Семь страниц вечности

В любом уважающем себя магическом семействе, где не чураются ни древних артефактов, ни пытливого ума, библиотека составляет предмет особой гордости и особого беспорядка. Именно там, меж фолиантов по трансфигурации, что пылятся со времён основателей, и зачитанными до дыр сборниками любовных баллад, что столь милы сердцу всякой юной ведьмы, лежала книга, чей вид внушал скорее сострадание, нежели почтение. Потрёпанный переплёт, выцвел до бледно-розового, страницы пожелтели от времени и, как подозревалось, от частого перелистывания небрежными пальцами, а корешок держался на честном слове и, возможно, на слабом заклинании скрепления. Название же сего труда, вытисненное когда-то золотом, а ныне едва различимое среди потёртостей звучало как «Современная история магического мира». Автор сего опуса, судя по слогу — мужчина сухой, педантичный, не чурался злой иронии. Он позволил себе взять жизнь самого прославленного героя времени, того, кого именуют Мальчиком-Который-Победил, и уместил всю её, с её утратами, откровениями, школьными шалостями и смертельными опасностями ровно на семи страницах, мелким убористым подчерком. Слог, признаться честно, был скуп и бесстрастен, словно речь шла об очередной бухгалтерской ведомости. Там, где надлежало бы восторгаться его первым полётом на метле, значилось всего лишь: «Обнаружил выдающиеся способности к квиддичу, что, однако, не повлияло на общий ход событий». Где душа требовала слёз над гибелью крестного, находилась сухая заметка: «Потерял наставника в пятом году, после чего впал в непродолжительную меланхолию». А что касается великого противостояния с Темным Лордом той многоактной драмы, что потрясла все министерства и разбила сердца сотен, втор посвятил ей не более абзаца на каждой из семи страниц, перечисляя крестражи, битвы и жертвы с такой безмятежной краткостью, с какой леди Крауч описала бы список гостей на балу. «В мае 1998 года, после продолжительной осады замка, Гарри Поттер, руководствуясь указаниями, полученными от покойного директора, добровольно явился в Запретный лес, где ожидал встречи с противником. Явившись перед Темным Лордом, Поттер не оказал сопротивления смертельному заклятию, которое, будучи пущенным, по неизвестным причинам не достигло цели, а уничтожило лишь часть души самого Волан-де-Морта, заключённую в Поттере. Очнувшись в состоянии, близком к летаргии, но был приведён в чувство Нарциссой Малфой, Поттер получил возможность притвориться мёртвым и был вынесен в замок. В последовавшей затем суматохе, воспользовавшись тем, что противник был временно ослеплён собственным триумфом, Поттер раскрыл истинное положение дел и в результате чего последнее смертельное заклятие направленное Волан-де-Мортом на Поттера, отразилось на самого же заклинателя, причиной чему послужила верность палочки истинному хозяину, коим являлся Поттер. Темный Лорд пал замертво, и тело его развеялось пеплом.». И в этой удивительной сжатости заключалась своя, почти циничная, прелесть. Семь страниц. Всего семь! Вместили в себя годы страха, надежды, дружбы, предательства и окончательной победы. Вот только истинная концовка не была так сладка. Гарри брел к Запретному лесу, и каждый шаг давался ему так, будто ноги его налились свинцом, а сердце, истерзанное и пустое, билось где-то глубоко в груди. Но билось ли оно вообще? Гарри не был в этом уверен. Долгая игра, столь искусно разыгранная судьбой, подходила к своему неизбежному финалу; снитч был пойман, поле боя опустело, и настала пора игроку сойти с поля, оставив за спиной аплодисменты тех, кто уже не мог ему рукоплескать. Он знал, что должен идти не потому, что хотел, а потому, что в этом мире больше не осталось ничего, что могло бы удержать его, кроме одной лишь мучительной, невысказанной надежды, которую он носил в себе, как верёвка носит петлю. Он нащупал в мешочке на шее золотой шар. Снитч, этот маленький памятник его детству, его триумфам и его потерям. Гарри вынул его, глядя на тусклый блеск металла с тем ледяным спокойствием, какое овладевает человеком, когда он уже переступил черту отчаяния и более не ищет ни спасения, ни оправдания. — Я открываюсь под конец, — прошептал он, прижимая снитч к губам, словно вручая свою последнюю тайну пустоте. — Я скоро умру. И створки послушно разомкнулись, явив черный отполированный и граненный камень — Воскрешающий камень, эту жестокую насмешку природы, дарящую тени вместо плоти и надежду вместо утешения. Гарри смотрел на него, и пальцы его дрожали, но не от холода, а от той гнетущей тяжести, что лежала на его душе, словно могильная плита. Он знал: достаточно одного прикосновения, и перед ним встанут те, кого он любил и потерял, но в этом перечне имен было одно, которое он не смел произнести вслух, оно жгло его изнутри, как не заживающая рана. Он долго смотрел на камень, пытаясь решиться. Решиться еще раз взглянуть в горьковатые карие глаза, что закрылись навеки всего несколькими часами ранее. Гарри как сейчас видел их. Они были такими пустыми и стеклянными и их взор не был обращен к нему, пока тело их владельца, еще теплое, остывало у него на руках, и он прижимал к груди тонкую, почти прозрачную руку, чувствуя, как уходит жизнь вместе с последним дыханием того, кто был для него всем и не был ничем. Он думал о том, что сказать этим теням, ведь встреча уже была назначена, и он не мог избежать её, хотя обещал, обещал тем отчаянно-темным глазам, что не позволит себе умереть вот так, легко и нелепо. Но слова казались ничтожными, как песок, рассыпающийся меж пальцев, и Гарри сжал камень в кулаке, не решаясь вызвать даже родителей или Сириуса. Он не смог. Он не хотел бороться за себя, он шёл навстречу своей погибели. Холод дементоров, что струился меж стволов, не причинял ему вреда. Что могли отнять у него эти бесплотные тени, когда он сам уже лишил себя всего, что имел? Он шел сквозь них, и они отступали, словно чувствуя, что в этом юноше нет более ничего, чем можно было бы питаться. Вокруг стояли старые деревья с переплетёнными кронами, похожие на свидетелей древней скорби, и Гарри пробирался в темноте, не зная в точности, где отыщет врага, но не сомневаясь, что тот сам найдёт его как находили друг друга все отверженные и проклятые в этом мире. Он чувствовал себя так, словно душа его разлучилась с телом, и тело двигалось само, покорное чужой воле, а он, истинный Гарри, остался где-то там, рядом с остывающим телом Северуса, сжимая в памяти ледяные пальцы и слыша в ушах его последний шепот, который был обращен не к нему, а к кому-то другому, но который Гарри присвоил себе с той жадностью отчаявшегося, которого не знает ни один здравый разум. Ему казалось, что все живые — Рон, Гермиона, Джинни — превратились в призраков, и только мёртвые обрели плоть и кровь; и среди них был один, чей темный взгляд преследовал его, как проклятие, и чье имя он не смел произнести даже мысленно, чтобы не разрыдаться там, на этой опушке, перед врагами и друзьями, которые никогда не поняли бы этой боли. Вскоре он наткнулся на двух Пожирателей: Яксли и Долохова, которые, не ведая о его присутствии, обсуждали, что время вышло и Поттер, видимо, не придёт. «Он не придёт», — говорили они, и Гарри усмехнулся про себя горькой, безрадостной усмешкой: они не знали, как ошибаются, они не ведали, что он уже давно пришёл, пришёл не к ним, а к концу, что манил его, как усталого странника манит тихая гавань. Он последовал за ними, и они вывели его к поляне, где в свете костра собралась вся свита Тёмного Лорда: великаны, Фенрир, Роул, Люциус с Нарциссой и Беллатриса, чьи глаза пылали безумным обожанием. А в центре стоял он, Волан-де-Морт, с опущенной головой и Бузинной палочкой в бледных пальцах, и над ним, в сияющем коконе, парила змея Нагайна, этот живой символ его бессмертия, которое Гарри так жаждал разрушить, забрав с собой и врага, и собственную муку. Гарри неловко сбросил мантию-невидимку на промозглую землю вместе с палочкой Драко, он не хотел искушения бороться, борьба казалась ему теперь суетой, достойной тех, кто ещё цепляется за жизнь. Он шагнул в свет костра, и в этот миг смерть перестала быть для него врагом она стала старой подругой, которую он ждал все эти годы, с того самого мгновения, как впервые увидел зелёную вспышку, отнявшую у него родителей. Но теперь в этой встрече было нечто иное: он шёл к ней не как к освобождению от страха, а как к избавлению от той пустоты, что разверзлась в его груди. Возможно по ту сторону что-то есть, и он встретит тех, кого потерял и тогда сможет, наконец, сказать то, что не посмел сказать при жизни, сказать те слова, которые жгли ему горло каждый раз, когда снова терял близких. Он не искал победы, не искал мести; он искал лишь покоя, покоя, который могла дать только смерть. Когда он произнёс: «Нет, не ошиблись», — голос его прозвучал твердо, почти равнодушно, и он сжал Воскрешающий камень в ладони, чувствуя, как холодный камень впивается в кожу, напоминая ему о реальности, от которой он так хотел уйти. Он глубоко вздохнул вечерний майский воздух, его легкие наполнил необходимый кислород, а после побежал по венам, еще не несколько мгновений отгоняя его от смерти. В центре поляны стояли только двое: он и Волан-де-Морт, и Гарри смотрел в его красные глаза, не думая о защите, не думая о спасении желая лишь одного: чтобы всё свершилось быстро, пока он ещё держится прямо, а колени не подгибаются. Он видел, как Тёмный Лорд поднимает палочку, как его тонкие губы шевелятся, шепча древнее заклятие, и как в следующее мгновение мир озарился зелёным пламенем, как та давняя ночь в Годриковой впадине, только теперь Гарри не кричал, не плакал, не цеплялся за жизнь. Гарри улыбнулся, едва заметно, той улыбкой, с которой люди встречают рассвет после долгой, бессонной ночи. И всё исчезло. Наступила долгожданная тишина, в которой, как он надеялся, его уже ждали с насмешливым прищуром, с горькой складкой у губ и с теми словами, которые Гарри так и не услышал при жизни, но которые, быть может, прозвучат сейчас, в этом последнем, вечном мгновении. *** Он лежал на земле, и земля эта была холодна, как сама вечность, а запах прелых листьев и сырой коры наполнял его ноздри, смешиваясь с горьким привкусом смерти, что всё ещё стоял у него на языке. Он чувствовал под щекой твёрдую почву, и каждая её неровность врезалась в кожу, напоминая ему, что он всё ещё здесь, все еще каким-то чудом жив. Всё тело его болело глубокой, ноющей болью, что бывает после долгой болезни или после того, как тебя ударило Убивающее заклятие, что саднило, словно от удара кастетом. Он лежал не шевелясь, левая рука его была вывернута под неестественным углом, и рот его был раскрыт, и если бы кто-то взглянул на него со стороны, он принял бы его за мёртвого, в том и состояла жестокость судьбы, что она заставляла его притворяться тем, кем он так отчаянно хотел стать, но не мог. Судьба в очередной раз сделало виток, и долг, этот тяжкий камень, лежал на его плечах теперь, как проклятие. У него был шанс выжить, призрачным, почти невесомый, но не ухватиться он за него не мог. Он услышал крики восторга и торжества и эти крики пронзили его сознание, как клинок. Они принадлежали тем, кто ликовал над его падением, кто праздновал конец, который должен был стать для него избавлением, а стал лишь новой петлёй. — Повелитель! — голос Беллатрисы звучал так, будто она обращалась к возлюбленному, и в этом голосе было столько исступлённой страсти, что Гарри почувствовал отвращение. Он не смел открыть глаза и пытался оценить положение с помощью всех остальных чувств, судорожно думая о том, где же его палочка и мантия, и проклиная свою нерасторопность, ведь он бросил их на землю, как ненужный хлам, и теперь они лежали где-то в темноте, ожидая, когда он отыщет их и снова вступит в эту жестокую игру за свое выживание. — Мой повелитель… — Довольно, — сказал его собственный голос, и Гарри вздрогнул, голос этот принадлежал ему, но говорил не он. Сердце его, если оно ещё билось, пропустило удар, и он приоткрыл глаза, рискуя быть замеченным, и увидел нечто, от чего кровь застыла в его жилах: его собственное тело стояло в полный рост, и оно взирало на Пожирателей с высокомерием, столь не свойственным Гарри, и глаза его — его глаза! — горели алым, как угли в ночи. Гарри понял всё в одно мгновение: Тёмный Лорд, подобно ядовитой змее, вполз в его тело, как в новую шкуру, и теперь стоял там, в его облике, наслаждаясь триумфом. Он снова закрыл глаза, и в голове его, вились мысли: Пожиратели смерти столпились вокруг его тела, и когда Волан-де-Морт ударил его Убивающим заклятием, что-то произошло. Может быть, Тёмный Лорд тоже упал замертво, и они оба лежали некоторое время без сознания, а теперь вернулись, только не туда, куда следовало, судьба любит жестокие шутки, и эта шутка была горше всех, что он знал. Он чувствовал себя так, словно его душа, истерзанная и израненная, была заперта в этой оболочке, которая более не принадлежала ему, и он лежал, как пленник в собственном теле, слыша, как Беллатриса умоляет о позволении, и как Волан-де-Морт холодно отвергает её, и как шумят Пожиратели, празднуя победу, которой не было. — Так даже лучше, — сказал Волан-де-Морт, и голос его, голос Гарри, звучал так жестоко и отстранённо, что Гарри почувствовал, как по его спине пробежал холод, похожий на прикосновение змеиной чешуи. — Приятный подарок от мальчишки, это стоило всех потерь. И Гарри понял, что Тёмный Лорд даже не взглянул в сторону своего прежнего тела, на это змееподобное, бледное вместилище души, которое лежало теперь где-то рядом, никому не нужное, никем не оплаканное. Он понял, что Волан-де-Морт был равнодушен к своей прошлой оболочке, как змея равнодушна к сброшенной коже, и в этом равнодушии было нечто настолько чуждое человеческой природе, что Гарри содрогнулся. Сам он, даже в самые тёмные часы, не мог бы отнестись так к тому, что когда-то было его домом. Но Волан-де-Морт был больше змеёй чем человеком, и Гарри, некогда носивший в себе часть его души, вдруг почувствовал, как в нём пробуждаются древние, холодные инстинкты: желание уползти в темноту, забиться в щель, свернуться клубком и ждать, когда опасность минует, когда враг уйдёт, и можно будет снова выползти на свет или умереть в этой норе, приняв смерть как избавление. — А теперь, — произнёс Волан-де-Морт, и в голосе его, столь молодом и звонком, зазвучала та ледяная уверенность, что свойственна лишь тем, кто привык повелевать судьбами, как игрушечными солдатиками, — мы направимся к замку, и завершим этот маскарад. Как жаль, что тело Героя не может быть выставлено напоказ. Оно, бесспорно, произвело бы должное впечатление на зрителей. Однако у нас есть иная забава. Мы облачимся в личину героев и разыграем представление, коего никто не ждёт. Мы наложим на себя чары битвы, изображая, что Тёмный Лорд пал, и тогда эти глупцы, сами поспешат встать под знамёна, которые они полагают знамёнами победы, и мы встретим их с распростёртыми объятиями, полными смерти. И раздался взрыв хохота этот смех, грубый и торжествующий, пронзил Гарри, как нож, и он почувствовал, как его охватывает тоска, глубокая и безысходная, Его имя, его жизнь, его смерть всё вновь стало игрушкой в руках Темного Лорда, и он был бессилен это изменить. Шаги затихали, удаляясь в сторону замка, и Тёмный Лорд так и не обернулся, даже не взглянул на своё тело, лежащее на холодной земле. Лежа на земле, вслушиваясь в звуки леса Гарри посетила трусливая мысль, от которой он содрогнулся. Уж больно недостойной она была, но она была так сладка и так соблазнительна: закрыть глаза, лежать неподвижно, дышать ровно и ждать, пока это тело, чуждое и ненужное, прекратит своё существование. Он устал, так устал, что даже дыхание казалось ему непосильным трудом; он готовился умереть, он жаждал смерти, он видел в ней избавление от той мучительной пустоты, что поселилась в его груди. И всё же, в глубине его сознания, подобно далёкой зарнице, мелькнула иная мысль. Мысль о том, чтобы подняться, чтобы снова броситься в бой, чтобы разоблачить этот чудовищный обман, ведь там, в замке, остались его друзья, его верные товарищи, которые поверят, что он жив; там остались сотни невинных волшебников, которые станут жертвами этой театральной постановки, поверив в победу Светлой стороны, облечённого в его собственное тело. Он мог бы предупредить их, мог бы сорвать маскарад, мог бы, найти в себе силы для ещё одного подвига, он всегда их находил. Но Гарри Поттер не верил более в свою способность что-либо изменить. Он не верил в свою силу, не верил в свою удачу, не верил в те самые чудеса, что сопровождали его с колыбели и сделали из него легенду, которую он никогда не просил и никогда не хотел. Он даже не мог распорядиться своей смертью. Он устал так, как устают лишь те, кто всю свою жизнь, каждый свой день, каждый час носил на плечах невыносимую тяжесть чужой надежды; устал быть тем самым Мальчиком-Который-Выжил, тем самым героем, в котором нуждались все, кроме него самого. И в этой усталости родилось горькое, почти циничное решение: мир справится и без него. Мир всегда справлялся, когда Гарри падал, когда он был слишком слаб, чтобы идти дальше; мир находил других героев, другие руки, другие сердца, готовые сражаться и умирать за правое дело. И если сейчас он уйдёт, если позволит себе просто закрыть глаза и исчезнуть, то, быть может, это станет его единственным, последним актом свободы, от обязанностей, свободой от чужих ожиданий, свободой от той роли, которую он играл всю свою недолгую жизнь. Но было нечто, что удерживало его от полного отречения, некая тонкая нить, привязанная к его душе. Это было обещание, несправедливое, выторгованное силой и не оставляющих альтернатив. Он пообещал, что будет жить несмотря ни на что, жить даже тогда, когда всякая причина для жизни исчезла; он пообещал, что не позволит себе умереть вот так, легко и нелепо, оставив после себя лишь пустоту и вопросы. Он должен сдержать его, должен продолжать дышать, двигаться, существовать, даже когда душа его лежала на дне, разбитая на тысячу осколков. Эта мысль сняла последние барьеры и слёзы такие горячие и бессильные подступили к его глазам. Нужно было уйти, нужно двигаться — шептал он самому себе, чувствуя, как сознание начинает мутиться. Решившись лишь раз он не может дать себе права обернуться назад. Гарри, собрав остатки сил, приоткрыл глаза и увидел палочку Драко, которой он пользовался с недавних пор. Она лежала в нескольких футах от него, и мантия-невидимка валялась рядом. Эти предметы казались ему сейчас такими далёкими, такими недостижимыми, словно они лежали на другом конце вселенной. Сил встать не было, и он пополз, каждое его движение отдавалось физической болью. Он ненавидел себя за то, что вынужден так унижаться. Он чувствовал, как холодная земля царапает его кожу, как корни деревьев впиваются в его бока, как грязь забивается под ногти, он упрямо полз, и полз, и полз в глубь Запретного леса, не зная, куда он направляется, но чуя, что должен убраться отсюда, уползти в темноту, найти убежище, где он сможет перевести дух, где он сможет, наконец, дать волю своей боли. Расщелина узкая, тёмная казалось безопасным вариантом. Она была похожа на пасть древнего зверя, Гарри заполз туда, и тело его сжалось, свернулось в клубок. Он чувствовал, как стены расщелины смыкаются вокруг него, как темнота обнимает его, как сырость и холод проникают в его кости. Он закрыл глаза, и позволил себе, наконец, отключиться.