Может быть, в другой жизни

Когда-то Акечи казалось, что единственное, что может сделать его счастливым, – это месть Шидо. Собственными руками вершить правосудие, которое тот заслуживает, разрушить его жизнь так, как он когда-то сломал его жизнь и жизнь его матери. Позволить ему подняться на самую вершину, а после сбросить на самое дно, отнять все, что его гнилая душа ценит, и даже больше. Пускай даже ценой собственной жизни, пускай ценой жизни других людей – все это не имело никакого значения в его глазах. Был только он и его правосудие. Семья, дружба, любовь – это то, чего он, казалось, был лишен по факту рождения, и все это меркло в его глазах на фоне возмездия тому, кого он винил во всех своих несчастьях. Но оказалось, что для счастья ему нужно не так уж много. В квартире, где с трудом помещались даже два человека, где в ванной всегда было влажно из-за отсутствия нормальной вентиляции, где запах приготовленной еды расходился по квартире и сохранялся в течение нескольких дней, он действительно был счастлив. Это осознание свалилось на него как гром среди ясного неба, и долго не поддавалось никаким объяснениям. Казалось, впервые пустота ушла, а на ее месте появилось обыкновенное спокойствие. Без бури эмоций оно разливалось по его телу, сохраняя ясность ума и трезвость мыслей. Каждое утро его будил аромат свежесваренного кофе, в обед заботливо собранный бэнто с запиской «ХХХ», а на ужин, на смену привычной лапше быстрого приготовления, – всевозможные виды мяса с рисом. Но, наверно, важнейшей деталью этой идиллии было то, что вечером его встречала не тишина пустой квартиры, а зажженный свет, тихая музыка и полный хаос на кухне, управляемый его соперником. Точнее, уже давно не соперником; в какой-то момент фраза «Милый, я дома» перестала быть злорадством, а «Милый» как всегда искренне отвечал: «Добро пожаловать», но теперь ко всему прочему оставлял смазанный поцелуй на щеке. Оказалось, к этому очень легко привыкнуть. Пустота в душе была заполнена, осталось заполнить пустоту во времени. Много лет каждая его свободная минута была занята продумыванием идеального плана мести, теперь же это не имело никакого значения, и он мог посвятить это время действительно важным вещам. Каждую пятницу они проводили время в бильярде, а после изучали все гастрономические возможности токийских забегаловок; по субботам выходили на прогулку или в шахматный клуб, а в воскресенье лениво валялись дома за просмотром кино или чтением книг. Ночью, когда город успокаивался, все маски окончательно падали. Нежные поцелуи сменялись томными и полными желания, постепенно спускаясь все ниже, а руки уже совсем не целомудренно оглаживали все возможные участки кожи, до которых представлялось возможным дотянуться. И когда между ними не оставалось даже воздуха, Акечи практически физически ощущал, как сингулярность поглощает все вокруг, а их души вместе с телами сплетаются в нечто единое, не оставляя ничего, кроме любви. Именно тогда пустота его души и сердца окончательно наполняется, давая ощущение смысла его жалкому пребыванию на этой обреченной планете. А утром, уткнувшись носом в шею Рэна и вслушиваясь в его тихое сопение, его мир окончательно схлопнется до этой маленькой квартиры и горячего тела, обнимающего его плечи. Возможно, это и было счастьем; как минимум ему хотелось в это верить. Особенно учитывая, что это были несуществующие воспоминания, которые его мозг решил показать ему перед последним вздохом. Ведь сейчас он лежит не в теплых объятьях Рэна, а на холодном бетоне, словно дворовая псина, медленно умирающая в полном одиночестве. И именно сейчас он наконец-то понимает, что вся его короткая жизнь ушла на фантомное правосудие и месть человеку, для которого он был и всегда будет пустым местом. По иронии, он недалеко ушел от своей матери, умерев так же жалко и по вине того же человека. Но какая могла бы получиться красивая история. Занавес опускается, и гаснет свет, окончательно унося с собой остатки его жизни. Жизни, которая никогда ему не принадлежала. Возможно, следующую жизнь он сможет прожить так, как мечтал прожить эту.