Якорь

Обеденный зал форпоста «Тихая заводь» представлял собой длинное помещение с низким потолком, пересечённым деревянными балками, с которых свисали пыльные лампы в металлических сетках. Столы стояли тремя рядами — грубо сколоченные, но добротные, с вытертыми до блеска столешницами: поколения смен оставили на них следы локтей, кружек и времени. Пахло разогретой тушёнкой, хлебом и слабым отваром сушёных трав, который здесь заменял чай. Когда Элиот вошёл, разговор за столами на секунду притих — обычная реакция на новичка. Он выдержал паузу ровно два удара сердца, а потом широко улыбнулся и развёл руками, будто обнимая всё помещение разом: — Я смотрю, тут кормят! А я уж думал, придётся грызть сухой паёк в гордом одиночестве. Где у вас наливают? Тишина треснула. Кто-то фыркнул, кто-то хмыкнул. Караульный с нашивками сержанта — крупный мужчина лет сорока, с обветренным лицом и сединой на висках — отодвинул свободный табурет ногой: — Садись уже, абсорбент. У нас не наливают, но баланду дадим. — Баланда, — Элиот плюхнулся на табурет, поставил локти на стол и подпёр подбородок кулаками, глядя на сержанта с искренним интересом. — Звучит отвратительно. Я в восторге. Элиот. Можно Эл. Ты, судя по лицу, здесь старший по караулу? — Карсен, — представился сержант. — И да, караул — моя головная боль. — О, ну мы сработаемся. Я сам — головная боль для всех, кто меня окружает, — он подмигнул сидящей напротив женщине в лабораторном халате. — Элиот. — Я слышала, — женщина подняла бровь, но в уголке её губ дрогнула усмешка. — Ты на полстанции поздороваться успел, пока шёл. Рина. Лаборатория биомониторинга. — Рина. Красивое имя. И опасная профессия. Обожаю. Он говорил легко, почти небрежно, но при этом смотрел на каждого так, будто они уже были знакомы полжизни. И это работало — Элиот видел, как расслаблялись плечи, как люди начинали улыбаться, пусть и сдержанно, пусть и с оглядкой. Он брал не натиском, а какой-то странной тёплой энергией, которой в этом сером помещении, под низким небом и рядом с аномалией, явно не хватало. Виктор вошёл позже, когда обед уже шёл полным ходом. Он взял свою порцию, сел на своё обычное место у стены и собирался есть молча, как привык за последние месяцы. Но уже через минуту понял, что привычный ритуал сегодня не состоится. — …и вот он стоит, весь такой — плащ до пола, волосы развеваются, — Элиот, сидя на столе (на столе, отметил Виктор с лёгким ужасом), размахивал руками, изображая героя какой-то столичной мелодрамы, которую пересказывал с воодушевлением совершенно неподобающим для сотрудника приграничного форпоста. — И говорит: «Я любил тебя с той самой минуты, как увидел». А она ему: «Ты видел меня только на балу!» А он: «Нет, я видел тебя раньше, в саду, ты поливала розы, и лепесток упал тебе на плечо…» — Врёшь, — выдохнул молодой техник с дальнего конца стола, но глаза у него уже блестели. — Клянусь фоном! — Элиот прижал руку к груди. — Сам видел. Это же «Пламя и пепел», третий сезон, восьмая серия. Я его три раза пересматривал, пока ждал назначения. У меня там соседка по казарме была — Мира, картограф, — вот она рыдала в финале так, что стены дрожали. — И ты не рыдал? — уточнила Рина с невозмутимым лицом. — Я рыдал красиво. Как мужчина. Сдержанно. Одной скупой слезой. Карсен хохотнул, давясь тушёнкой. Кто-то из лаборантов прыснул в кулак. Даже молчаливая женщина из отдела фильтрации, которая обычно сидела особняком, поджав губы, теперь подняла взгляд от миски и слушала, чуть склонив голову. Виктор наблюдал за этим, не поднимая глаз от своей тарелки, но ложку держал на весу, забыв о ней. Что-то не складывалось. Предыдущий абсорбент — Ларс — почти не покидал жилого блока. Он приходил в столовую после всех, брал еду и уходил обратно, в свою комнату с задёрнутыми шторами. Он вздрагивал от громких звуков, морщился от яркого света и говорил так тихо, что приходилось переспрашивать. Вторая абсорбентка, которая была здесь до Ларса, — Виктор не застал её лично, только читал записи в журнале, — и вовсе перестала разговаривать за месяц до конца смены. Это было нормально. Так работал износ. Нервная система, постоянно впитывающая магический фон, перестраивалась, становилась гиперчувствительной, болезненно острой — и абсорбенты замыкались в себе, потому что мир снаружи становился для них слишком громким, слишком ярким, слишком грубым. А этот сидел на столе и в красках пересказывал мелодраму. — …и тогда он говорит: «Я не могу без тебя дышать», — Элиот понизил голос, драматически округлил глаза и прижал ладонь к сердцу. — А она — внимание, шедевральная фраза — «Тогда дыши мной». Я в этот момент чуть не подавился. Это же абсурд! Анатомически невозможно! Но как звучит, а? — Абсурд, — согласилась Рина, и всё-таки улыбнулась, коротко и сухо, будто пробуя забытое движение лицевых мышц. — Но красиво. — Конечно, красиво. В этом весь смысл. Виктор поймал себя на том, что слушает. Не просто присутствует в помещении, пока этот самоуверенный мальчишка размахивает руками, а именно слушает — следит за интонациями, ждёт развязки, пропустил уже два куска тушёнки мимо рта. Он заставил себя опустить взгляд в тарелку, но через секунду снова поднял глаза. Молодой. Потому и не чувствует. Ещё не выгорел, не износился. Двадцать два года — для абсорбента это даже не начало, это порог. Настоящая нагрузка здесь ещё не началась. Может, через месяц-другой он станет тише. Может, поймёт. Так он думал, пока Элиот не поймал его взгляд через весь стол, не подмигнул нахально и не крикнул: — А техник-медик Виктор у нас, между прочим, знает, что такое настоящая романтика! Я видел у него в аппаратной целую полку детективов. Детективы, народ! Это же классический типаж: замкнутый, загадочный, читает про убийства. Уверен, под этим суровым комбинезоном скрывается страстная душа. Виктор поперхнулся чаем. Рина посмотрела на него с интересом, Карсен — с усмешкой. — Он покраснел, — заметил Карсен добродушно. — В яблочко, абсорбент. — Я не краснею, — сказал Виктор и немедленно покраснел сильнее. — Это от горячего. — От горячего, — повторил Элиот с ангельским лицом. — Конечно. Мы все тебе верим. И вот тут — именно в этот момент, когда Элиот улыбнулся ему не широко и нахально, как всем остальным, а как-то чуть иначе, чуть теплее, уголками глаз — Виктор вдруг ощутил, как что-то дрогнуло у него в груди. Не раздражение. Не скепсис. Что-то другое, чему он пока не хотел давать имени. Элиот тем временем уже развернулся обратно к своим слушателям и, совершенно не замечая, что только что сделал с пульсом своего наблюдающего техника, принялся за следующую историю: — Ладно, ладно, давайте серьёзно. Вот вам история с полигона. Значит, есть у нас инструктор, майор Таллен, сухой такой, страшный, как аномальный выброс. И вот на первых учениях он говорит мне: «Элиот, ваша задача — впитать излишки фона за десять секунд». А я, молодой, дерзкий, отвечаю: «Сделаю за пять». И что вы думаете?.. Он говорил, а столовая оживала. Лаборанты откладывали ложки, чтобы не пропустить жеста. Карсен подпёр щёку рукой и слушал с выражением человека, который не ожидал, что сегодняшний день принесёт ему бесплатный театр. Даже женщина из фильтрационного отдела тихо рассмеялась — впервые за несколько недель, как позже заметил про себя Виктор. А Виктор сидел у стены, пил остывший травяной отвар и думал о том, что этот мальчишка — этот громкий, дерзкий, самоуверенный мальчишка, который слышит аномалию как пчелиный рой и считает это нормальным, — либо не понимает, куда попал, либо понимает слишком хорошо и прячется за улыбкой. В любом случае, это было непохоже ни на одного абсорбента, с которым ему приходилось работать. И — против воли, против протоколов, против накопившегося за годы скепсиса — Виктор поймал себя на том, что ждёт продолжения. Вечером, когда обеденная смена разошлась по постам и лабораториям, Виктор задержался в опустевшей столовой. Он собрал пустые кружки, отнёс их на раздачу, а потом долго стоял у окна, глядя на серые сумерки и далёкое дрожание воздуха над аномальной зоной. Элиот смеялся. Элиот рассказывал глупые истории. Элиот заставлял людей улыбаться — здесь, в месте, где улыбаться было особенно нечему. Это было неправильно. Это не укладывалось в схему. Виктор потёр переносицу под очками, вздохнул и отправился в аппаратную — проверять показатели, калибровать датчики, готовить оборудование к первому плановому сеансу абсорбции. Руки делали привычную работу, а в ушах всё ещё стоял звонкий голос: «…Я видел тебя раньше, в саду, ты поливала розы, и лепесток упал тебе на плечо…» И, сам того не заметив, он улыбнулся — коротко, уголком рта, — прежде чем одёрнуть себя и вернуть лицу привычное хмурое выражение. За стеной, в жилом блоке, кто-то смеялся. Кажется, Карсен. И кажется, над продолжением той самой истории.