Пришедший к реке

      — Всё, пиздуй-бороздуй, и я попиздил, нахуй.       Серж выключил запись на телефоне и спрятал его в карман.       Он наконец-то пришёл к реке.       За этот день Серж прошёл семьдесят, а может, и все восемьдесят километров. Ноги гудели, спина ныла, горло пересохло, но внутри состояние было идеальным, глубоким и древним. Такое состояние, в котором ты уже не просто человек, а почти что старец, почти что бессмертный, почти что существо, прошедшее сквозь миллиарды миров и вышедшее к берегу Кубани.       Серж подошёл к своему месту.       Он не называл его своим вслух. Это было бы мелко. Это было бы собственничество, а собственничество было уделом людей, привязанных к тачкам, квартирам, яхтам и прочей суете материального мира. Но место всё равно было его. Потому что именно здесь открывался лучший вид на закат.       И тут Серж понял, что он на берегу не один.       У самого спуска к реке стоял джип. Огромный чёрный Suzuki Grand Vitara. От просёлочной дороги к берегу шли грубые следы шин, трава была примята колёсами.       Серж не завидовал машине. Зависть была уделом существ с мелким горизонтом познания. Машина была просто машиной, сгустком металла, резины и человеческой глупости. Но стояла она неправильно. Слишком чёрная, слишком большая, слишком близко к реке. Будто этот чуждый мирозданию объект имел право заслонять собой бесконечно вечное.       Сержа охватила тревога.       Кто посмел?       До другого хорошего места на берегу было слишком далеко. Солнце уже начинало садиться. Вверх и вниз по течению берег зарос кустами, и нормальный выход к воде был только здесь. Этот. Его.       Серж почувствовал, как внутри поднялся гнев. Не просто гнев, а приступ настоящей космической несправедливости. Ему и так были недоступны крутые тачки, самолёты, яхты и самки. Он и так не мог кончать с иллюминатора, как какие-нибудь люди с деньгами и мелким, но активным горизонтом познания. А теперь он не мог даже спокойно насладиться прекрасным осенним закатом, ради которого шёл весь день.       Кто-то отжал у Сержа его закат.       Кто-то на чёрном Suzuki. Кто-то, перед кем, наверняка, все самки сами раздвигали щели, как ковры перед входом в храм тупого материального успеха.       Сержу стало стыдно за эти мысли. Потом стало стыдно за то, что стало стыдно. Потом его накрыло ненавистью к себе.       Насколько же он жалок. Как червь. Как сгусток материи, который ещё не понял собственной бесконечности.       Серж сделал над собой усилие. Вдох. Выдох. Он был достаточно преисполнен в познании, чтобы успокоить замутняющийся разум простой техникой дыхания. Вдох. Выдох. Всё суета. Всё фрактально. Всё имеет грани подобия. Машина пуста. Берег пуст. Закат пуст. Даже Серж, в каком-то смысле, тоже пуст, но, конечно, не так пуст, как обычные люди.       И тут, на очередном выдохе, он увидел её.       Серж почти забыл, как снова вдохнуть.       Самка.       На траве, в позе полулотоса, сидела девушка и смотрела на закатное солнце над Кубанью.       Она была миниатюрная и худая, с чёрными, коротко стрижеными волосами. Короткие волосы, подумал Серж, были для самки некрасивы. У обладателя этого Suzuki странный вкус. Сиськи маленькие, почти плоские. Кому такие нужны? С такой машиной можно было бы достать себе самку получше. Судзуки, конечно, не Бентли и не Майбах, но всё же и не «Копейка», и не велосипед. У хуя, которому принадлежит эта машина, наверняка есть выбор. Почему эта самка?       Девушка была не в его вкусе. Серж отметил это сразу, с тем спокойным беспристрастием, с каким бессмертный старец оценивает формы облаков.       Потом отметил ещё раз.       Потом ещё.       Он настороженно оглядел берег и ближайшие кусты. Должно быть, тип, которому принадлежали машина и самка, просто отошёл отлить. Сейчас вернётся. Сержу не хотелось связываться с владельцем чёрного Suzuki, потому что владельцы таких машин обычно не понимали бесконечно вечного. Они понимали кулак, деньги, связи и, возможно, травматический пистолет.       Но в кустах никого не было.       Девушка, очевидно, почувствовала его присутствие и обернулась.       За её спиной стояло слепящее закатное солнце, и из-за этого смотреть на неё было больно. Но Серж всё равно увидел её глаза. Большие, тёмные, внимательные. На мгновение ему показалось, что не она смотрит на него, а сама бездна, которой давно надоело его слушать.       Девушка встала и пошла к нему.       — Ты… одна здесь отдыхаешь? — нерешительно спросил Серж.       — Как и ты, — сказала девушка.       Она подошла ближе и остановилась в паре метров от него.       — В бесконечности всей я всегда один, — сказал Серж. Хотелось, чтобы прозвучало глубоко. Прозвучало, кажется, немного сипло.       Он снова покосился на Suzuki, потом на кусты. Ёбаря нигде не было.       — Ну… я этого, того… попиздую, пока твой ёбарь не вернулся, — сказал Серж и с опаской посмотрел на машину.       — У меня нет ёбаря, — сказала девушка. — Судзуки пуст, как и всё остальное.       Она держала в руке ключи от машины.       Значит, ёбаря и правда не было. Девушка приехала на берег сама. Одна. На этом джипе. Самкам тяжело даётся езда за рулём, но она, похоже, справилась.       «Не привязывайся», сказал себе Серж, не отрывая взгляда от ключей.       Самка одна. Без ёбаря. Значит, свободна. Если свободна, значит, ничья. Если ничья, значит, мироздание предоставило открытую возможность.       Серж подумал, что не привязан к формам. Но форма, если она сама пришла к реке и стояла перед ним на закате, могла быть послана мирозданием не просто так. Может быть, это была не похоть. Может быть, это была грань. Очень конкретная грань, с короткими волосами, маленькими сиськами и ключами от Suzuki.       Насосала же она как-то на этот внедорожник. Значит, наверняка, хорошо сосёт.       «Я не хочу её», сказал себе Серж. «Я хочу познать через неё одну из граней бытия».       Мысль показалась ему настолько глубокой, что он почти успокоился.       Серж изобразил самую обаятельную улыбку, на которую был способен.       — Меня зовут Серж. Можешь звать меня Серж Дур-Дачник.       Девушка чуть склонила голову.       — Дур-Дачник? Красивый никнейм. Немного похож на мой. Дайсэцу.       Серж не понял.       — Что?       — Дайсэцу, — повторила она. — В переводе значит «великая глупость». Хотя Умберто решил за меня иначе. Умберто считал, что на самом деле это переводится как «великая простота». Ох уж эти европейцы. Вечно хотят объяснить тебе, что ты сам имел в виду.       Серж отметил, что Умберто, наверняка, и был владельцем джипа. Может быть, не ёбарь, но бывший ёбарь. Или духовный ёбарь. В любом случае, человек при машине.       Девушка улыбнулась и посмотрела мимо него, на дорогу.       — Идущий к реке наконец-то пришёл к реке. Но он не видит реку. Почему?       Серж подумал, что не видит реку из-за того, что девушка загораживает её спиной. Но часть реки-то он хорошо видел. Даже довольно большую часть. С другой стороны, говорить это вслух было нельзя. Самка может обидеться. А если она обидится, то никакой грани бытия сегодня не познаешь и с окна Suzuki не кончишь.       Нужно было действовать осторожно.       Он не хотел её унизить. Он вообще никого не хотел унижать. Просто мир был устроен иерархически: были река, закат, старец, машина, женщина, кусты и где-то внизу обычные люди, как долбящие дятлы или муравьи.       — Потому что… почему… я не вижу реку из-за… — Серж замялся.       Он посмотрел ей в глаза и почувствовал, как по спине пошёл холодный пот. В этих глазах будто двигалось бесконечное множество граней. Не души даже, нет. Чего-то другого. Чего-то, что было до души, после души и вообще не нуждалось в слове «душа», чтобы существовать.       — Потому что ты кое-кого ещё не видел, — сказала девушка.       Серж напрягся.       Девушка сделала шаг вперёд. Её улыбка стала почти демонической.       — Ты был круче Цезаря и круче Гитлера. Ты был растением, птицей, червём и сгустком камня.       Она что, только что прочитала его мысли?       Сержа прошиб холодный пот. Наверное, у этой самки был очень чуткий слух. Она просто услышала то, что он записал на телефон по пути сюда. Да, конечно. Никакой мистики. Просто слух. Бывают такие люди, особенно самки: вроде маленькая, а слышит так, будто у неё внутри радар.       — Кого ты не видел, скажи? — спросила она.       Серж попытался сохранить самообладание. Он справится. Он ведь уже был глубоким старцем, он уже узрел вечное. Надо только не забывать это состояние. Не терять его. Не съезжать в обычную человеческую суету.       Кто-то ловил самок на тачки и яхты. У Сержа не было ни тачки, ни яхты. У него была только Душа, её множественные грани и способность говорить о Познании. Если использовать это с умом, то можно поймать самку и на Душу. Почему нет? Душа ведь тоже ресурс, и ещё какой.       — Я… я был всем, — сказал Серж. — Потому что это всё Душа, понимаешь?       — А мной ты был?       Серж почти ответил «да», но девушка подняла ладонь.       — Не в прошлой жизни. Не где-то на триллионах планет. Сейчас и здесь. Два метра между нами. Ты мог бы быть мной настолько, чтобы не называть меня самкой?       Серж открыл рот, но ничего не сказал.       Девушка смотрела спокойно. Солнце горело у неё за спиной, и от этого её лицо казалось тёмным, почти вырезанным из заката. В сознании всплыло слово: «Аматерасу», но Серж осёкся: он думал не о том.       — Ты пришёл сюда не один, Серж. Ты привёл сюда тачку, зависть, самку, ёбаря в кустах и своё великое познание. Ты говоришь, что содержишь в себе Цезаря, Гитлера, червя и камень. А женщина перед тобой в твоё «всё» не помещается. Она у тебя ресурс уровня тачки, самолёта и яхты. Она для тебя действие, как кончать с иллюминатора.       Серж почувствовал, что у него пересохло во рту.       — Так почему ты пришёл к реке, но не видишь реку? — спросила она. — Отвечай.       Он молчал.       Солнце медленно приближалось к золотой воде Кубани. За пару минут Серж будто прожил миллиард жизней, пытаясь придумать ответ. В голове всплывали техники пикапа, которые он видел на YouTube. Нужно выглядеть уверенным. Держать паузу, не суетиться. Fake it till you make it. Самки любят уверенных. Самки чувствуют слабость. Самки…       Кажется, он думал не о том.       Девушка вдруг рассмеялась.       — Ты не преисполнился, — сказала она. — Ты переполнился.       Она сняла с ноги шлёпанец.       Серж успел подумать, что самка, которая бьёт шлёпанцем, это вообще-то некрасиво. И что Умберто, видимо, многое ей прощал. И что сейчас, возможно, надо проявить мужское достоинство, но без агрессии, потому что агрессия замутняет разум.       Шлёпанец хлопнул его по щеке.       Удар был не сильный. Почти смешной. Но в нём было что-то такое, от чего мир на мгновение стал непереносимо ясным.       Серж увидел реку.       Потом траву.       Потом чёрный Suzuki, повёрнутый на бок, снизу вверх, в ракурсе с уровня травы.       Перед глазами разбежались фрактальные картинки. Они складывались в солнца, планеты, женские сиськи и щели, кузова машин, червей, птиц, камни, иллюминаторы, чёрные глаза, золотую воду. Всё было одновременно близко и бесконечно далеко.       Откуда-то из глубины, а может, прямо из воздуха, Серж услышал её голос.       — Цезарь, Гитлер, растение, птица, червь, камень равны и являются душой одновременно. А самки что, нихуя не душа, так по-твоему? Когда перед тобой женщина, ты ищешь её хозяина. Ты не видишь меня, Серж. Ты видишь украшение чужой машины, добычу, щель, действие. И пока ты так смотришь, ты не реку видишь. Ты видишь только самого себя, как круги на воде.       Серж лежал на траве и не мог пошевелиться.       Потом почувствовал, как его слегка ткнули ногой в бок. Не больно. Скорее так, как проверяют палкой дохлого жука.       Голос снова стал обычным. Девушка стояла над ним.       — Всю жизнь будешь ебаться об этот порог и говорить, что это врата познания, — сказала она. — Неудачник.       Серж моргнул.       Он хотел что-то сказать. Что-то глубокое. Что-то про грани, природу, распределение, путь и горизонт познания. Но язык лежал во рту тяжёлый, как мокрая тряпка.       — Это я тебе говорю не как реинкарнация доктора Судзуки, — сказала девушка. — Не цепляйся за Судзуки. Один Судзуки стоит у берега, другой давно умер, и оба мешают тебе видеть воду. Это я говорю как женщина, которая просто сидела у реки, пока ты не притащил сюда Цезаря, Гитлера, свою гордыню и свою похоть.       Серж подумал, что когда самка матерится, это некрасиво. Должно быть, она действительно хорошо сосёт, раз её Умберто прощает ей всё: короткие волосы, маленькие сиськи, мат и такую дерзость.       — Кто сейчас обиделся? Старец, проживший сто триллионов миллиардов лет? Или хуй, который не может кончить с иллюминатора?       Лёжа на траве и смотря снизу вверх, Серж увидел, как она развернулась и пошла прочь.       Затем услышал, как открылась дверь машины. Завёлся двигатель. Grand Vitara тяжело развернулась на траве и направилась к просёлочной дороге.       «Хорошо, что меня не переехала», подумал Серж. «Ведь всем известно: женщина за рулём — как мартышка с гранатой».       Когда Серж окончательно пришёл в себя, солнце уже село.       Над Кубанью висел тусклый вечер. Вода стала тёмной и спокойной. От заката осталась только узкая медная полоска у горизонта.       Серж сел, потрогал щёку и поморщился.       Привидится же такое.       Вероятно, он перегрелся на солнце. Восемьдесят километров всё-таки. Южное солнце, хоть и осеннее, всё ещё коварно. Организм человеческий, даже у почти бессмертного старца, имеет ограничения. Тепловой удар, обезвоживание, недостаток электролитов. Всё это могло вызвать видения. Самка как субъект — что за великая глупость?       Да что она несла вообще.       Серж поднялся и побрёл прочь. Он старался не смотреть на следы колёс в примятой траве. Особенно старался не замечать то место, где в пыли остался странный след: будто от подошвы маленького шлёпанца.       Завтра Серж придёт сюда, на реку, снова.