Холод клятвы

Мороз жалил руки, не давал ускорить шаг, забирал в свои тиски. Снег закручивал, резал кожу, оставляя свои глубокие следы. Жестокая зима: не пожалеет и погубит, но волку нет дела до её капризов. Чан шёл сквозь бурю и отчаянье, сквозь боль и голод, он доберётся до той горы и белого волка, который является ему во снах и не оставляет в покое. В сердце Чана нет больше места для кого-то другого, только для него. И пока снег заметает его следы, он вспоминает, с чего всё началось. Невинные детские очи мальчишки, который следовал за Чаном по пятам по всей деревне. Рядом под боком крутился он с самых малых лет, они вдвоём белым и чёрным волчонком играли, да курей гоняли соседских. Он сбегал с Чаном к речке, помогал ловить рыбу и таскать к старикам собранные ягоды. Шебутной и младше всего на год, а такой сильный и добрый волчонок. Он всегда у Чана улыбку воровал своим «хён». Тихое и нежное слово, только для него и по секрету, будто большого зверя, что ему не по зубам, пытался позвать этот мальчишка. И ведь Чан шёл на его зов, не мог не идти. Года мимо них пронеслись, волки близь друг друга выросли, возмужали. Ягода морошка, да первых весенних дней солнышка свет теперь путались в запахе близкого друга. Чан надышаться не мог — родное, словно обещанная погибель. Минхо смеялся и бормотал, что от кожи Чана веяло, как от старого древа, что скрипит на ветру, который с запада вступает в их деревеньку. Чан всё чаще уходит с отцом в другие стаи, торговать да нужные союзы налаживать. Волнуется, что Минхо один, нелюдимый он, ни с кем так и не сошёлся окромя старшего. А тот не теряет времени даром, в деревне помогает, шкуры для Чана у проезжих выменивает для безжалостной зимы. Ведь ждёт и ждёт, а как Чана издалека завидит, так радостно вскакивает с пригорка и машет. Вожак ругает сына, что тот потакает неприкаянной сироте, да Чан не слушает, глаз не может оторвать от друга, что его вновь встречает, словно меж ними нет никаких границ, и верёвками их в разные стороны жизнь не тянет. Позже Минхо прибежит на минутку к Чану да золотое колечко принесёт. Простенькое, тонкое, а Минхо берёт и смущается, у Чана что-то внутри скручивает, волк скулит и молит, одёргивает себя Чан. Не надо, не стоит. — Тебе, хён. Не отдавай никому, оно только тебе, — Чан треплет его по макушке. — Оставь для девушки, которая в сердце местечко займёт. Младший куксится, смотрит так исподволь, ещё чуть-чуть, да зарычит в самом деле, как настоящий невоспитанный волчонок. Давно они не дети. Им уж за двадцатый год шёл срок, а Чан не может, смотрит на него и понимает: не может, и всё. Если он позволит мысль, то парня погубит. Он сын вожака, ему о деревне заботиться, от чужаков младших защищать, а старшим руку подавать надо бы. Они не поймут, не примут, если он позволит хоть немного задержать взгляд на таком красивом, к которому рука всё равно тянется, да нельзя—нельзя. Пусть он о нём забудет, другого найдёт; счастлив будет, но только не рядом. Но сам себя Чан предал, так долго отказывался, долго говорил «нет», как в праздник пригубил горькой воды да ушёл к себе в избу. Думал, не выдержит, прям там при всех прильнёт к запретному. Минхо танцевал в огнях костра, в сердце Чана он выжигал узор. Нет там больше место никому, только пульсирует: «Минхо. Минхо. Минхо». Надо смириться, надо запретить ещё раз. В этот раз сработает. Но стук в дверь прервал его мысль. Вот он. Взъерошенный, нервно рукава рубахи своей дёргает и доверчиво на Чана смотрит. Тянет, как же внутри всё тянет, он так больше не может. Он же … Он же тоже живое существо. И Чан позволяет себе, сдаётся — на мгновение приник к этим мягким губам и любящим рукам. Он впивается в этот поцелуй, он будет первым и последним. Больше никогда и не здесь. И голову кружит, сводит с ума. Минхо теперь весь его мир, но его отбирают слишком скоро, жадно и горько. Отец всё видит. Он грозит смертью, то Чану, то Минхо. Чан за спиной прячет столь смелого волка, который против вожака зубы скалит и защищает своё хрупкое и важное. Но Чану страшно. Не за себя, на себя всё равно, он давно погиб под очередным запретом, а сейчас вновь живой. Невзначай и от безумия этого сладко, слишком сладко. Он соглашается взять себе девушку в жёны на следующую полную луну, если отец отпустит Минхо. Отец даёт ему всего день, чтобы любимый ушёл из деревни. — Иди на Север к горе, там скажешь, что от меня. Мои друзья тебя примут, в обиду не дадут. Главное доберись, выживи, — Чан вещи чужие укладывает, от тяжёлых дум отвлекается. Еда, шкуры, нож — всё, что есть у него, то отдаст Минхо, всю свою силу и любовь он в мешок будто пытается вместить. Слишком большие чувства, а Чан не сдаётся, их тоже Минхо должен с собой унести. — Зачем, Чан? Зачем мне дальше жить? – парень его так крепко сзади обнимает, и слышит Чан, как младший плачет, тело его дрожит, а он жмётся и не пускает. Чан резко поворачивается и за плечи хватает Минхо, смотрит на него безумным взглядом, слова того ранят. — Не говори так! Обещай мне, что выживешь! — Если поклянёшься, что мы снова свидимся! – упрямец, он всегда непослушный был, никто ему был не указ, только к Чану ластился да хитро щурился. И знал тогда Чан, что он отдал себя безвозвратно этому мальчишке, ничего не изменилось с годами. — Минхо… — Ты не обязан, тебе не надо… Он твой отец, он мог бы понять, — Минхо всё пытается исправить, уговорить, на колени упасть. Но не будет отец слушать, Чан его хорошо знает. Бесполезно это, главное, чтобы Минхо не тронул, иначе Чан думает, что не побоится собственному вожаку в шею вцепиться. — Прекрати. Он не поймёт, он не допустит. Таков мой путь. — Чан… Чанни… Я ждать буду. Мне эта жизнь без надежды увидеть тебя совсем не нужна. Я выживу, я дойду до стаи. Только если я ещё когда-нибудь свижусь с тобой. Поэтому дай клятву, ту самую, что не нарушить. Прошу… — лепечет, в мольбы свои вплетает всю свою веру в луну, что взрастила его и сохраняла до сегодняшнего дня. И Чан вновь чувствует, что предаёт данное слово, то ли самому себе, то ли отцу, то ли Минхо. Он не знает, он может лишь слушать Минхо. Они оставляют укусы чуть выше запястий друг другу. Они связаны. Такой мелочью, но связаны. Эта клятва не проживёт и года, от клыков следы исчезнут. Но пока… Минхо уходит на рассвете. Чан обнимает крепко, будто это последнее, что может выдержать его сердце перед тем, как перестать биться. Его маленькое чудо, его любимый волк с такой белой шерстью, что глаза слезятся, так блестит при первых лучах. От солнца или горечи, но солёную воду Чан вытирает. Нельзя, чёрт возьми, нельзя. Отпусти. Он должен быть живым и счастливым, одна жизнь за другую. К свадьбе готовятся без Чана, невеста хороша и прекрасна, но не для него она. Луна уже давно указала его избранного, только луна своенравна — не дала соединить их судьбы. Уже скоро он станет вожаком, станет мужем, станет отцом. Таков его путь. Оставаться в этой клетке до самого конца. Накануне небеса гневаются, снег собирается на границах деревни, наметая сугробы, угрожая всему живому. Чан сидит у окна, слушает матушку, что причитает и готовит пироги на завтра, отец выкрикивает то указания, то на Чана бранное слово. А волку всё равно, он вглядывается в темноту. И манит она его, манит! Та любовь, что почти перестала укусом хранить воспоминание на его руке. Но это же не дело, что связь тает…. Ему бы… Вновь клятву подтвердить, он же старался их никогда не нарушать. И смотрит туда, где душа его знает, таится то, о чём он так грезит. О том, кто не переставал сниться и шептать: «Я дождусь тебя, мой волк». Отец ко сну отходит. Матушка в тишине к Чану прокрадывается и гладит по голове. Чан не выдерживает и в руки к ней бросается, словно ребёнок, и говорит, говорит, говорит. — Матушка, я не могу. Не могу! Я плохой сын. Она не для меня. Минхо… Минхо так далеко, меня зовёт, я слышу, как. Я не могу больше, я слабый волк. Матушка… Мать всё знает; она тепло, что согревает в самый лютый холод; она его надежда, последняя, кто любит его здесь и принимает. Она рядом и продолжает слушать своё дитя, а у самой слёзы катятся, да она не показывает. Её дитё мается, закрывается, перестаёт быть смешливым и бурным, как поток непреклонной реки. Как тогда по юности, когда играет с тем белым волчонком. Или, когда с ним сидит и смеётся на кухне, пока тот неловко у матушки Чана учится готовить и бурчит на несмышлёного Чана в ответ, но с такой заботой, что матушка отворачивается: слишком тайное, не для чужих глаз такое. Как же она? Своё единственное дитё да обречёт? Чана успокаивает, шепчет, словно колыбельную, всё, что в её силах, и кладёт его на печку. — Отдохни, утро вечера мудренее. Чан смыкает глаза, дыхание прерывистое, но в дрёму всё равно проваливается. Но будят его резко, и просят поскорее собираться. Чан не понимает, почему? Что случилось? Напали на стаю? Но Матушка узелок и готовые старые шкуры приготовила и протягивает ему. — Держи, не говори мне, куда пойдёшь — выдам же. Найди его, дитя моё. И не возвращайся, пока буря не утихнет. Пока твой отец не примет. Здесь для тебя всегда есть место, но твоё счастье вдалеке. Мне жаль, Чан. Береги себя и обними от меня Минхо. На прощание нет времени, он целует мать в обе щёки. Неизвестно, когда удастся вновь свидеться, он будет скучать, но иначе не в силах поступить. Он должен идти. Он волком пробирается сквозь снега, теряет дорогу и вновь находит. За сердцем идёт, он не оставит свою жизнь среди белой пустыни, которой не видно края. Он найдёт своего белого волка, которому дал обещанье. Голод одолевает его, силы иссякают, на лапах живого места нет. Мороз кусает, пытается оторвать живую плоть. Он дойдёт! Дойдёт! И когда глаза начинают закрываться, а ноги перестают слушаться — зима почти забрала его к себе; как он чует. Тот запах, что кружил голову; так близко, совсем близко. Делает шаг, ещё шаг, но понимает, что падает. И горестно ему, что не добрался, ведь остаётся совсем чуть-чуть. Его ловят. Знакомые руки, на которых он успевает увидеть почти исчезнувший укус. — Мой глупый волчонок, ты пришёл. Ты нашёл меня. Успел. Сдержал слово. И темнота его принимает к себе. Наутро Чана уже не отпустят. Будут нежить, обнимать и целовать. И любить—любить—любить. А он только улыбаться и шептать в ответ: «Минхо». И сердце тогда успокоится, вся власть над ним теперь у этого белого волка с молящими глазами, что просят больше не бросать. И Чан согласен, он и в третий раз свою жизнь отдаст, но только бы быть рядом. Поговаривают, в северных землях живёт сбежавший сын вожака да с любовью своей. И зима с луной благословили ту связь: никому злому не найти их, да ничему не разлучить. Такой завет был, таким и останется.