Общее одеяло

      Он не держал в руках перо с того самого момента в пещере Ромонона, когда они с Риче спасали Агату, и мысли об этом было невероятно трудно вытеснить из головы. Стоило ему однажды поверить в себя, как всё сразу рассыпалось в песок прямо у него в руках. Он уже заранее знал, что так и будет, просто раз в жизни, хотя бы раз в жизни ему хотелось верить, что он правда справится.       Чувство собственной бесталковости не приходит само по себе. В случае Юини — оно систематически взращивалось любимым учителем годами, прежде чем стало перманентным. Куккро не умел хвалить. Не умел давать конструктивную критику. Критика была — Юини слышал её постоянно, — но не было той, что дала бы ему нужного направления, в котором он мог бы развиваться, чтобы стать лучше.       Он знал, что он плох. Но он не знал, как стать лучше, хотя очень сильно хотел. И, как оказалось, одного желания было мало.       Учебники не могли научить его тому, чему могли бы научить учителя. Куккро не мог ни того, ни другого. Когда Юини рисовал в его присутствии, тот всё время лез под руку, не давая сделать и круга без того, чтобы не услышать цоканья или ворчания. От напряжения, которое создавал мастер, нависающий над ним во время рисования, мальчик просто пропускал все советы мимо ушей, не важно, были они полезными или нет. Тело не слушалось его в момент стресса, и слух приглушался физической потребностью уйти от источника мнимой опасности. Он не не мог учиться, пока "надзиратель" был так близко, и тогда он попросился учиться в своей комнате, а потом просто приносить готовые задания. Это, казалось, только обрадовало мастера — за учеником не нужен был постоянный надзор, и он мог заниматься своими делами, пока Юини сидел за книгами. Частично, это помогло. Поначалу. Так казалось. Но разочарование мастера от результатов подмастерья ощущались теперь только хуже. Куккро с каким-то очень извращенным и завуалированным садизмом комментировал линии, глифы, направляющие, работу за работой, и сколько бы Юини не рисовал, этого всегда было недостаточно. Со слов Куккро казалось, словно прогресса нет вовсе.       Учитель всегда сравнивал его с собой или с другими, более успешными учениками из других ателье, но никогда не сравнивал работы Юини с его прошлыми. Юини знал, в чём успешны другие, но никогда не ощущал веса собственной ценности. В один момент, в своих глазах он перестал иметь цену вовсе — "бесценный", в самом плохом смысле этого слова.       Иногда уроки с Куккро снились ему в кошмарах. Ему снилось, как его бросают, словно вещь, где-то на бесконечных улицах запутанного лектория, совсем одного, или заменяют кем-то более талантливым. Снились выговоры и несданные экзамены. То, как магия выходит из-под его контроля и превращается в катастрофу, ведь на большее, чем это, он был "не способен". Тревога стала его вечным спутником, и теперь ощущалась, как вторая кожа. Тревожный разум потерял покой, и со временем это просто стало новой нормой.       Однажды он правда долго упражнялся, сидя в своём маленьком домике из одеял, над тем, чтобы круги получились идеальными. Быстрое рисование ломало форму границы сигила во что-то бесформенное, слишком долгое и вдумчивое делало линию очень дрожащей. Но он смог достичь своей середины спустя тучу неудачных попыток. Это всё ещё не было идеальным, но было по-настоящему лучше чем всё, что он делал до этого.       С глифами было тяжелее. Чем меньше был размер символа, тем сложнее его было рисовать — вечный тремор рук позаботился о том, чтобы он не мог ровно ни провести линию, ни начертить знак, не имея достаточного количества опор. Иногда это доводило до отчаяотчания. Но во все остальные разы страх того, что его выгонят из ателье, превышал желание сдаться. Если ему тяжело рисовать маленькие знаки — он просто будет рисовать сигилы размерами больше, чем обычно. Если ему тяжело вести длинные ровные линии для указателей, чтобы магия не утекала сквозь пальцы, он просто будет рисовать указатели меньшего размера, но увеличит их количество. Это был путь из взлётов и падений, где он самостоятельно залечивал переломы от слишком жёстких преземлений, а махать крыльями учился, основываясь на интуиции. Всё, лишь бы быть достойным того, чтобы от него не отвернулись.       Всё утро он тренировался с тем, чтобы повторить свои почти-идеальные круги, но в этот раз заполняя их символами — так, чтобы заклинание работало даже при том, что не все указатели он мог нарисовать ровно или идеально. Это была на тот момент лучшая его работа. Он шёл к Куккро, нервно перебирая листы в пальцах, волнуясь, но ощущая себя необычайно воодушевлённо от чувства, что он наконец-то справился, и сделал это самостоятельно.       Но лицо Куккро говорило о другом. Брови его медленно поднялись, губы странно скривились в нечто на подобии успешки и отвращения, глаза сощурились, от чего в уголках появились угрожающие морщинки. "Ты точно заглядывал в учебник? Что это за чушь ты тут изобразил?" — учитель перебирал задания, и всё в нём говорило о том, что он едва сдерживал невесёлый смех.       И тогда Юини правда отчаялся. Пришёл к мысли, что, возможно, все его старания в самом деле были просто бессмысленны. Он принял ярлык "недостаточного". По-настоящему жалкий, неумелый и бесполезный. Он перестал стараться сверх меры, оставил попытки впечатлить мастера, потому что понял, что, сколько бы сил ни приложил, никогда не будет соответствовать его ожиданиям. А вместе с этими пришёл страх, что от него просто откажутся. А если от него откажутся здесь — наверняка не примет больше никто другой. Кому он нужен, не умеющий рисовать, в его-то возрасте?       Он был настроен верить в это до последнего. Пытался морально подготовить себя к мысли, что его сдадут прямо рыцарям Моралиса в руки, как только все они выберутся из пещеры Ромонона. С трясущимися руками представлял, как серебряные знамёна его связывают, а в следующее мгновение его голова просто пустеет навсегда.       Но реальность... Сильно отличалась от того, что он мог бы себе нафантазировать.       Ольруджио не был намерен спорить с Кифреем, особенно когда друг был ранен и едва держался на ногах, но тот был неуклонен, и им вдвоём пришлось отойти в сторонку, чтобы обсудить безумную идею, предложенную блондином. Когда до слуха учениц дошло, что ведут они свою бурную дискуссию по поводу того, брать в ателье нового ребёнка или нет (вопрос даже не стоял о "куда деть", Кифрей был очень целеустремлён деть именно в одно, конкретное место), они встали на сторону учителя. Ольруджио остался в меньшинстве даже когда на его сторону встала Алайра с предложением взять подмастерье к себе и пуститься с ним в бега. Предложение было рассмотрено, но воспринято с преувеличенным скептицизмом всей группой поддержки Кифрея. В ходе бурной дискуссии дошло до того, что Кифрей прибег к манипуляции собственным состоянием: им и правда нужно было поскорее вернуться в ателье, а потом доставить его до врачей в Каруне, но идти куда-либо без Юини маг упрямо отказывался. Ситуация почти дошла до абсурда, но беспокойство Олли о друге в конце концов превысило всё остальное: если Кифрей хотел вернуться домой только с ещё одним ребёнком, значит они вернутся домой с пополнением - главное, что как можно быстрее.       Так, всем оставшимся составом, они вернулись в ателье. Поскольку кто-то по-прежнему должен был остаться с детьми и следить за ними, Алайре было поручено доставить Кифрея к врачам (они с Олли почти договорились бросить жребий, кто сделает это, но Кифрей, даже будучи уже не в состоянии держаться на ногах, настоял на том, чтобы дорогой друг выполнил свои обязанности Зорчего Ока и присмотрел за ателье, пока его не будет), в то время как Ольруджио готовился к гостям. Юини на протяжении всей суеты находился в шатком состоянии отрицания происходящего, ещё не зная, может ли довериться тому чувству безопасности, которое вселяли стены чужого ателье, поэтому большую часть времени стоял в стороне, либо был ведом между помещений с помощью чужих рук — слова едва ли пробивали его оцепенение, чтобы заставить его реагировать.       И это внезапно просто произошло. Когда Люлюси появилась на пороге, Ольруджио уже был готов, но вся остальная мастерская замерла, насторожившись и не зная, к чему готовиться: к побегу? К защите Юини? К тому, чтобы плотнее прятать его за подушками и одеялами?       Хотя с этим он, в целом, и сам прекрасно справился. Проведённое в ателье время с тех пор, как они вернулись, было посвящено разбору комнаты, что до этого использовалась, как одна из кладовых. Для Юини вытаскивали кровать, собирали постельное бельё, подушки, готовили всё, что может понадобиться ему на первое время. Было непонятно, мешается ли он под ногами, сталкиваясь с девочками, как блуждающий огонёк без направления, или правда помогал, перенося вещи с места на место, но пока он был занят делом, его, по крайней мере, никто не трогал. А вот когда послышались первые стуки — он, словно загнанный зверь, просто скользнул под неаккуратно сваленное, ещё незаправленное бельё, и слился с ним, словно исчез.       О чём конкретно говорили Люлюси и Ольруджио сказать издалека было сложно — только догадываться, но, судя по эмоциональным ноткам в голосе Зорчего, их диалог быстро перешёл в спор, либо, по меньшей мере, жаркое обсуждение действий Зорчего и их законность. Его точка зрения произошедшего сначала смешалась с тем, что успели рассказать ученицы, Кифрей и Алайра, а потом с лёгкой, на скорую руку придуманной ложью: Ромонон разделил их с Юини и им самим пришлось отступить из-за атаки шляпников, чтобы успеть доставить Кифрея к врачам, а девочек вернуть в безопасность ателье. Возможно, мальчика схватили, а возможно ему удалось скрыться. Девочки, уже облачённые в ночные сорочки, осторожной вереницей приблизились к входной двери к тому моменту обсуждения, где рыцарь осудила действия Олли и двух других магов почти по каждому пункту их действий, прежде чем заметить уставших детей. Несмотря на поздний час, ей позволили войти, чтобы она выслушала их версии произошедшего тоже. Единая, цельная и чёткая линия лжи по поводу пропавшего не успела сформироваться ранее в формате обсуждения, но рассказанные версии чудом не противоречили друг другу, а сами девочки во время рассказа колебались не более, чем могли бы уставшие, напуганные произошедшим дети. В завершении разговора Люлюси вежливо послали в Карун, идти допрашивать Кифрея — если только доблестные и отважные доктора подпустят её к больному, — либо Алайру, ещё, возможно, сторожащую раненного товарища. На этом девушка пожелала жителям мастерской спокойной ночи и отправилась прочь — возможно, и правда в Карун, а возможно докладывать Истхису о том, что ей удалось узнать. Может быть уже завтра заместитель капитана рыцарей Моралиса объявится на этом пороге собственной персоной, чтобы в составе своей свиты вежливо сопроводить Зорчего с ученицами до Лектория, но прямо сейчас, на эту ночь, после её ухода ателье стало тихим, надёжным убежищем, внутри которого все причастные к одному большому секрету могли воспользоваться передышкой, чтобы отдохнуть.       Всё время небольшого допроса в гостиной Юини внутри своего убежища из одеяла и подушек едва дышал. Он боялся двинуться, издать лишний звук, всхлипнуть или дать о себе знать каким-либо другим способом. Для него время превратилось в монолит, неподвижный, но всё ещё тяжёлый, что давил на лопатки поверх одеяла неподъёмным грузом. Если его обнаружат, то сразу заберут. Если его обнаружат, то ему сотрут память. Если его обнаружат...       Когда край одеяла осторожно сдвинулся и приподнялся Юини вздрогнул, ещё сильнее вжимаясь в матрас, пытаясь слиться с ним в полутьме комнаты. Никакого нарушения границы маленького убежища, однако, не произошло. Вместо этого в щель между покрывалом и матрасом заглянул спокойный, глубокий взгляд, мерцающий защитным огоньком. — Р-Риче?.. — мальчик дрожаще выдохнул, и от этого внезапного расслабления голова у него пошла кругом. – Мгм. — девушка опустилась перед кроватью на колени, всё ещё выглядывая на тень под одеялом, но находясь теперь с ним на одном уровне. Её голос, и без того обычно тихий и мягкий, сейчас стал ещё нежнее, частично приглушённый слоями простыней и одеяла. — Мастер Ольруджио зовёт всех ужинать. Ты пойдёшь?       Юини отрицательно покачал головой и замычал, отползая ближе к стене. Остаточное чувство ужаса вызывало в нём тошноту, и сейчас он бы не смог даже подняться с постели, не боясь, что желудок не решит взбунтоваться против него. Риче не настаивала. Она кивнула ему, тихо встала и просто вышла, ни сказав больше ни слова, прикрывая за собой дверь комнаты, чтобы дать Юини пространство. Он верил, что, оставшись один, он найдёт в себе силы подняться на ноги и хотя бы заправить постель, но просто не смог этого сделать. Тревога продолжала его душить даже тогда, когда голоса домочадцев отдалились и стали тихими, и даже тогда, когда умолкли окончательно. Время шло, и Юини больше не слышал ни тихих обсуждений, одиноких голосов, робких перешёптываний или низкого голоса Ока где-то там, больше не было слышно шагов или скрипов половиц. Усталость погрузила в сон всех в мастерской, а Юини так и остался лежать под одеялом, слишком парализованный страхом, чтобы двигаться, но слишком тревожный, чтобы уснуть.       Лежать под одеялом так долго было жарко. Взмокшая чёлка неприятно липла к лицу и лезла в рот. От температуры ранее лихорадочно метавшиеся мысли теперь текли медленнее, застоявшимся потоком, как загрязнённая река, заставляя циклиться на одном и том же.       Теперь он скрывался от закона. Теперь он был преступником. За что? За насильное татуирование? За то, над чем не имел контроля, как бы сильно сам не ненавидел эти проклятые знаки, что болели и чесались до самой души, но которые он не смог бы самостоятельно вывести со своего тела, как бы сам того ни хотел?       Неподвижность превращалась в пытку. Он не мог выдерживать этого ещё больше, и, в конце концов, набрался смелости достаточно, чтобы просто пошевелиться, слегка поменять позу, чтобы перевернуться на бок.       В этот самый момент дверь мягко скрипнула и приоткрылась.       Сердце ухнуло, а потом куда-то словно пропало, хотя пульс резко подскочил, от чего под одеялом стало ещё жарче, чем до этого. Юини снова замер, возвращаясь к неподвижности мха на камне, надеясь, что, кто бы ни вторгся в комнату, он бы просто взял, что хочет из неё, и ушёл, оставив его в покое.       Некто, словно чувствуя все его опасения, подошёл прямо к кровати. Фигура опустилась на колени перед постелью, аккуратно потом просунула свёрток из платка под одеяло. Запахло ещё свежим, хрустящим хлебом, ароматным, даже если своё тепло он давно потерял, и запах распространился по всему укрытию Юини, заполнив нос и голову. Фигура какое-то время просто сидела на полу, потом медленно, тихо встала, и Юини услышал, как шаги стали отдаляться от кровати.       Что-то в груди дрогнуло. Чувство узнавания, глубокое и неоспоримое. Мальчик резко вынырнул из-под кучки белья, разрушая выстроенную над собой гору, защитный ландшафт, скрывавший его фигурку, и резко выдохнул: — Риче?       Девушка замерла и обернулась на него. Голубые глаза рассматривали его, словно что-то искали, — признаки того, что он мог быть ранен после сегодняшнего, или что-то, за что ещё можно зацепиться, — но ничего в конце концов не обнаружила и кивнула. — Мгм. Я разбудила тебя? — Н-нет, что ты, я не спал! — он сел на кровати более ровно, поправляя встрепавшуюся чёлку, и дрожаще вздохнул. — Я... На самом деле... Не могу уснуть...       Она вновь кивнула и отвернулась, но не чтобы подойти к двери и уйти. В руках у неё были её ленты. Она шла от одной стены к другой, протягивая их, мастеря что-то из отблёскивающего материала, словно паучок, работающий с нитями собственного шёлка. Юини непонимающе смотрел на неё, но не мешал, заворожённый тонкой работой мастера своего дела. Он был, на самом деле, не против. Её компания, чем бы она ни занималась рядом с ним, частично заглушала панику и тревогу, и Юини даже сам не заметил, как ком перестал сжимать ему горло. Дыхание постепенно выровнялось, а жар на открытом воздухе начал спадать. Разум опустел, а точнее заполнился созерцанием лент в звёздном свете, рук, что сплетали их в интересную конструкцию, и запахом хлеба, что неожиданно наполнил сердце чувством сродни уюта. — ... Это...? — когда произведение искусства было готово, Юини попытался понять его предназначение. — Гамак. — Риче подняла с пола покрывало и подушку, которые принесла с собой, и начала устраивать их внутри сооружения почти на манер гнезда. — Ч-что? З-зачем он здесь?? — Юини посмотрел теперь на то, как близко тот висел к постели, и прижался поближе к стене, как будто опасался, что ночью ленты оживут и запутают его в себе живьём. — На полу спать неудобно.       Её абсолютная логика почти выбила его из колеи. Он смотрел на то, как она забирается внутрь собственного маленького убежища, как гамак двинулся под её весом, и стал мягко, как кораблик на волнах, качаться из стороны в сторону. — Д-давай я уступлю тебе кровать! — Не нужно. — Я мог бы д-даже поспать на полу, м-мне не страшно! Просто... Просто превращусь в волка и...       Девушка замотала головой. — Не нужно. Мне ты нравишься такой, какой ты есть.       Он почти задохнулся от этих слов. Глаза посмотрели на подругу из-под чёлки, часто моргая, хотя сам он очень старался не подать виду, как глубоко его тронули эти слова, как ему захотелось плакать прямо на месте.       Что-то в груди внезапно успокоилось, осело и смягчилось. Напряжение в теле вслед за этим начало куда-то пропадать, даже если сердце ещё тяжело колотилось под рёбрами. Бежать больше не хотелось. Прятаться больше не хотелось. Он перестал ощущать себя в открытом поле, на виду у всех, под взглядами, готовыми сожрать его. Стены стали стенами. Двери — дверьми, и та, что была в противоположном конце комнаты, была прямо сейчас закрыта. Он не был сейчас видим больше никем, кроме этой девочки, сидящей напротив него, принявшей его с его недостатками так легко, словно они в её глазах все до единого были преимуществами.       Она не смотрела на него, как на провал, не стоивший времени. Она смотрела на него, как на Юини.       И этого.... Оказалось просто достаточно.       Он осторожно улёгся обратно на кровать, снова заворачиваясь в маленький хаос из одеяла и простыней, но в этот раз лишь частично. Теперь не домик из подушек стал убежищем — убежищем стала вся комната. Юини притянул булочку, обёрнутую платком, к себе ближе, и в темноте продолжил смотреть на Риче. Она смотрела на него в ответ. Они ничего друг другу не говорили, но теперь Юини чувствовал себя, наконец, успокоенным. Он просто позволил глазам закрыться — и всё, кроме маленьких отблесков гамака, перед глазами растворилось. Он чувствовал себя таким защищённым в компании Риче, словно теперь ни старый учитель, ни рыцари Моралиса, ни шляпники больше не были ему страшны. Тревога утонула в усталости, и он погрузился в сон - хрупкий, спасительный, долгожданный сон, который должен был дать сил на грядущий день.

***

      На утро Ольруджио их ожидаемо отчитал. Всю категоричную лекцию "девочки и мальчики должны спать раздельно!" Юини стоял и сильно краснел от стыда, отчаянно перебирая подол туники в пальцах, желая провалиться сквозь землю, Риче же стояла и хмурилась на Зорчего, пытаясь даже поспорить с ним, но Олли не желал тратить на это много времени и прервал её, надеясь, что одной беседы с утра будет достаточно, чтобы этого не повторилось. Пока он ещё об этом не знал, но повториться это собиралось.       По его совету Юини всё же привёл постель в порядок, предварительно отказавшись от помощи в этом, гамак же остался на месте — девушка отказалась его снимать, и Юини хватило услышать это один раз, чтобы понять, что она не шутит и будет стоять на своём.       Заправив кровать, он сложил на ней плащ и колпак старого ателье — не неуверенный, понадобятся ли оно ещё ему, — и замешкался, смотря на дверь комнаты, словно за ней его могло поджидать очередное запретное заклинание.       Риче приоткрыла дверь и оглянулась на него через плечо. — Ты пойдёшь со мной на завтрак?       Он по-прежнему колебался, прежде чем ответить. Мозг лихорадочно взвешивал решения. Лучше идти? Или остаться в комнате? Будет ли Зорчий ругать его? Что если кто-нибудь придёт в это время в ателье? Что если его увидят через окна? Что если другим будет некомфортно от его присутствия, потому что им приходится скрывать разыскиваемого ученика чужого ателье? Что если во время завтрака со всеми он переволнуется снова и еда внезапно выйдет наружу?       Вместо ответа Юини судорожно покачал головой. Он уже собирался броситься в объяснения своего решения, испугавшись, что его отказ примут за неблагодарность или брезгливость компанией своих спасителей, но Риче лишь, как обычно, понимающе кивнула. — Хорошо. Я принесу завтрак тебе в комнату.       Сердце дрогнуло. Он не хотел, чтобы подруге приходилось напрягаться из-за него, поэтому мгновенно выскочил в коридор ей в догонку, даже забыв, что секунду назад боялся самой двери, как огня. — Н-нет, подожди, я-я пойду с тобой, т-тебе не нужно!..       По правде говоря, Риче была не против помочь другу, — к тому же, по опыту Агаты, ничего плохого в том, чтобы трапезничать в одиночестве, в ателье не видели, а Юини, ко всему прочему, и правда нужно было прятать от посторонних глаз, — но если он правда был готов выйти из комнаты и составить ей- точнее, им всем, — компанию, она не думала его останавливать.       Он ходил за ней, словно хвостик, сначала чтобы умыться, а потом в направлении маленькой столовой. Коко, увидев их обоих, улыбнулась и подвинулась, чтобы им было, где сесть.       Вывалившаяся из коридора Тетия заплетала по пути от умывальника свои хвостики, когда пересеклась с Агатой, уже покидавшей обеденную комнату с небольшим подносом. — Доброе утро, Агата! — она широко зевнула, прикрывая ладонью рот, и приблизилась к столу. — Доброе утро, Ага... Ой! — девушка встряхнула головой, борясь со сном на ходу и, кажется, припоминая всё произошедшее за прошлый день. — Юини! Прости, я совсем забыла, что мы взяли тебя с собой! — Н-нет, ничего страшного! Н-на твоём месте я бы тоже... З-забыл обо мне..?       Сперва она рассмеялась с того, как фраза прозвучала, но потом смех довольно резко стих, когда до Тетии дошёл её полный смысл. — Эй, не говори так! Никто нигде не собирается тебя забывать! — она решительно опёрлась ладонями на стол, наклоняясь к парню ближе, и Юини пришлось откинуться назад от того, как угрожающе это выглядело. — Ни я! Ни учитель Кифрей! Ни мастер Ольруджио, — она начала пересчитывать по пальцам. — ни Коко, ни Риче, ни А-       Ричеритто пихнула ложку с кашей ей в рот, чтобы она поскорее замолчала, и взяла новую. Тетти возмущённо замычала, но вкус еды очень быстро её отвлёк, и она уселась завтракать вместе со всеми. — Эй, чего вы расшумелись с утра пораньше? — Олли внимательно осмотрел столовую, держа в руках чайник, пересчитал взглядом детей, сошёлся на идеальном количестве четырёх штук, потом вспомнил, что ещё одна из учениц сейчас ела у себя в комнате, и тяжело вздохнул. — Не забудьте, что отсутствие Кифрея не устраивает вам случайные каникулы. Пока его нет — посидите за учебниками. Вернётся — проверит, что нового узнали.       Дети притихли, но осадок сказанных Тетией слов ещё витал в воздухе для Юини. Для кого-то это, возможно, были обычные нонсенсы, сказанные одним ребёнком другому, но для него слова правда, правда имели значение.       Он остался молчалив снаружи, но где-то глубоко внутри тревога снова стала слабее. Возможно... Возможно он мог бы дать шанс мысли, что его не оставят. Возможно сейчас, случайным утром, в чужом ателье, среди людей, которых он знает только второй день, он мог бы позволить себе хотя бы ненадолго перестать думать, что он никому не нужен.