Медленное, но неумолимое погружение | A Slow and Steady Descent

— Малфой? Что бы ты сделал, если бы оказался на свободе? — Жил бы. Единственными днями, когда в Драко теплилась хоть искра счастья, были дни визитов Грейнджер. Ее присутствие, пусть и мимолетное, пробуждало нечто живое в той звенящей пустоте, что привычно заполняла его душу. Впервые с того момента, как он переступил порог своей камеры, он позволил себе мечтать о дне, когда обретет свободу. Когда сможет выйти на улицу, вдохнуть полной грудью свежий воздух и ощутить прохладу травы под босыми ногами. Мысли о том, чтобы уснуть в тепле, смыть с себя въевшуюся грязь и вновь почувствовать, как под кожей пульсирует магия, теперь всё чаще проскальзывали в его сознание. Она дарила ему надежду. Пусть и мимолетную. Каждый ее визит начинался одинаково. Она рассказывала о ходе своих расследований, выпытывала любые крупицы информации о том, что творится в стенах тюрьмы, и тайком передавала ему укрепляющие зелья. Всё оставшееся время они просто разговаривали. Она рассказывала ему об их совместной работе с Блейзом, о том, как поживает его мать, и делилась новостями о друзьях. Мерлин, она даже изучала квиддичную статистику, полагая, что это может быть ему интересно. Она неуклюже пыталась заучить названия команд, тараторя о победах и поражениях по наспех набросанным заметкам. У него просто не хватало духу признаться, что ему плевать на квиддич — ведь одного лишь звука ее голоса было более чем достаточно. Тот день выдался особенно жестоким: после многочасовых пыток он едва успел оказаться обратно в камере, как она, наконец, пришла. Его разум всё еще блуждал в лабиринтах воспоминаний, которые его заставили пережить заново, однако ее слова стали тем якорем, что удержал его в реальности. Он отдал бы что угодно, лишь бы слушать ее голос чуточку дольше. Иногда они говорили о прошлом. Она расспрашивала о его детстве или о том, какими были его годы в Хогвартсе до того, как всё покатилось в бездну войны. Он всегда отвечал. Но куда больше ему нравилось, когда говорила она — и не о нем, а о себе. Теперь он знал, что ее любимым цветом был фиолетовый, а осень — любимым временем года, потому что ей безумно нравилось наблюдать, как листья меняют свой окрас. Древние руны были для нее одновременно самым обожаемым и самым ненавистным предметом, а ее облезлый кот, Живоглот, к несчастью, скончался в прошлом году. — Малфой? По чему из своей свободной жизни ты скучаешь больше всего? Она спросила его об этом в тот день, прислонившись к прутьям решетки. Ответ прозвучал тихо, но обезоруживающе искренне: — По теплу прикосновений. Ему приходилось признать: благодаря ей он становился сильнее. Зелья, которые она упорно приносила, помогали невероятно, и ему даже удалось удержать в желудке сэндвич, который вчера принес Деннис. Потребовалось целых три дня после ее первого визита, чтобы этот охранник снова заступил в смену. Сгорая от стыда, Драко всё же сумел выпытать его имя — Деннис — и смог передать его Грейнджер. Он не мог в полной мере передать ей, насколько сильно она ему помогала. Она то и дело извинялась за то, что ей до сих пор не удалось вытащить его отсюда, но она и понятия не имела, что одними лишь своими попытками она уже стала его спасением. Прошло так много времени с тех пор, как хоть кому-то было не всё равно. Особенно — не всё равно на него. Каждый раз после ее ухода он тратил следующий час на практику беспалочковой магии: заставлял мелкие предметы левитировать или даже применял Манящие чары. В течение этого часа он чувствовал себя самим собой. Целостным. Могущественным. И неважно, как долго его магию подавляли — он так и не смог смириться с пустотой, остававшейся без нее. Поэтому всякий раз, когда этот драгоценный час истекал и в камеру вновь пускали подавляющий газ, следующий час он проводил на полу в жестокой лихорадке. Он полагал, что именно это чувствуют зависимые, переживая ломку от зелий. Тело сводило судорогами, его прошибал холодный пот, и всё внутри разрывалось от боли — боли, совершенно непохожей на любую другую. Однажды он мельком подумал о том, чтобы попросить ее больше не накладывать Заклятие Голового пузыря, но мысль о потере этих крох времени наедине со своей магией казалась невыносимой. Невзирая на ту агонию, через которую приходилось проходить позже. Поэтому он не просил ее остановиться и никогда не рассказывал о том, что происходило. Не мог. Откровенно говоря, он вообще мало что мог ей рассказать. — Можешь, пожалуйста, рассказать, что они с тобой делают? Умоляю, Малфой... мне нужно знать больше, чтобы попытаться тебя вытащить. — Тебе лучше этого не знать, Грейнджер. Сколько бы раз он ни отвечал ей отказом, это не имело никакого значения. Она упрямо продолжала пытаться. Закрыв глаза, Драко прокрутил в голове их последний разговор. Улыбка сама собой скользнула по губам, стоило ему вспомнить, как малейшее движение ее губ безошибочно выдавало ее чувства в любую секунду. Грейнджер была самым эмоционально открытым человеком из всех, кого он когда-либо встречал. Каждая эмоция, каждая мысль легко читались на ее лице. До боли знакомый лязг открывающейся двери в тюремный блок вырвал его из раздумий. Он сел, напряженно вслушиваясь в гулкие шаги надзирателя по коридору. Он приказал себе оставаться спокойным, вести себя как обычно, потому что, почуй они хоть малейшие перемены или заметь его волнение, сразу бы поняли: что-то не так. А это было последним, что сейчас требовалось. Ему. Или ей. Единственное, чего он отчаянно желал, — увидеть ее снова. Каждый божий день он ждал и молился всем богам, готовым его услышать, чтобы сегодня она пришла. Как только дверь с грохотом захлопнулась, он метнулся к решетке. Глаза лихорадочно ощупывали доступный обзору участок коридора, хотя он прекрасно знал, что не сможет увидеть ее, даже если она уже здесь. Он затаил дыхание, в тишине ожидая хоть какого-то знака. — Псс. Сердце восторженно екнуло. Она пришла. — Привет, — прошептал он. — И тебе привет, — отозвалась она, бережно откидывая край мантии-невидимки, чтобы открыть лицо. — Как ты себя чувствуешь? Ее глаза всегда были широко распахнуты, в них плескалась нескрываемая тревога. Он почти физически ощущал тепло этих глубоких карих омутов, пока она внимательно его осматривала. Он попытался улыбнуться в надежде хоть немного унять ее беспокойство. — Примерно так же, — признался он. Она нахмурилась, и он понял, что ответ ее не удовлетворил. — Ох, — тихо выдохнула она. — Я думала, может, зелья помогают... Проклятье. Надо было просто сказать, что ему лучше. Теперь она выглядела еще более встревоженной, чем прежде. Мерлин, как же плох он стал в таких вещах. Он совершенно разучился общаться с людьми. — Они помогают, — поспешно бросил он, пытаясь ее успокоить. — Очень сильно. — Малфой, ты только что сказал, что чувствуешь себя так же. Ты не можешь брать свои слова назад и говорить... — Я чувствую себя сильнее. Просто... — он с шумом выдохнул, пропуская пятерню сквозь грязные, спутанные волосы. — Здесь ничего не изменилось. Всё по-старому. Виноватое, почти извиняющееся выражение скользнуло по ее лицу. — Я стараюсь. Правда, стараюсь. — Она потянулась к нему, просунув руку сквозь прутья, и нежно коснулась его предплечья. От тепла ее ладони по телу пробежала дрожь. — Блейз, Гарри и я... мы уже так близки. Он закрыл глаза, смакуя ее слова. Две его ипостаси — та, что безоговорочно верила ей, и та, что изрыгала лишь яд сомнений, — всё еще вели непрерывную войну. И сколько бы он ни пытался не впускать в себя это сомнение, он ничего не мог с собой поделать. Этот внутренний голос почему-то всегда звучал громче остальных. — Я знаю, — пробормотал он, позволяя себе раствориться в нежности ее прикосновения. — Можешь рассказать мне хоть что-нибудь? — настаивала она, мягко сжимая его руку. — Хоть малейшую деталь? Он хотел ей рассказать. Правда, хотел. Хотел открыть рот и позволить каждому секрету сорваться с губ. Но каждый раз, когда он пытался, слова застревали в горле. Он не знал, был ли это страх, сдерживающий его, или нечто большее. Что бы это ни было, оно заставляло его прятать всё глубоко внутри. Поэтому, как и во все предыдущие разы, он промолчал и лишь покачал головой. Как всегда, она не стала давить, несмотря на то, как сильно, он знал, ей этого хотелось. Ему казалось, она боялась, что он попросту сломается, если нажать слишком сильно. Он знал, что ей нужно было услышать от него больше. И понимал, почему. Но слова в его голове превращались в бессвязную мешанину. Он наблюдал за тем, как она кусает губы, словно взвешивая то, что собиралась сказать. — Я кое-что принесла с собой, — наконец произнесла она, запуская руку под мантию. — Я подумала, может... — Она выудила книгу, на мгновение задержав ее в руках. — Я... неважно. — Она протянула том сквозь прутья решетки и тихо откашлялась. — Мне хотелось, чтобы у тебя было что почитать. Чтобы чем-то занять разум. Он неотрывно смотрел на книгу в ее руке, но даже не потянулся за ней. Ему не полагались книги — как, впрочем, и любые личные вещи. И если бы его с ней поймали... — Я... — он с трудом сглотнул. — У меня нет места, чтобы спрятать такую большую вещь. Ее лицо вытянулось. Он моментально почувствовал себя паршиво. — Ох. — Она потянула книгу обратно, собираясь спрятать ее под мантией-невидимкой. — Может... — он запнулся, не зная, что сказать. — Может, ты почитаешь ее мне? Ее глаза расширились, а уголки губ дрогнули в легкой полуулыбке. — Хорошо. Она опустилась на пол, позволяя мантии полностью скрыть ее, и прислонилась спиной к решетке. Он отзеркалил ее движение, усаживаясь с ней спина к спине, сверля взглядом противоположную стену. Грейнджер прочистила горло; в ее голосе проскользнула едва уловимая нервозность: — Это магловский роман... Надеюсь, ты не про... — Мне плевать, — перебил он низким, хриплым голосом. Он услышал ее выдох, а затем она начала читать. — Общеизвестно, что холостой мужчина, располагающий солидным состоянием, непременно должен подыскивать себе жену. Как бы мало ни были известны чувства и взгляды такого человека... Ее голос был мягким, освежающим, омывающим его, словно прохладный дождь в знойный летний день. Он запрокинул голову, прикрыв глаза, и позволил себе расслабиться под размеренное течение ее слов. — Я желаю, чтобы ты ничего подобного не делал. Лиззи ничуть не лучше остальных, и я уверена, что она вполовину не так красива, как Джейн, и вполовину не так добродушна, как Лидия. Но ты всегда отдаешь предпочтение ей... Он снова открыл глаза, и между бровей залегла глубокая складка. — Прости, — произнес он, прерывая ее. — Мать только что сказала, что одна из ее дочерей вдвое менее красива и забавна, чем остальные? Какая же чертовски дикая вещь — говорить такое о собственном ребенке, — проворчал он. — Что за сказку ты мне читаешь? Она тихо рассмеялась, и, хотя он не мог этого видеть, он отчетливо слышал улыбку в ее голосе. — Да, именно так она и сказала. Это очень известный магловский роман под названием «Гордость и предубеждение». — Мамаша звучит как сущее чудовище. Ее спина содрогнулась, прижимаясь к его спине: она продолжала посмеиваться себе под нос. — Всем персонажам необходим рост. Это называется развитием героя, Малфой. А теперь помолчи и дай мне почитать. — Ни у одной из них нет никаких особых достоинств, — продолжила она, и он позволил себе раствориться в безмятежном звучании ее голоса. Чем дольше она читала, тем больше он погружался в историю, отвлекаясь от самого тембра ее голоса. И, надо признать, это было весьма желанное отвлечение. Вскоре взвыла сирена, и Грейнджер поспешно наложила на них чары; но как только густой газ рассеялся, согревающее тепло ее спины исчезло, и он услышал шорох мантии — она поднималась на ноги. — Я скоро вернусь... — начала было она, но внезапно осеклась. Дверь со скрипом распахнулась, но вместо привычных одиноких шагов... раздался гул множества сапог. Желудок ухнул вниз, а грудь мертвой хваткой стиснул ледяной страх. — Что бы ни случилось, — исступленно зашептал он, — не издавай ни звука. Что бы ты ни увидела. Пообещай мне. — Малфой, что про... — Пообещай мне, Грейнджер. — Обещаю, — выдохнула она. — Заключенный 457392! — рявкнул надзиратель. — Отойдите от решетки! Драко сделал два шага назад, покорно вскинув руки. Он молился, чтобы сегодня пришли не за ним, но эти молитвы явно остались без ответа. Ей нужно уходить. Он не мог позволить ей увидеть это... — Руки на стену, заключенный 457392. Вы знаете правила. Он услышал скрежет поворачивающегося в скважине ключа и быстро отвернулся, упершись ладонями в каменную кладку. В камеру вошли двое, а затем его грубо впечатали в стену. — Твой счастливый день, заключенный, — глумливо усмехнулся охранник. — Начальник тюрьмы желает тебя видеть. Грубые руки обшарили его, жестко похлопывая по карманам, и он вознес хвалу небесам за то, что не взял книгу и не припрятал зелье. — Ммм... снова тренируешься? Знаешь же, как сильно я это люблю. Его вновь с силой швырнули на стену: надзиратель заломил его запястья за спину. Холодный металл наручников больно впился в кожу, когда замки защелкнулись. Драко резко развернули, и тяжелый кулак впечатался ему в живот, заставляя согнуться пополам; дыхание сперло в горле. — Тихо, — прошипел Драко сквозь стиснутые зубы. — Пожалуйста. Следующий удар расцвел обжигающей болью на скуле. — Я тебе ничего не говорил, ублюдок. — Не надо... Он пытался предупредить Грейнджер, чтобы она сидела тихо и не высовывалась, но каждый раз, когда он открывал рот, на него обрушивался новый удар. Сильные руки рванули его вперед, выволакивая из камеры и таща по коридору. Тело яростно противилось любому движению, всё еще пытаясь справиться с пульсирующей болью, но он заставлял ноги переступать. Было лучше подчиниться. К тому моменту, как они добрались до комнаты для допросов, Драко охватила полномасштабная паника. Он понятия не имел, что случилось с Грейнджер. Выбралась ли она уже? Как она вообще сбежит, если всё еще там? Что, если она увязалась за ними сюда? От последней мысли сердце забилось еще неистовее. Его взгляд метнулся к большому окну, выходящему в коридор. Раньше он как-то не обращал внимания, но теперь стало очевидно: комната была специально спроектирована для наблюдения. Для зрелища. Смотритель тюрьмы уже ждал внутри вместе с колдомедиком. Драко отчаянно забился в стальной хватке конвоиров, когда те поволокли его к столу. Он продолжал вырываться даже тогда, когда его пристегивали ремнями. Металлический привкус крови въелся в язык, обволакивая рот, пока он из последних сил цеплялся за ускользающее сознание. Энергия окончательно покидала его под новыми вспышками боли. — В этот раз он в сознании, — едко заметил Смотритель. — В гораздо лучшем состоянии, чем раньше. Драко не сводил глаз со Смотрителя, пока тот расхаживал вокруг смотрового стола медленным, размеренным шагом. — Думаю, сегодня нам стоит извлечь новое воспоминание, — протянул он, останавливаясь и вперив ледяной взгляд в колдомедика. — Что скажете, целительница Стросс? — Блестящая мысль, — отозвалась она, направляя волшебную палочку прямо в голову Драко. — Легилименс. — Получилось? — поинтересовался Смотритель. — Да, сэр. — Отлично. Вырубайте его. Руки и ноги Драко вновь остервенело рванули путы; магия пульсировала прямо под кожей, ища выход. Надзиратель шагнул ближе, жестоко стиснув его предплечье — и в ту же секунду мощнейший выброс магии вырвался из Драко, отбрасывая охранника назад. — Я думал, он под газом! — заорал Смотритель, судорожно перехватывая палочку. — Так и было! — гаркнул в ответ второй конвоир. — Мы выпустили газ прямо перед тем, как скрутить его! Палочка Смотрителя взметнулась ввысь: — Остолбеней!

***

Февраль 1997 года — Малфой! Ты вообще меня слушаешь? — в отчаянии прошипела Гермиона. — Малфой! Он резко вскинул голову; его серые глаза столкнулись с ее взглядом. — Чего тебе? — прорычал он так, что она инстинктивно отшатнулась. Она растерянно моргнула. — Что-то стряслось? Ты выглядишь... Он с громким хлопком захлопнул книгу и резко поднялся; его взгляд налился неприкрытой яростью. — Оставь меня в покое, Грейнджер. — Малфой... — Я СКАЗАЛ, ОСТАВЬ МЕНЯ В ПОКОЕ!

***

Гермиона стояла перед комнатой допросов, крича во всё горло. Она всё еще была надежно укрыта мантией-невидимкой Гарри, оставаясь невидимой для чужих глаз. Когда они вошли в камеру Малфоя, она вовремя сообразила наложить на себя невербальное Муффлиато и последовала за ними до самого помещения, в котором он находился сейчас. И теперь она испытывала на прочность границы заклинания, выплескивая наружу все свое отчаяние — оглушительно громкое для нее самой, но абсолютно беззвучное для окружающего мира. Она чувствовала себя виноватой за тот стихийный выброс магии, который он умудрился устроить, едва его привели. Что, если его накажут? Или начнут расследовать, каким образом он вдруг снова обрел способность колдовать? Эта мысль приводила ее в ужас. Теперь ей оставалось лишь беспомощно наблюдать за тем, как Малфой бьется на столе. Он явно находился под действием какого-то заклятия. Его тело дергалось и содрогалось, но глаза оставались плотно закрытыми. Она не успела проскользнуть в комнату достаточно быстро, и к тому времени, как она подошла, дверь уже заперли. Она не могла рисковать быть пойманной — тайные блуждания по Азкабану без официального допуска были тяжелейшим преступлением, и любые доказательства, которые она попыталась бы представить Визенгамоту после подобного, были бы немедленно отклонены. Но еще больше ее злило то, что она не сможет использовать это воспоминание в качестве улики, поскольку оно было получено незаконным путем. Единственной слабой надеждой оставалось то, что теперь, зная о происходящем, она, возможно, сможет расположить его к большей откровенности. Поэтому, как бы сильно она это ни ненавидела, ей приходилось быть осторожной. Но каждый удар надзирателя отзывался в ней самой. Слезы беззвучно катились по ее щекам всякий раз, когда он стонал от боли. И она кричала. Кричала оттого, что Малфой был беспомощен. Кричала оттого, что сама чувствовала себя абсолютно бессильной. Кричала, потому что до сих пор не могла поверить, что всё это происходит на самом деле, и никто об этом не знает. Никому не было дела. Прошло полчаса, а Малфой всё так же лежал, пристегнутый к столу; его голова металась из стороны в сторону, а тело продолжало вздрагивать, словно в затяжном кошмаре. Начальник тюрьмы стоял в стороне, время от времени прохаживаясь взад-вперед, но его взгляд оставался намертво прикованным к Малфою. Рядом с головой пленника стояла целительница; она слегка склонилась над ним, на ее лбу выступили капли пота. Гермиона с неохотой отвела взгляд и посмотрела на часы. Она понимала, что вскоре ей придется искать путь назад к выходу. Гарри и Блейз уже должны были заканчивать свои допросы, и ей нужно было успеть на паром вместе с ними, чтобы покинуть остров. Ее взгляд снова метнулся к окну. Ей не хотелось оставлять Малфоя. Ей хотелось быть рядом, когда его вернут в камеру, чтобы он не оставался один. Но в глубине души она понимала, что не может этого сделать. Для них обоих было куда опаснее, если она задержится, чем если просто оставит его в покое. Нужно быть благоразумной. Даже когда всё ее существо требовало прямо сейчас вмешаться и прекратить это. К тому же где-то внутри крепла смутная тревога из-за того, насколько сильно она привязалась к этому делу... и к самому Малфою. Вид его прежнего пробуждал воспоминания о прошлом. Воспоминания, о которых она не думала годами. Это постепенно превращалось в своего рода одержимость. Она с нетерпением ждала возможности тайком пробраться в Азкабан лишь ради того, чтобы увидеть его. Время, проведенное вместе, становилось главным событием ее дня, пусть даже ей было невыносимо больно видеть, в каких условиях он живет и до какого состояния его низвели. Не в силах оставаться здесь ни секундой дольше, она заставила себя двинуться в обратном направлении. Плутая по коридорам, она быстро заблудилась. Всё вокруг выглядело абсолютно одинаковым: ни окон, ни указателей, которые помогли бы сориентироваться. Тусклое освещение тоже ничуть не облегчало задачу. Она изо всех сил пыталась сохранять хладнокровие, даже когда подступила паника. Но несколько минут спустя, к огромному облегчению, она узнала место: Гермиона проходила мимо очередного большого окна, за которым находился стеклянный вольер. Она замедлила шаг, заглядывая внутрь, и ее дыхание перехватило, когда она увидела ту самую женщину в ее камере. Женщина спокойно сидела на кровати, скрестив ноги, и читала книгу, лежавшую у нее на коленях. Не задумываясь, она взялась за дверную ручку и потянула на себя. К ее удивлению, дверь была не заперта, и вот она уже стояла прямо перед одной из стеклянных перегородок. Вблизи женщина казалась гораздо моложе, чем при первой их встрече. Ее длинные струящиеся черные волосы мягкими волнами обрамляли лицо, а кожа была гладкой, почти фарфорового оттенка, но согретой легким румянцем, придающим щекам едва заметный цвет. На ней по-прежнему была тюремная роба — чистая, но мешковато висевшая на ее хрупкой фигуре. Несмотря на то что незнакомка сидела, подожав под себя ноги, Гермиона видела, что она была выше большинства волшебниц. — Кто здесь? — спросила волшебница, даже не подняв глаз от книги. Гермиона замерла. Осторожно поправив мантию, чтобы та надежно скрывала ее, она затаила дыхание в надежде, что колдунья не заметит ее ухода. Женщина заговорила вновь, склонив голову набок и наконец оторвав взгляд от страниц. — Я не вижу тебя, но знаю, что ты здесь. Гермиона размышляла лишь долю секунды, прежде чем беспалочково и беззвучно применить «Фините», возвращая себе голос. — Кто вы? — прохрипела она; горло до сих пор саднило от недавнего крика. Медленная улыбка расплылась по лицу волшебницы. — Я знала, что тут кто-то есть. — Как ваше имя? — спросила Гермиона. Ей как никогда прежде стало любопытно, кто перед ней. Ее серые глаза сузились, голова снова качнулась набок. — Что кроется в имени? — Нет, я спросила, как вас зовут. Скажите же, — настаивала Гермиона. Женщина выпрямилась на постели, взгляд ее стал отрешенным, а глаза на несколько мгновений подернулись дымкой, прежде чем она снова заговорила. Каждое слово звучало размеренно. Выверенно. — Имена хранят знание. Знание таит силу. Сила дает контроль. Гермиона нахмурилась, пытаясь осмыслить услышанное. — Я не... я не понимаю, — пробормотала она. В этой женщине было что-то тревожащее, почти жуткое. Казалось, будто она видит сквозь мантию Гарри, хотя Гермиона точно знала, что это невозможно. Всё дело было в ее манере говорить, в повадках, в том, как невозмутимо она себя вела, словно Гермиона не была невидимой незнакомкой, тайно пробравшейся сюда. — Ты — Гермиона Грейнджер. Кровь застыла в жилах, липкий страх пополз вниз по позвоночнику. Как, во имя Мерлина, она узнала ее имя? Ведь эта женщина даже не видела ее. Эта вспышка страха словно напомнила ей, где она находится, и внезапно пришло отчетливое осознание: ей нельзя здесь оставаться. Она в опасности. Женщина медленно опустила ноги и поднялась с постели. Она принялась расхаживать взад-вперед перед стеклом. — Видишь, твое имя наделено силой. «Золотая девочка». Та, что помогла Гарри Поттеру сокрушить Темного Лорда. — Откуда вы знаете, кто я? — Я знаю больше, чем ты думаешь, — тихо рассмеялась она. — Ты здесь, чтобы освободить потерянных мальчиков. Тех, кто сбился с пути. У Гермионы разболелась голова. Чем больше говорила эта женщина, тем сильнее становилось замешательство. — Потерянных... мальчиков? — Чтобы спасти их, ты должна отсечь голову. Голова — это сила. Неужели она говорит о... — О начальнике тюрьмы? — В его руках нет истинной силы. Найди силу. Отсеки голову. — Я не понимаю, — запнулась она, чувствуя сухость в содранном горле. Женщина замерла, шагнула к самому стеклу и с силой прижала к нему ладони, склоняясь ближе. Вещи в камере слегка задрожали от исходящей от нее чистой мощи. — Найди голову. — Найди голову, — повторила Гермиона. Внезапно женщина вскинула голову, оборачиваясь к двери, и ее лицо вновь приняло то отрешенное выражение, прежде чем она силой заставила себя очнуться. Часто моргая, она повернулась туда, где стояла Гермиона. — Уходи. Живее. Направо — налево — лестница — наверх, замри на десять секунд — направо. — Я не... — Иди, — прошипела она. — Беги. Гермиона сорвалась с места, рванула дверь и выскочила обратно в коридор. Она резко свернула направо, затем налево, сердце гулко колотилось в груди. Прямо перед ней возникла лестница, и она взлетела по ступеням, перепрыгивая через одну, замерла наверху, отсчитала про себя до десяти, вышла в проход и повернула направо. Нахлынуло облегчение. Теперь она узнавала место и без труда отыскала дорогу назад к главному вестибюлю. Находясь прямо у двери, она принялась ждать, пока кто-нибудь ее откроет; вскоре мимо проходил охранник, и, как только он миновал порог, она проскользнула следом за ним. Блейз и Гарри беседовали со смотрителем у стойки регистрации, явно выигрывая время до ее прихода. Она бесшумно подошла сзади и коснулась плеча Гарри, всё еще слегка задыхаясь от всего пережитого. Оказавшись снаружи, Гарри повернулся к ней, одарив озадаченным взглядом. — Что случилось, Миона? — прошептал он. — Я слышу, как тяжело ты дышишь. — Я... — слова застревали в горле, пока она пыталась осмыслить масштаб случившегося. — Мне нужно столько всего вам рассказать.

***

— Драко, — сладко ворковала тетя Белла. — Ты должен почувствовать ненависть. Впусти ее в свое тело, позволь ей излиться через палочку. Он неотрывно смотрел на магла, сжавшегося в комок на полу. Его костюм был разорван и измазан, кожа покрыта испариной, а грудь судорожно вздымалась — мужчина пытался отдышаться после того, как его тетя раз за разом применяла к нему Круциатус. — Пожалуйста, — умолял несчастный. — Я... я сделаю всё, что хотите... только, умоляю, отпустите меня. Она разразилась смехом — резким, безумным звуком, заметавшимся под сводами заброшенного дома. — Отпустить тебя? — перекривила она его. — Но ведь мой племянник еще не до конца освоил искусство пыток. Драко почувствовал, как ее ледяные пальцы коснулись его шеи, когда она медленно подошла со спины. Скользнув руками вниз по его предплечью, она обхватила его запястье, направляя палочку прямо на распластанного человека. — Пожалуйста... умоляю... — хрипел мужчина. — Сделай это, Драко, — прошептала она, обдав его ухо своим дыханием. Ее голос звучал шелковисто, но он слишком хорошо знал, какая опасность кроется за каждым словом. — Почувствуй силу. Ненависть. Его рука задрожала. Ненависть. Он отчаянно пытался воскресить в памяти то, что по-настоящему ненавидел. Что-то достаточно мощное, чтобы подпитать проклятие. Что-то реальное. Но не этого человека на полу. Драко не испытывал к нему ненависти. Он был всего лишь незнакомцем. Всего лишь человеком. — Давай же, — прошипела она. — Верни честь своему имени. Драко глубоко вздохнул, пытаясь удержать голос от дрожи, пока его губы складывали роковое слово: — Круцио. Он очнулся в своей камере; пот градом катился по телу, намертво прилепив тюремную робу и влажные волосы к коже, сердце бешено колотилось в груди. Он сделал прерывистый вдох, пытаясь унять эту безумную чечетку. Это просто сон. Так он сказал себе. Но это был не сон. Это был кошмар наяву — ожившее воспоминание. И он был рад, что очнулся до того, как оно подошло к концу. Он убил того магла... Нет. Его брови сошлись на переносице от предельной концентрации. Он ведь не убивал его... ...правда? Он не мог вспомнить.