Пока ты не узнаешь правду

Арсений

***

Декабрьский вечер опустился на Омск тяжело и неспешно, как уставший зверь, который наконец лёг отдыхать. Снег валил с утра — крупный, мокрый, липкий, — и к шести часам вечера превратил улицы в белое безмолвие. Фонари зажглись рано, ещё затемно, и их жёлтый свет дрожал в снежной круговерти, выхватывая из темноты мокрые ветви деревьев, заснеженные крыши машин и редкие фигуры прохожих, которые спешили укрыться от холода в тёплых подъездах и кафе. Где-то вдалеке слышался смех — детвора во дворе лепила снеговика, и их голоса разносились по тихим улицам, нарушая вечернюю тишину. Воздух был таким холодным, что каждый вдох обжигал лёгкие, и пар вырывался изо рта белыми клубами, тая в свете фонарей. Арсений стоял у окна в квартире Иры и смотрел вниз, во двор. Он приехал в Омск на выходные, как делал это каждый месяц, несмотря на долгую дорогу и усталость. Поезд из Петербурга шёл почти двое суток, но он не жаловался — ради неё он был готов на всё. Завтра он уезжал обратно, к своей серой, размеренной жизни в Петербурге, к институту, к студентам, к проверке курсовых, к пустой квартире, где его никто не ждал. Он приезжал сюда, чтобы увидеть Иру, чтобы убедиться, что с ней всё в порядке, чтобы почувствовать, что он ещё жив, что у него есть смысл. Ему было двадцать пять. Высокий, под два метра — ровно сто девяносто сантиметров, — с широкими плечами и идеальной фигурой, которая притягивала взгляды. Тёмные волосы, чёлка, падающая на лоб. Голубые глаза, красивое лицо с резкими чертами. Он всегда привлекал внимание — девушки теряли голову, даже парни заглядывались, но он не замечал этого. Ему было всё равно. Он привык быть один. Из комнаты Иры доносилась музыка — старая пластинка, которую она нашла на блошином рынке и теперь слушала по вечерам, готовясь к свиданиям. Арсений слышал, как она напевала в такт, как шуршала ткань, как то и дело останавливалась перед зеркалом, чтобы поправить волосы или придирчиво осмотреть себя. Он знал все её привычки. Знал, что она никогда не выйдет из дома, если хоть одна прядь будет лежать неправильно. Она вышла в коридор, и Арсений обернулся. Ире было восемнадцать — она была на семь лет младше него, и он всегда чувствовал эту разницу, особенно когда смотрел на неё. Она была красивой, той редкой красотой, которая не требует косметики и усилий. Светло-русые волосы, чуть темнее пепельных, были распущены и мягко спадали на плечи, переливаясь в свете лампы. Голубые глаза — такие же, как у него, — смотрели на мир с той же теплотой, которой у самого Арсения давно не было. Она была стройной, почти хрупкой, с тонкими запястьями и нежной кожей, на которой сейчас, от волнения, выступил лёгкий румянец. Её фигура была идеальной — он знал это, потому что она часто жаловалась на платья, которые «не так сидят», но на самом деле они сидели идеально. Она улыбнулась ему — своей светлой, открытой улыбкой, которую он любил больше всего на свете, — и спросила: — Ну как? На ней было тёмно-синее платье из плотного бархата, которое подчёркивало цвет её глаз и стройность фигуры. Оно было сшито по фигуре, с лёгким вырезом и длиной чуть выше колена. Ира крутанулась перед ним, и платье взметнулось, обнажая стройные ноги. — Красиво, — ответил он. — Ты всегда красивая. — Ты всегда так говоришь. — Потому что это правда. Она подошла, чмокнула его в щёку, оставив на коже лёгкий запах цветочных духов, тех самых, которые она носила с тринадцати лет, и от которых у Арсения всегда сжималось сердце. Он помнил этот запах с того дня, когда впервые купил ей духи на её день рождения, пытаясь заменить материнскую заботу. С тех пор она не меняла их. — Я скоро вернусь, — сказала она. — Не скучай. — Я всегда скучаю, — ответил он, и это была правда. Она засмеялась и побежала к двери, на ходу накидывая пальто — длинное, шерстяное, бежевое, — и повязывая шарф, который она связала сама. Через секунду хлопнула входная дверь, и в квартире стало тихо. Только тикали старые часы на кухне да ветер за окном тревожил раму, завывая в щелях. Арсений заварил чай и сел за стол. За окном кружил снег, и ему казалось, что время застыло. Он смотрел на дверь, за которой скрылась Ира, и думал о том, как она изменилась за последние полтора года, с тех пор как в её жизни появился Антон Шастун. Антон был ровесником Иры — ему тоже было восемнадцать. Он был высоким, даже выше Арсения — почти сто девяносто семь сантиметров, — но худым, с длинными ногами и руками, которые он постоянно куда-то девал. Русые волосы, чуть светлее, чем у Иры, вились в мелкие кудри, которые вечно торчали в разные стороны, как бы он их ни приглаживал. Зелёные глаза, яркие, как весенняя листва, всегда смотрели с лёгкой искоркой, даже когда он не улыбался. А улыбался он часто — широко, открыто, обаятельно, и эта улыбка заставляла Иру таять. Арсений помнил его с первой встречи. Антон ворвался в их дом, как ветер, заполнил собой всё пространство, говорил громко, смеялся заразительно, и Ира рядом с ним стала другой — более живой, более звонкой. Он был добрым, заботливым, он искренне любил Иру, это было видно. Но он был чужим. Он забирал у Арсения то, что принадлежало только ему, — её внимание, её улыбки, её доверие. Он был из другой жизни, из той, где не было боли, потерь и одиночества. Антон вырос в любящей семье, с мамой и папой, которые баловали его и прощали все шалости. У него не было той тяжести, которую Арсений нёс на своих плечах с шестнадцати лет. Когда он потерял родителей, когда ему пришлось стать для девятилетней Иры и братом, и отцом, и опорой, Антон ещё бегал по коридорам своей школы и не знал, что такое просыпаться от страха потерять единственного близкого человека. Арсений не завидовал ему — он просто не мог понять, как можно быть таким лёгким, когда вокруг тебя столько боли. Он отпил остывший чай и поставил чашку на стол. Часы показывали без пятнадцати восемь. Ира ушла полчаса назад. Антон должен был встретить её у дома, и они планировали пойти в кафе на набережной, где она так любила бывать. Арсений знал это место — они ходили туда с Ирой, когда он приезжал летом. Она смеялась, ела мороженое, говорила о своих планах, о том, как хочет поступить в университет, о том, как хочет, чтобы Арсений был рядом. Он взял телефон, открыл их общий чат, но не написал ничего. Она же взрослая. Она сама позвонит, когда вернётся.

***

Прошёл час. Арсений заварил новый чай, включил телевизор, но не смотрел, просто смотрел на светящийся экран. Новости мелькали, ведущий что-то говорил о погоде, о завтрашнем дне, но Арсений не слышал. В квартире было тихо, и этот звук — тишина — начинал его раздражать. Он слышал, как сосед сверху ходит по квартире, как за стеной играет музыка, как снег хрустит под ногами прохожих за окном. Но внутри его собственной квартиры было пусто. Он прошёл в комнату Иры, сел на её кровать, провёл рукой по покрывалу, которое пахло её духами. На стенах висели фотографии — она, он, они вместе, мама, улыбающаяся с одного из старых снимков. В углу стоял букет сухих цветов, которые она берегла с маминых похорон. Арсений смотрел на эти лица, на улыбку матери, на счастливую Иру и чувствовал, как внутри разливается тоска, которую он привык не замечать. Он вспомнил тот день, когда умерла мама. Шестнадцатилетний Арсений стоял в больничном коридоре и слушал, как врач говорит, что мамы больше нет. Что она не выжила после аварии. Что отчим, отец Иры, тоже погиб. Он помнил, как в тот момент его мир рухнул, и как он понял, что теперь он один. Что у него есть сестра, которой девять лет, и что он должен стать для неё всем. Он взял её за руку, когда они стояли у могилы, и сказал: «Я буду с тобой. Всегда». Он сдержал слово. Он работал, учился, растил её, отказывал себе во всём. И она выросла красивой, доброй, счастливой. Он любил её так сильно, что иногда боялся этой любви. И сейчас, сидя на её кровати, он чувствовал, как страх снова поднимается изнутри. Он достал телефон и позвонил Ире в половине десятого. Гудки, гудки, автоответчик. Сбросил. Набрал снова — то же самое. Он подумал, что она, наверное, забыла по ставить телефон на зарядку, или что они с Антоном засиделись в кафе. Он позвонил Антону. Тот ответил почти сразу, но голос его был сбивчивым, как будто он только что бежал. — Арсений? Ира у тебя? Арсений замер. Холод разлился по венам, и он услышал, как собственное сердце колотится о рёбра. — Что значит «у меня»? Она же с тобой. — Нет, — голос Антона дрожал, и в нём слышалась паника. — Я пришёл, а её нет. Я звонил ей, но она не отвечает. Я думал, она вернулась домой. — Ты не пришёл? — Арсений сжал телефон так, что побелели пальцы. — Вы не встретились? — Мы… мы поссорились, — выдохнул Антон. — Я хотел расстаться с ней. Я не знал, как сказать, но я больше не мог. Я хотел сказать ей сегодня, но она расплакалась и убежала. Я побежал за ней, но потерял её из виду. Я искал её по всему району, звонил, но она не отвечала. Я думал, она пошла домой. Арсений молчал. Внутри него поднималась ярость, холодная, как сталь, и он чувствовал, как в груди разрастается пустота, которая заполняла его целиком, не оставляя ни места, ни воздуха. — Ты хотел расстаться с ней? — переспросил он, и голос его был ровным, как лезвие ножа. — Я знаю, что это ужасно, — Антон всхлипнул, но сдержался. — Я не хотел делать ей больно, но я не мог больше врать. Я не хотел, чтобы она страдала из-за меня. — Она страдала, Шастун, — сказал Арсений. — Она плакала и убежала, и ты её не догнал. — Я пытался! — голос Антона сорвался на крик. — Я бежал за ней, но она свернула за угол, и когда я выбежал, её уже не было. Я искал её повсюду, я обзвонил всех её друзей, но никто не видел её. Арсений сбросил вызов. Он больше не мог его слушать. Он сидел на кухне, сжимая телефон, и смотрел на снег, который всё падал за окном. Внутри была только пустота и холод. Он снова набрал Иру — гудки, тишина. Он позвонил в полицию через час, когда понял, что она не вернётся. Ему ответили, что проверят, но ничего не обещали. В половине одиннадцатого ему позвонили. Официальный голос, сухие слова, которые упали, как камни: — Арсений Попов? Ваша сестра Ира Кузнецова найдена мёртвой. Вас просят приехать для опознания.

***

Арсений не помнил, как оделся, как выбежал из дома, как сел в такси. Он не помнил дороги, он помнил только снег, который бил в лицо, когда он вышел из машины, и жёлтые огни полицейских машин, и ограждения, и ленту, которая развевалась на ветру. Снег хрустел под ногами, когда он шёл к оцеплению, и ему казалось, что каждый шаг даётся с трудом, как будто он шёл по вязкой грязи. Он стоял в стороне, смотрел на тело, накрытое простынёй, и не мог дышать. Снег падал на простыню, таял, оставляя тёмные пятна, и он смотрел на эти пятна, на то, как они растут, и думал о том, что она замёрзла. Что она была одна. Что она плакала. Что она звала его, Антона, а он не пришёл. Он увидел её туфли — тёмно-синие, с маленьким бантиком, которые она купила неделю назад и показывала ему, смеясь: «Смотри, Арсений, я буду самой красивой на свидании». Она была самой красивой. — Это она? — спросил полицейский. — Да, — сказал Арсений, и голос его был чужим, как будто говорил не он. Его отвели к машине, и он сидел на заднем сиденье, глядя на тающий снег, и не чувствовал холода. Он думал о том, как она смеялась, когда они гуляли по городу, как она говорила: «Всё будет хорошо, Арсений». Он всегда верил ей. Когда его отпустили, он достал телефон и набрал номер Антона. Тот ответил после первого гудка. — Ты знаешь? — спросил Арсений. Голос его был ровным, как лёд. — Да… — голос Антона был тихим, разбитым. — Мне позвонили. Арсений, я… — Ты убил её, — сказал Арсений, и каждое слово падало в трубку, как камень. — Если бы ты не сказал ей, что хочешь расстаться, она бы не убежала. Если бы ты догнал её, она была бы жива. Ты убил её, Шастун. Ты. Он сбросил вызов и закрыл глаза. Снег всё падал, и за окнами полицейской машины горели огни города, которые никогда не гасли. Арсений сидел и смотрел на них, и внутри него разливалась пустота, которую нечем было заполнить. Он знал только одно: он никогда не простит Антона. Никогда.

***

Прошла неделя. Похороны были серыми и холодными, как всё вокруг. Арсений стоял у могилы на омском кладбище, смотрел на портрет Иры, на её улыбку, которая теперь казалась насмешкой, и не мог заплакать. Внутри была только пустота и холодная злоба, которая росла с каждым днём. Антон не пришёл на похороны. Арсений не знал, где он и что с ним, и ему было всё равно. Друзья Иры подходили к нему, говорили какие-то слова, но он не слышал их. Он смотрел на могилу и думал о том, что она была его единственной семьёй. Что он вырастил её, защищал, любил. И что он не смог её спасти. Через месяц полиция закрыла дело. Убийца не найден, свидетелей нет, камеры не зафиксировали ничего. Арсений выслушал их и положил трубку. Он сидел в квартире Иры, в её комнате, перебирал её вещи, смотрел на её фотографии, и внутри него росла только ненависть. Она была густой и чёрной, как смоль, и она не давала ему дышать. Он ненавидел Антона за то, что он заставил её плакать, за то, что он не пришёл, за то, что он не догнал. Он ненавидел его за то, что он остался жив.

***

Прошло несколько месяцев. Арсений вернулся в Петербург, продолжал преподавать в институте, вёл общую психологию. Он изменился — стал жёстче, холоднее, почти никогда не улыбался. Он не жил — он существовал, день за днём, как машина, как тень самого себя. Весной ему позвонил неизвестный номер. Арсений поднял трубку и услышал голос, который заставил его замереть. Голос, который он надеялся никогда больше не услышать. — Арсений? Это Антон. Арсений молчал. Он сжимал телефон и слушал голос человека, который был последним, кого он хотел слышать. Голос изменился — стал тише, глубже, безжизненным. Совсем не тем, каким Арсений помнил его. — Я не знаю, зачем звоню, — продолжал Антон. — Я просто… хочу сказать, что я поступил в институт. В Петербург. На психолога. Ира хотела, чтобы я стал психологом. Она говорила, что я излучаю такую энергию, что смогу спасти тысячи жизней от самоубийства. Я решил исполнить её волю. Это единственное, что я могу для неё сделать. — Ты думаешь, это вернёт её? — спросил Арсений, и голос его был холодным, как зимний ветер. — Нет, — тихо ответил Антон. — Я знаю, что это не вернёт её. Но я хочу попытаться. Хотя бы попытаться. Арсений засмеялся — коротко, безрадостно. — Учись, Шастун. Я не собираюсь тебе мешать. Но если ты думаешь, что я тебя простил, ты ошибаешься. — Я не прошу прощения, — сказал Антон. — Я знаю, что ты никогда меня не простишь. Я просто хочу быть там, где она хотела меня видеть. Арсений сбросил вызов и долго смотрел на тёмный экран телефона. Антон будет здесь. В его городе. В его институте. И Арсений знал, что это только начало.