умирающем селе у молодых из досуга только алкоголь. Попадаются и живые дворы — видны ухоженные палисадники, за воротами прямо на штакетнике вывешено сушиться постельное белье. Собаки, слыша шелест шин, брешут до хрипоты, подлазят под калитку и бегут, надрываясь, за «девяткой». Проезжаем мимо дома, где я впервые убил, и Аня даже не глядит в окно, сжимает зубы так сильно, что это заметно и мне.       Дальше — за деревню, снова в лес, туда, где под лапами сосны, усыпанные иголками, высятся холмики земли, и под ними лежат люди, которых я когда-то знал. Становлюсь на пригорке, рядом с черными от старости воротами, которые венчает металлический крест, кривой от ветров и ржавый от влаги. Выходим, я притягиваю Анютку к боку — воздух прохладный, рассвет занимается только-только, сумерки скрывают то, что за вытянутой рукой, туман клубится над землей и кусает льдом лодыжки. Анечка перед входом крестится, кланяется, просит прощения у покойников, должно быть, что припозднились, только извинения нужны живым. Блуждаем промеж могил, памятников и крестов, замечаю высокое, в полный рост надгробие — щурусь, чтобы узнать во тьме: Антон стоит как живой, гитару поставил у ног, опирается на гриф, смотрит с укором — что же вы, человека!.. Чудится голос Димы, зовущий напевом «Города золотого» в рай с огнегривым львом, куда приведет меня моя Звезда. Делаю шаг к могиле, еще один — и вот как вкопанный стою перед Антоном, пальцы изучают лицо, и плоть его тепла, и он улыбается печально, и Дима продолжает звать туда, где мне снова восемнадцать; где мы с Аней живем, как счастливая семья, в шалаше, и едим пироги с капустой, запивая парным молоком.       Аня дергает за рукав — пошли. Наваждение пропадает, под ладонью холодный камень, отдергиваю руку, обжегшись. Киваю; точно, идти надо, но сам оборачиваюсь: такая тоска по ушедшему взяла сердце, что душа заплакала.       Лену похоронили рядом с матерью, под покосившимся деревянным крестом, серым от сырости. Встаем у двух холмов — оба с бедными железными крестами и табличками без фото. Видимо, сюда не пустила Максима, не дала купить каменные надгробия. Не отпускаю руки Ани, осматриваюсь — и вроде не жутко, а все равно мурашки бегут по загривку, забираются на затылок, и на башке шевелятся волосы. Тихо так, и слова умирают в груди, побоясь показываться наружу, язык попросту не ворочается, чтобы слог родить. Аня расслабленно приваливается на меня, головой укладывается на плечо. — Отца здесь не стала хоронить, рядом с ними, — произносит отрешенно, будто оправдывается, и шепот звучит естественно в странной и пугающей кладбищенской тишине.       Не отвечаю ничего, только склоняюсь, целую макушку, прикрыв веки, втягивая носом стылый ночной воздух с примесью горьких трав. Правильно, Звездочка. — Артур, — она вдруг поворачивается ко мне лицом, берет руки в свои, поднимает взгляд, и мне мерещатся слезы. — Отца тогда… Это ты?       Я слышу в этом не только вопрос о прошлом — она спрашивает о настоящем. Лешу — ты? Игоря скоро? Максима — тоже? Сжимаю пальчики крепче, ухмыляюсь криво. Что сказать тебе? Ты делишь постель с убийцей? Монстром, который из-за твоей слезинки утопит в крови не человека — мир, если потребуется? Который жрал змей в ущельях, лишь бы домой, к тебе, вернуться? Который обманывал, предавал, чтобы держаться рядом? Разве сам не осознаю, что не Господь Бог, не вершитель судеб, не судья, чтобы ставить на чашу весов жизнь и смерть; разве не понимаю, что это против самой природы, что Лешу мать рожала в крови и боли — и теперь из соли слез на его могиле даже сорняк не вырастет? Разве не вижу эту мольбу в глазах, жажду жить?       Осознаю, понимаю, вижу — и убью снова, Аня. Так что мне тебе ответить: отца тогда и сегодня Лешу — кто? — Ты участковому говорила, что не видела, как отец истек кровью, — шепот бархатный, как сама ночь, я боюсь сорваться. — Соврала? — Да. — Тогда это я.       Утыкается лбом в грудь, выдыхает шумно и облегчено, цепляется пальцами за мастерку. Глажу лопатки, шею, перебираю прядки, играю с огнем волос. Теперь знаешь, Аня, что я есть такое — хтонь, все сжирающая на пути, но ты держишь меня за глухими ставнями и пускаешь прямо врагам в лицо. Пальчиком покажи — разорву любого. Злобный пес, бряцающий цепью, и тебе одной позволено подходить и с привязи спускать, и только что ты осознала тяжесть поводка в ладони. — Артур, — голос глухой, ведь я не даю отодвинуться, — я не узнаю об этом… Но… больше… Больше не надо…       Выходит как-то скупо, больше для протокола: пыталась обратно захлопнуть клетку, закрыть зверя — или, может, мне хочется в формальный тон самому верить. — Тш-ш-ш, — глажу по волосам, не даю сказать. — Теперь шелковым буду. Правда.       Между нами больше ни недопониманий, ни преград; мы впервые видим друг друга ясно, и только сильнее сливаемся, я жажду к ней прирасти. Спрятать ее под ребрами, чтобы лучи щекотали кожу, чтобы всполохи грели сердце; тебе, Аня, больше не будет больно; моя кровь побежит в твоих венах, омоет кости; вылижу раны, вытяну грязный яд, и ты засияешь легко и чисто.       Так нас застает первый свет: обнявшихся крепко, готовых расплавиться друг в друге, сплетенных намертво. Синий на небе сменяет розовый, еще немного, и солнце зальет золотым теплом деревню. Прежде чем вернуться, едем к водонапорной башне. Узнав маршрут, Аня улыбается, устало, но уголки губ немного поднимаются, — и все внутри поет. Она. Улыбается. Кладу ладонь на бедро, чувствуя жесткую джинсу, сжимаю, обозначая: я заметил. Тебе радостно. Отсюда и дальше — сделаю все ради искры во взгляде. Я зажгу свою Звездочку снова.       Дорога кончается у дома с провалившимся внутрь шифером крыши, поэтому бросаю «девятку» здесь. Теперь — по узкой тропке, с обеих сторон которой подступают колючие кусты дурной крапивы. Притаптываю жгучие стебли жесткой подошвой, и Аня следует за мной, надежно прикрытая моей мощной спиной и размахом плеч.       Наконец, кончаются заросли, потом — деревья расходятся, выпуская на обрыв. Аня ахает, распахнув глаза. Васильки, которые служили ее постелью много лет назад, высохли в семена и дали всходы. Ступить некуда — утопаешь в синем море из лепестков. Слышу смешок — предвестник истерического веселья, который скоро захватит Аню.       Много лет назад здесь я готовился признаться в любви. Много лет назад здесь Аня сказала, что уедет от меня в город и будет жить с Максимом. Сегодня мы снова здесь. Подходим к краю, на наше место, и я, не отрывая влюбленного взгляда от Ани, опускаюсь на колено, как принц из сказки, вминая синеву в землю. Солнце играет всполохами в рыжих волосах, и резвый огонек отражается в стекле очков бликом. — Выходи за меня.       Аня глядит неверяще сверху вниз, глаза блестят влажно. Губы вдруг дрожат в слабой, почти настоящей улыбке. Она наклоняется чуть, щелкает меня по носу. — Дурак. У тебя кольца нет. Не пойду. — Когда бы я его купил? — дую губы нарочито и потираю пальцем нос, стряхивая ощущение щелчка, но тут же припадаю к костяшкам ртом, целую каждую. У нее ледяная кожа. Тон меняется, становится серьезным. — Я же с тобой круглые сутки. — Вот купишь, и выйду, — она смеется, и звук громче, чем был, на высокой, истеричной ноте.       Подаюсь вперед, обнимаю бедра, прижимаюсь щекой к мягкому животу, ласкаясь. Нет, Аня. Я не шучу; я увижу тебя в белом платье, соберу свадебный букет из васильков, будет и голубое, и новое, и взятое взаймы — огонь в груди мы одолжим у солнца, ведь моя Звездочка должна светиться.       Когда возвращаемся домой, я отправляюсь на кухню и, достав точильный камень, начинаю, наконец, исполнять просьбу Ани насчет ножа.       Держать дома острое больше нестрашно.       Аня возвращается постепенно: перестает вздрагивать, когда подхожу со спины, и мои ладони ведут по бедрам, от колен до косточек таза, скрытых под мягкой плотью. Подушечки пальцев скользят по коже, едва касаясь, и я слепой, заново познающий мир; умирающий у оазиса; солдат на руинах, прикасающийся к цветку; праведник у ворот рая. Тишина полнится негой, уютом, ароматом домашней еды, теплым закатным светом, который лег оранжевым квадратом на стену кухни. Проходят дни, недели, и контакт становится плотнее и дольше.       По утрам вечность лежим в постели, пока солнце путается лучами в рыжих протуберанцах, горящих на белой наволочке всполохами. Перебираю прядки, накручиваю на палец непослушный завиток у виска. Очки лежат на тумбочке, и мне приходится щуриться, чтобы поймать фокус на главном: Аня приподнимается на локтях, тело теплое ото сна, на спине — полоса от простыни, она сонно жмурится, припухшие от поцелуев губы складываются в ленивую, безмятежную улыбку, на носике появляются складки; забавно морщится, потягивается, выгибая спинку, как кошечка, и я схожу с ума от любви, боюсь глаза отвести, сглатываю, голодный, готовый разорваться от распирающей меня нежности. — Аня, — хрипло зову я, пододвигаюсь ближе, что же ты со мной делаешь, сам себе не верю, что наконец-то можно; целую сначала кончик носа, затем веснушки на щечках, закрытые веки, снова ямочка от улыбки, шея… Она застывает всего на мгновение — и я следом, потому что вижу во взгляде смесь сомнения с сильным страхом: «я хочу, чтобы это был ты, но все еще боюсь вернуться в тот вечер»; и я тоже боюсь — пошевелиться, спугнуть, действую медленно, осторожно. Она вдруг запрокидывает голову, смеется искренне, ей щекотно: облегченный выдох мешается с тихим смехом, наваливаюсь сверху, заставляя лечь, ладонь скользит от икры к бедру, сжимает ягодицу, притягивая к паху. Член давно колом прижат к животу, головка мажет мокрым волосы у пупка, но я не давлю, ведь я очень ее люблю, значит перетерплю. — Артур, — мне отвечает строго, но во взгляде искрится шутка, и это мое разрешение.       Я наконец припадаю к ее губам, нагло вторгаюсь в рот, целую жадно, влажно и широко, мажу слюной по щекам и подбородку, языком изучаю небо, язык и зубы, сладкий стон слизываю с губ и стону в ответ. Опускаю голову до ключиц, оставляю вереницу горячих поцелуев, прикусываю кожу на груди — боже, Аня, на нас взгляни, мы же созданы для любви! — накрываю крупный сосок губами и начинаю посасывать, чуть трогая зубами, задевая мурашки на ареоле, втягивая от усердия щеки. Глаза закатываются от ласки, блять, я подсел, это чистый диаморфин, медленный, белый кайф; рукой мучаю другую грудь, подушечкой растираю сосок, зажимаю между большим и указательным, тяну, скручиваю легонько, вызывая вскрик. Женские пальчики ложатся на затылок, ноготки царапают волосы у корней, прижимая ближе, и мое мычание обращается хриплым стоном.       Сползаю ниже, кланяясь перед ликом, молясь телу и всем богам, чтобы не оттолкнула, дала умирающему от жажды напиться святой воды и позвала в обитель свою войти; целую от пупка к золоту завитков на лобке, к сомкнутым губам — горячая бронза створок ворот от рая, я их развожу языком, запретного плода вкушая сладость, носом в низ треугольника упираюсь. Жадно пью, она выгибается дугой, затем приподнимает таз навстречу, смотрит сверху вниз пьяными глазами, и я вижу желание, языки пламени, чувствую дым костра — моя Звездочка плавится от собственного огня; рука на затылке давит, вглубь Эдема меня маня. Ладонь на внутренней стороне бедра заставляет раскрыться шире, кончик языка — упрямый и напряженный — обводит клитор, ласкает его с боков, давит сверху, затем — плашмя, плоским движением, не вылизываю — лакаю, всасываю, ем; утоляю голод, чтобы насытиться насовсем. Аня хнычет жалко, почти умоляюще; я лекарство от боли, пластырь на рваной ране, трость для зябнущего в болоте; Аня толкается вперед бедрами, и я вжимаюсь губами в жар, задевая зубами плоть, с подбородка капает, и на простынь уже натекло темным пятном.       Вылизываю долго и с удовольствием, изводя, не давая в экстаз сорваться, до онемевшей челюсти; сам трусь бедрами о матрас, мучая уздечку и нежную головку о жесткую ткань, стоны сходятся в унисон, и звук срывается в громкий, красивый крик. Аня вдруг резко сгибает колени, рука срывается с моей головы, пальцы комкают простынь; Звездочка упирается затылком в подушку, выгнувшись, задыхаясь, запойно глотая воздух. Поясница приподнята, бедра толкаются прямо в лицо, и я жмусь сильнее, соскальзываю ниже, вхожу языком и поднимаюсь снова, чтобы нежно всососать клитор — горячий и мягко, едва заметно пульсирующий, — продолжая оргазм, насколько это возможно. Тело дрожит крупно, будто под током, трепет ресниц виден отсюда, снизу; я поднимаю морду — довольную, сытую морду с блестящими, мокрыми щеками и совершенно осоловевшим, довольным взглядом. Подтягиваюсь, ползу над ней, как ящер, чмокаю кончик носа и падаю рядом, тяжело дыша. — Хвалить — сюда, — касаюсь указательным серьги на ухе, затем беру влажную ладошку и кладу себе на щеку, закрываю глаза, выдаю обессиленным шепотом: — Гладить — здесь.       Как обещал, с ней я был шелковым.       Теперь, когда Аня стала исцеляться, я мог выходить на улицу. Я осознавал, что мы только в начале пути, но она теперь глядит в будущее с надеждой, а не с отчаянием, и не смотрит в окно с желанием выйти — это уже победа. Проснувшись ночью, она не отталкивала меня испуганно, а сама жалась ко мне под бок.       Теперь я хотя бы могу вернуться к работе.       К главной, блять, моей работе.       Искать Игоря через службу значило расписаться в протоколе сразу. Отправлять запросы, пробивать по базам счета и тачки я не мог — упаси боже, это же государственное ведомство. Кошелек не позволял жрать и пить там, где оставлял кучу бабок Игорь, — весовая категория не та. Я теперь содержал Аню, и денег хватало впритык. Тогда я отправился в рейд по клубам. Признаюсь: очень хотелось начать рассказ с этого, что, мол, Анечка в постель не ложилась и я пошел искать девочек в злачные места, чтобы запутать чуть-чуть, да только кто поверит? Дело ведь не в мятой простыни, хотя видит Бог, я готов умереть между ног Анюты. Просто зачем оскорблять Звездочку такой грязью? Пусть и в шутку или интриги ради. Я ведь только-только ее отмыл. Даже, можно сказать, вылизал дочиста.       Игорь каждую нашу встречу появлялся с новой девочкой — все в мини-юбках, нескромные, заикающиеся, с огромными тюленьими глазами и ярко накрашенными губами. Не в библиотеке же он знакомился с ними? Благо, клубов уровня Игоря оказалось мало, поэтому я обошел их за вечер. Аню предупредил, что вернусь поздно: врать не стал, оставил додумывать. В конце концов, я часто мотался в командировки в область, и любые задержки легко списать на рабочие поездки. Конечно, судьба обрадовала не сразу, и пришлось не один раз сходить по всем трем заведениям. Наконец, спустя недели четыре мониторинга, я встретил последнюю девчонку Игоря. Она меня не узнала. Посчитав, что набрел на нужное заведение, я стал наведываться туда чаще — и обычно на неделе, а не в выходные, когда здание набито телами до потолка. Сначала думал одеваться максимально неприметно: кепка, натянутая на глаза, черная водолазка с воротом, темные брюки-карго. В общем, папочку в руки — и типичный опер на гражданке.       Только сложнее всего в таких заведениях вести себя естественно — для клуба, имею в виду. Надо выпивать, тереться в танце пахом о жопу какой-нибудь девчонки, в конце — обязательный номер: согнуться поперек перил и блевать водкой с лестницы. Почти двухметровый лось с метром в плечах, сидящий на диванчике, потягивающий минералочку и шарахающийся от телочек — и вот я уже не опер под прикрытием, а гребаный маньяк, который надрачивает в углу на танцующих. Пить и тискать девочек оказалось точно не по мне. Сама мысль о чужом теле отвращала. Поэтому я пошел другим путем. Вы знаете шутку, что человека с лестницей пустят в любую дверь для персонала и при этом даже не спросят ничего? Вот и я решил прикинуться мебелью: кепку развернул козырьком к затылку, накинул пиджак, под него — надел оперативную кобуру. Оружие мы сдавали — поэтому я просто сунул туда газовый пистолет, купленный на рынке. Во внутренний карман пиджака убрал армейские перчатки — выдали на работе, хорошие, с защитой ладони от скольжения, — и свернутый в квадрат летний шарф-трубу, который все это время пылился в платяном шкафу. Удивительно, столько лет существует тряпка, и только недавно я узнал, что это называется баффом. Очки, как и раньше, оставлял в бардачке машины. Серьгу снимал тоже, но клал в карман, потому что боялся посеять.       Выглядело убедительно. Проходя мимо суровых дядек на входе, я важно кивнул и назвал имя соседки Максима. — Водитель я. Алисы Ступенко, отдыхает сегодня у вас. Инкогнито — сами понимаете, жена председателя суда. — Не знал, что она есть среди гостей, — недоверчиво поворчал громила на входе. Я пригляделся к бейджу: Саша. — Так в этом и смысл быть инкогнито. Поэтому и в разное время: она раньше, я позже. Александр, да? — протянул руку для приветствия. — Меня Максим зовут.       После рукопожатия на секунду раскрыл корочки: маловато, чтобы разглядеть ФИО и подразделение, но достаточно, чтобы увидеть печать и мою рожу. Государственная печать всегда вызывает доверие: человек зла не сотворит, а если сотворит, значит, имеет на это право. Парень помялся и впустил. Сначала присматривался, но затем просто забил. Я не дебоширил, пушкой не махал — порядочный посетитель. Как-то помог Саше скрутить амбала под «круглыми», за что заслужил безусловный респект: меня даже пускали в «охранку» пить чай. Там я потягивал кипяток в относительной тишине и глядел на зернистое изображение камер: вход, бар, кусок танцпола. Служебного выхода на мониторах не было — экономили, как всегда. Потом занимал пост: вставал за колонну, в тени, скрестив руки спереди, как охранник клуба — или охранник важной задницы, ожидающий, пока хозяин нагуляется. В общем, успел примелькаться — все меня знали, как Максима, личного водителя Алисы. Все, кроме, конечно, самой Алисы, если она вообще приезжала сюда. Этого и добивался. Люди тупо устроены, на мой взгляд. Опасность для них всегда новая, чужая, с незнакомым лицом. А того, кто здоровается за руку, делит пакетик чая и однажды помог скрутить обдолбанного быка, человек записывает в проверенных и надежных.       Игорь бывал в будни часто, приходил часов в одиннадцать и заказывал поздний ужин — «Филадельфию» и какие-то коктейли с кучей сахара и спирта. Слизывал с жирных губ соевый соус, закладывая в рот огромный ролл одной рукой и другой по-хозяйски поглаживая коленку очередной дурочки в крупных серьгах-кольцах и с пережженным блондом.       День выбираю наугад — прихожу как обычно, здороваюсь за руку с Саней, громилой, стоящим в дверях, киваю. Музыка гремит страшно, бас отдает в зубы, дрожит в костях. Занимаю позицию у колонны, народу немного: девушки извиваются змеями, сигаретный чад мешается с парами дым-машины, стробоскоп режет реальность на картинки: взмах волос, улыбка, полоска живота с пирсингом в пупке, поднятый в воздух бокал с «Голубой лагуной». Джинсы на бедрах девушек держатся настолько низко, что у половины из-под ремней со стразами торчат треугольники красных и розовых стрингов. Мелькают топики в пайетках, белые кружевные сапоги, шпильки и платформы, клатчи под мышкой, у каждой второй загар из солярия — оранжевый, как кожура мандарина. Волосы вытянуты утюжком, челки залиты лаком до состояния пластмассы. У парней — полосатые рубашки навыпуск, туфли с квадратными носами, ремни с крупными бляхами. У барной стойки две девчонки фотографируются на раскладушку — слепая вспышка бьет в глаза, экранчик светится синим. Они склоняются над ним, морщатся, снова жмутся друг к другу щеками и вытягивают губы, как в американских клипах. Пьяных становится больше, From Paris to Berlin сменяется Living On Video Pakito, часы перевалили за полночь давно. Звездочке сегодня сказал лечь раньше, потому что снова на выдворении — и не врал, просто сразу после сюда метнулся. Игорь давно на месте. Отужинав, он вальяжно разваливается на кожаном диванчике, раздвинув жирные колени. Девочка устраивается на расплющенном бедре, и его пальцы-сардельки тут же ложатся на тонюсенькую талию. Жду еще немного, когда заплывшие жиром глазенки начнут смыкаться от выпитого, и ловлю официанта за локоть. Сую пятихатку в кармашек, и он тормозит, пытается поднять на меня взгляд, устремленный сейчас в поднос с грязными стаканами. — Глаза в пол, — осаживаю спокойно, склонившись к уху, чтобы не пришлось перекрикивать музыку. — Вип-столик с жирдяем видишь? — дожидаюсь осторожного кивка, продолжаю. — Подойдешь, скажешь: охрана просила передать, что Максим ждет у служебного входа, на парковке за зданием. Есть новости по другану. Сможешь?       Имени Лехи не называю: Игорь поймет, а лишних зацепок в случае чего не надо. Паренек кивает устало, хлопает рукой по карману. — Сделаем. — О моих просьбах никому, ясно? — останавливаю снова, — если промолчишь, все будет хорошо. Если кому-то пизданешь, тебя найдут.       Мальчик закатывает белки — он пока не чувствует тяжесть угрозы и серьезность ситуации, в которую ввязался. Ничего, скоро поймет — поймет и промолчит, потому что тогда дойдет, что в самом деле значит «тебя найдут». Близкая смерть всегда работает хорошим стоп-сигналом для трепла. Может, и Саня вразумит язык прикусить: если тут замешана жена председателя суда и сынок прокурора, лучше в дело не лезть. Я, конечно, снова полагался на случай — но выхода не было. Больше Игоря выцепить негде. Рискованно, очень рискованно. С другой стороны, если официант и не выдержит, сдаст, что с того? Начнут искать охранника, работающего на председателя суда, — поищут и не найдут. Где бы такого найти — его же не существовало никогда. Съемка с камер такая, что матери покажи — не узнает.       Не жду, когда добежит до столика, выхожу через главный вход, прощаясь с Саней: все, брат, домой, вахта окончена. На крыльце стайки малолеток, парни толкаются — еще немного, и будет драка. Направляюсь за здание, на ходу стягивая пиджак, просто подвязываю его рукавами вокруг бедер, чтобы не бросать, как улику. Осматриваюсь: никого, все по плану. Перебежками пересекаю парковку по диагонали, прячась в кустах клена. Натягиваю перчатки, шарф-трубу, кепку разворачиваю козырьком на лоб. Хотя сейчас мог и не скрываться, но надо на время с темнотой слиться. Кобура только мешается, рукоять давит в подмышку, но ждать приходится недолго, минуты три. Тяжелая металлическая дверь распахивается, и на асфальт ложится полоска света. Музыка бьет по ушам и снова стихает, когда срабатывает доводчик. Огромная туша Игоря вертится, как волчок. — Макс? — орет он, озираясь.       Не кричу, подзывая, — я же не идиот, он узнает голос, свиньи всегда узнают мясника, просто машу рукой и трясу веткой, создавая шум. Следом снова хлопает дверь: я напрягаюсь, как кот перед прыжком. Выходит курить Саня, огонек плывет оранжевым в темноте. Блять. Этого не хватало. Какого хера вообще? На главное крыльцо почему не вышел? Обход здания, что ли? Блять, Саня — свидетель. Он видит, как Игорь мнется на пустой парковке. Увидит, как попрется в кусты. Может, заподозрил что? Как я об этом не подумал: обычно посетители через служебку не ходят, надо курить — кури в здании. Сука. Такую мелочь пропустил. Но хер я не отступлю, я слишком долго все планировал, придется поработать потом.       Игорь сомневается, достает сотик. Может, проверяет пропущенные или думает набрать Макса. Мысленно молюсь: спрячь мобилку. Блять, если бы не Саня, я бы уже стоял рядом и ломал руки. Какого хуя все так неудачно? Подумай башкой, Игорь, такие разговоры по телефону не ведут. Экран озаряет подбородки и злое, раздраженное выражение лица. Он морщится. Отняли от титьки, заставили выйти в ночь. Цокнув, боров сует трубку в штаны, и я выдыхаю. Озираясь на Саню, Игорь все же подходит к краю. Что, если здесь в самом деле Макс? Дело серьезное, если касается Лехи и того, что они сотворили втроем над несчастной Аней, прятки понятны; он делает шаг во тьму и снова зовет.       О, слепая уверенность в том, что именно с тобой все непременно будет хорошо. Другие попадают в ДТП, тонут, горят в квартирах из-за оставленного «бычка»; да, есть аварии, есть болезни, смерть всегда ходит рядом, но рядом с другими, ведь они — статистика, а ты — снежинка, отдельный случай. Нам нужна иллюзия нормальности, иначе кукушка отъедет скоро; трагедии случаются с другими, но не со мной; катастрофа обязательно подаст сигнал, будет предвестник. Собака, выбежавшая из дома перед землетрясением, черная кошка, пересекающая путь.       Игорь, скольких черных кошек ты встретил сегодня?       Слежу внимательно за Саньком: вряд ли он станет присматривать за Игорем. В кусты так в кусты: не в зале же ширяется, и ладно. Как только огонек делает дугу, прыгая в урну, и хлопает дверь, я вырастаю позади Игоря, с силой, точным движением бью тяжелой рукояткой по голове. Это не мышиная возня, как случилось с Лехой: я готовился, выжидал, планировал; выбрал место и орудие убийства. Блять, да удавка всегда висела на нем, и концы гарроты просились в руки. Звук выходит глухим, будто арбуз уронили наземь; не удар — скорее мясной шлепок, пистолет утопает в складках затылка, Игорь вскидывает руки в стороны нелепо, растопырив жирные пальцы, и становится похожим на жука, перевернутого на крылья. Охнув, делает еще шаг вперед и только потом валится вперед, колени подламываются, не выдержав веса туши. Падаю сверху на мягкую задницу, и колени даже не достаю земли. Тело Игоря трясется, как холодец, он в отрубе — мне не надо это, я требую полного осознания. Подняв за уши голову, опускаю лицом в листву, раз, второй, и он, наконец, выдыхает, хрипит что-то, похожее на «Артур», пытается повернуться, взглянуть в глаза смерти, но шея короткая, толстая, как пенек, и золотая цепь сидит глубоко, как в тесте.       Где-то шумит автострада, гудят машины, и ночь глотает звуки. Где-то мир, Игорь, и всем на тебя, такую важную курицу, насрать.       Желе подо мной дергается, тело понимает раньше пьяной головы, что сейчас случится: плохо, очень плохо, если ничего не предпринимать, произойдет пиздец, Игорь взбрыкивает подо мной, и такой силы не ждешь от хмели. Бьет плечом, локоть въезжает под ребро, упирается ладонями в ветки, стараясь подняться и сбросить меня, как шавку, вцепившуюся в загривок, — битва пса с бегемотом, блять.       Сижу крепко, пальцы шурудят по шее в поисках цепи, и тут доходит до головы. — А-а-а...       Зажимаю рот ладонью, пястью другой руки давлю на затылок; пока он барахтается подо мной, силясь подняться, я вжимаю его ряху в грязь. Острая боль стреляет в пальцы — кусает сука. — Тихо, свинья, — говорю в ухо. — Не визжи так. Это ведь я, Артур, — я вдавливал голову вниз, отняв руку, заставляя буквально жрать землю. — Нормально тебе, падаль, когда кто-то сильнее делает с тобой что хочет? Как себя чувствуешь, сученыш?       Игорь что-то булькает, но мне не нужны ответы. Извернувшись, успеваю нащупать цепь, пальцы ныряют под звенья, тяну с силой, и Игорь, воспользовавшись заминкой, орет как резаный, но на парковке уже никого, кто бы мог услышать, и крик обрывается, стоит мне упереться в лопатки коленом. Цепь не ложится как надо, уходит выше, сползает ниже, звенья лязгают, сталкиваясь друг с другом, замок лопается — я едва успеваю схватить концы, и тянуть становится удобнее. Игорь давит подбородком вниз, пытается спрятать горло, втянуть голову в плечи, как черепаха, наконец, отрывает ладони от земли, не старается меня сбросить — пальцами стремится подлезть под петлю, оттянуть и воздуха чуть вдохнуть. Щеки наливаются свекольным, глаза лезут наружу, маленькие, красные, как у поросенка. Короткие ногти в отчаянии скребут по его же шее, сдирая кожу в кровь. Поняв, видимо, что шпикачки не пролезут под удавку, а смерть дышит в затылок — буквально, блять, дышит в потный, вонючий затылок, — начинает шарить рукой по земле, отбрасывая окурки, ищет обломок кирпича, палку, хотя бы что-то, чем можно меня огреть.       Дергаю цепь резче, звенья уходят глубже, тонут в глотке, вспарывая сало, ломая кадык, и кожа смыкается над золотом. Перчатки мокнут, и сквозь ткань я чувствую горячее и липкое. Я видел это не единожды и знаю, что толстый, потемневший язык котлетой вывалился изо рта, не помещаясь за зубами, и на синих губах пузырится густая пена. Игорь свистит, как чайник. Меня отбрасывает в ущелье, когда мокрый камень холодит колени, и кто-то точно так же свистит подо мной, давясь вздохами, и в голове набатом: «Держи, бля, держи!», потому что иначе поднимется — и там уже кто кого. В нос бьет теплым и аммиачным, и это возвращает в реальность, оборачиваюсь назад, чуть отпустив тягу: блять, обоссался, что ли? Морщу нос, выдыхаю через рот в шарф. Фу ты, господи. Почувствовав слабину, Игорь делает последний, судорожный рывок всем телом, и я едва не сползаю: жирная спина выгибается горбом, плечо выламывается, локоть вслепую лупит в сторону. Срываюсь ниже, уже не коленом давлю — ботинком, тяну на себя так, что предплечья ноют от усилия.       Цепь выдерживает — не подвела, хороший сплав, Игорь.       Хрипы становятся реже. Один. Второй. Долгий, сиплый, умирающий глубоко в горле.       Остался Максим.