Five Minutes to Air

всё началось с полотенца. точнее, с того, что конхо стащил его у сонхёна, пока тот пытался вытереть мокрые волосы после душа. просто подошёл со спины, выхватил махровый прямоугольник и сделал шаг назад, на всякий случай. сонхён развернулся так резко, что капли с мокрой чёлки полетели в разные стороны, и уставился на наглую физиономию младшего. — отдай, — сказал сонхён. — не отдам, — конхо улыбнулся той самой улыбкой, из-за которой корейские нетизены писали посты на theqoo с заголовками вроде «какой же он красивый!». он знал, как это выглядит со стороны. знал и пользовался. — ты же не будешь драться с макнэ после концерта. это плохая карма. — я убью тебя, — без выражения ответил сонхён. — и карма здесь ни при чём. душ в их раздевалке был маленьким, тесным, с кафелем, на котором въелась вековая плесень в углах, и зеркалом, запотевшим так, что в нём можно было разве что угадывать собственные очертания. концерт отгремел час назад — «redred», потом «tnt», потом ещё пара треков с их первого мини-альбома, — адреналин всё ещё гулял в крови, превращая обычные движения в слишком резкие, слишком быстрые. конхо чувствовал это: пальцы чуть подрагивали, когда он сжимал полотенце, и в груди было горячо — то ли от душа, то ли от того, как сонхён смотрел на него сейчас. исподлобья, с мокрыми прядями, прилипшими к вискам. он выглядел… конхо не подбирал слов. он вообще не любил подбирать слова. для этого был сонхён — тот самый, кто написал большую часть их песен, кто сидел по ночам с блокнотом и сочинял тексты, пока остальные дрыхли. — серьёзно, верни, — сонхён сделал шаг вперёд, и конхо сделал шаг назад, упёршись лопатками в холодный кафель. — конхо. — скажи «пожалуйста». — пошёл ты. — грубо. я твой любимый макнэ, между прочим. — ты единственный макнэ, это не считается. но конхо уже не слушал. он смотрел на сонхёна — на его плечи, ещё влажные после душа, на ключицы, на родинку, которую конхо замечал каждый раз, когда они стояли слишком близко. сонхён был на пару сантиметров ниже, но сейчас, когда конхо прижимался спиной к стене, разница в росте почти стёрлась. он чувствовал запах геля для душа — тот самый, с древесными нотами, который сонхён покупал всегда, потому что «это создаёт настроение, конхо, ты не поймёшь». и ещё — запах усталости, сцены, всего того, что осталось после двух часов прыжков и криков под светом софитов. — конхо, — сонхён повторил его имя уже тише. — отдай. — а ты отбери. это была ошибка. конхо знал это в ту же секунду, как слова слетели с языка. потому что сонхён, вопреки своей обычной медлительности, вопреки тому, как он вёл себя на тренировках — вдумчиво, осторожно, просчитывая каждое движение, — вдруг рванул вперёд. конхо дёрнулся в сторону, но кафель под босыми ногами оказался скользким, и вместо того чтобы уйти от захвата, он поехал вперёд, теряя равновесие. падение длилось вечность. конхо успел подумать: «ну всё, сейчас я приложусь затылком об этот чёртов кафель, и завтра новости будут писать, что участник cortis, ан конхо получил сотрясение из-за того, что украл полотенце у сонхёна. прекрасный заголовок. мама будет гордиться». но вместо удара — тишина. потому что сонхён поймал его. неловко, неуклюже, но поймал — конхо чувствовал ладони на своих рёбрах, пальцы, впившиеся в кожу, и тяжесть собственного тела, которую сонхён попытался удержать и не удержал. они оба рухнули на скамейку — узкую, деревянную, обитую выцветшим дермантином, — и конхо оказался сверху. лицо сонхёна — в двух сантиметрах от его лица. и конхо вдруг понял, что не помнит, когда они в последний раз были так близко. не на сцене, не во время танцев, где каждый шаг отрепетирован до миллиметра, а вот так — случайно, неправильно, когда можно разглядеть каждую ресницу, каждое микродвижение. у сонхёна были глаза цвета тёмного шоколада. конхо знал это. он знал это уже давно, просто никогда не позволял себе думать об этом слишком долго. — ты… — выдохнул сонхён. — ты вообще с ума сошёл? голос у него сел — то ли после концерта, то ли от того, что конхо навалился на него всей своей массой. он попытался оттолкнуть младшего, упёрся ладонями в его грудь, но конхо даже не шелохнулся. — не двигайся, — сказал конхо. — а то упадём. — мы уже упали, идиот. — ну тогда не двигайся вдвойне. он не знал, зачем это сказал. не знал, почему не отодвинулся, почему не встал, не рассмеялся, не превратил всё в шутку — как делал всегда. конхо был мастером превращать всё в шутку. это был его щит, его броня, его способ не думать о том, что происходило внутри, когда сонхён смотрел на него так — растерянно, зло, сбито с толку. сонхён смотрел на него, и в этом взгляде было что-то, от чего у конхо перехватывало дыхание. — конхо, — сказал сонхён. тихо. почти шёпотом. — ты… и конхо не выдержал. он не знал, что делает. правда. потом, когда он будет прокручивать этот момент в голове — а он будет прокручивать его сотни, тысячи раз, — он так и не сможет объяснить, зачем наклонился. может быть, это был адреналин. может быть, усталость. может быть, просто глупое, детское желание проверить, что будет, если перестать контролировать себя хотя бы на секунду. их губы встретились. случайно. нет, не случайно. конхо уже не мог врать самому себе. он хотел этого. хотел так давно, что сам не замечал, как накапливалось это «хотел» — в каждом прикосновении на сцене, в каждом взгляде исподтишка, в каждой ночи, когда он лежал в кровати и думал о том, как сонхён поправляет ему волосы перед выходом. губы сонхёна были сухими и тёплыми. конхо зажмурился. а потом — сонхён дёрнулся. резко, будто его ударило током. конхо почувствовал, как ладони на его груди сжались в кулаки, как сонхён попытался оттолкнуть его — и не смог. или не захотел. конхо не знал. он вообще перестал что-либо понимать в этот момент. поцелуй длился секунду. может быть, две. может быть, вечность. а потом дверь раздевалки открылась. — эй, вы где? эфир через пять минут! менеджер стоял в проёме, уставившись на них круглыми глазами. конхо и сонхён застыли — первый сверху, второй снизу, их лица всё ещё в опасной близости, губы — влажные, дыхание — сбитое. дверь закрылась. тишина. конхо медленно, очень медленно, отстранился. он не смотрел на сонхёна. он смотрел куда угодно — на трещину в кафеле, на собственные колени, на полотенце, которое так и валялось на полу, забытое и никому не нужное. — конхо, — голос сонхёна звучал странно. хрипло, надорвано. — я знаю, — сказал конхо. — ты… — я знаю. он встал. ноги дрожали. он сделал шаг назад, потом второй, нащупал край скамейки и сел — просто чтобы не упасть. сонхён тоже сел. рядом. не глядя на конхо. они сидели молча — две секунды, пять, десять. — это ничего не значило, — сказал конхо. он не знал, зачем это сказал. просто слова вырвались сами. сонхён повернул голову. посмотрел на него. в глазах — тёмный шоколад и что-то ещё, чему конхо боялся дать имя. — врёшь, — сказал сонхён. и это было хуже всего. потому что сонхён всегда видел его насквозь. эфир прошёл как в тумане. конхо улыбался в камеру, махал руками, шутил — делал всё, что от него требовалось. он был профессионалом. он был айдолом, чёрт возьми, он знал, как включать режим «я весёлый макнэ, который любит своих фанатов». но внутри — внутри всё кипело. он чувствовал взгляд сонхёна на своём затылке весь эфир. чувствовал, как тот смотрит — неотрывно, тяжело, — и от этого хотелось провалиться сквозь землю. или наоборот — развернуться, схватить его за ворот и спросить: «ну что ты смотришь? что ты хочешь услышать? что мне сделать, чтобы ты перестал смотреть на меня так, будто я разбил что-то важное?» но он не разворачивался. он улыбался. а когда эфир закончился, конхо первым вышел из комнаты — быстро, не оглядываясь, не давая сонхёну шанса поймать его за руку. он думал, что сонхён пойдёт за ним. сонхён не пошёл. сонхён сидел в пустой комнате для трансляций и смотрел на выключенную камеру. огоньки на ней уже погасли, но он всё ещё чувствовал себя так, будто находится под прицелом. будто тысячи глаз смотрят на него и видят то, что он пытался спрятать так долго. он провёл ладонью по лицу — мокрому, горячему. — идиот, — сказал он в пустоту. — какой же ты идиот, конхо. но он не знал, кого имел в виду — конхо или себя. потому что, когда конхо наклонился к нему в той дурацкой раздевалке, когда их губы встретились, сонхён не оттолкнул его. не отстранился. он замер — и позволил этому случиться. хуже того: он хотел этого. он хотел этого так сильно, что сейчас, сидя в одиночестве, чувствовал, как внутри разрастается что-то тёплое и липкое, что-то, что он пытался игнорировать месяцами. сонхён не был дураком. он знал, что чувствует к конхо. знал это с того момента, как они вместе поехали в лос-анджелес на тренировки — конхо тогда был младше, ниже, глупее, но уже умел смотреть так, что у сонхёна внутри всё переворачивалось. но он молчал. он всегда молчал — потому что что он мог сказать? «эй, конхо, я, кажется, влюблён в тебя, и это не пройдёт, сколько бы песен я ни написал»? нет. сонхён писал песни. он вкладывал всё в тексты, в строчки, которые никто не расшифровывал — потому что кто бы мог подумать, что песня о первом снеге на самом деле о конхо. он думал, что справится. что это пройдёт. что это просто гормоны, юность, дурацкое соседство по комнате. но сейчас, когда он сидел здесь, чувствуя на губах вкус губ конхо, он понимал: не пройдёт. никогда не пройдёт.