Приторный

Скарамучча ненавидел сладкое. Однако после пар он, повесив на плечо чёрный рюкзак и спрятавшись под капюшоном, как под бронёй, топал в кондитерскую возле университета. Это было его секретом. Там он всегда садился за один и тот же столик в самом углу помещения, вдали от окон и дверей, под лампой с дурацким разноцветным плафоном, которая раздражающе подмигивала каждый раз, когда открывалась дверь кондитерской. Вокруг пахло карамелью, попкорном, ванилью и корицей — теми запахами, от которых Скарамуччу тошнило, едва не выворачивая наизнанку. Но он терпеливо давил физиологические позывы, пальцами зажимая нос, и ожидал, когда на него обратит внимание парень за прилавком. Такой же приторно-сладкий, как и всё в этой отвратительной кондитерской. Для описания внешности юноши можно было подобрать слово «зефирный». Мягкие черты лица, выцветшие волосы с красной прядкой — будто зефир полили кленовым сиропом и выложили на тарелочку. Глазурные светлые ресницы приветливо хлопали, а кораллово-карамельные губы улыбались так тепло, что на жалкие мгновения Скарамучча искренне верил: этот парень улыбается так только ему одному. А потом видел эту же улыбку, расцветающую на лице продавца и предназначенную для других покупателей. И мерзко было от того, что они могли ответить ему такой же непринуждённой улыбкой. Девчонки кокетничали с продавцом, хихикали за столиками, стучали каблуками туфель, а Скарамучча, скрипя зубами от ревности, сжимал пальцы на ногах под тканью чёрных шнурованных кед и вдавливал голову в плечи. Он чувствовал себя ядом среди сладостей, ложкой дёгтя в медовом море, которая только портит вид заведения. Но его никто не прогонял, и он продолжал сидеть в уголке, терпеливо дожидаясь, когда сладкий шоколадный взор обратится к нему, подарив хоть кусочек, хоть капельку этой доброты, которой Скарамучча так жаждал. Он ненавидел сладкое до дрожи, до тошноты. Ему по душе всегда была горечь. Горечь чая, горечь кофе, горечь жизни, в которой из сладкого была только эта кондитерская и парень за прилавком. Скарамучча не знал о нём ничего, кроме имени, выведенного ажурным почерком на бейдже. «Каэдэхара Кадзуха». От его имени тошнит. Такое приторное. И вот, в момент, когда Каэдэхара обращал внимание на согбенную фигуру за столиком, Скарамучча резко терялся, прятал испуганные глаза за редкой чёлкой, пялясь на рамку картины, которая висела над столом. Она, кстати, была кривая, чем его ужасно бесила, но Скарамучча в такие моменты, смущаясь, изучал её с тщательностью, какая свойственна только ценителям искусства. Будто интерьер его хоть сколько-нибудь интересовал. — Добрый день! О, Архонты, этот голос. Скарамучча не знал, куда себя деть, каждый раз, когда обращались к нему. А он знал, что эти слова обращены именно к нему: никто в этом дурацком заведении не садился за столики сразу, ведь все торжественно шли к прилавку, за которым, будто лампа, привлекающая мошек, стоял Кадзуха и раздавал пирожные, тортики и прочие невыносимые сладости. Один лишь Скарамучча, как идиот, садился поодаль и ждал, пока Кадзуха дойдёт до него сам. И тот подходил, хотя спокойно мог проигнорировать странного посетителя, укутанного в капюшон по самое не хочу. Скарамучча утыкал взгляд в стол, когда Кадзуха, мило улыбаясь, совал ему в руки местное меню: дурацко-розовое, с голубой каймой, писанное таким почерком, что у Скарамуччи возникало желание выдрать дизайнеру этой гадости оба глаза. А потом запечь их и подать с надписью «яблочный пирог». Но садистские мысли покидали его голову, когда Кадзуха опирался ладонью о стол и, уткнув свободный кулачок себе в бок, на котором был завязан игривый бантик от его рабочей формы, склонял голову, окидывая клиента взглядом. Скарамучча чувствовал себя раздетым. Чувствовал, как глаза Кадзухи изучают его фигуру — а может быть, хотел это чувствовать и додумывал то, чего не было на самом деле. Он сжимался в тесный комочек, дрожащими пальцами сдавливая лист меню, в мгновение ока превращая его в мятое подобие себя прежнего, и зрачками в панике осматривал то, что предложено. Он никогда не читал список того, что продавалось в этой кондитерской. Не смотрел на цены, ингредиенты и способ подачи — его мозг утекал далеко-далеко, и растерянный Скарамучча заказывал первое, что попадалось ему на глаза. Для него любая сладость была одинаково приторной и мерзкой, но он не мог остановиться, если Кадзуха нависал над ним и ждал его выбора. Кадзуха был единственной сладостью, ради которой он приходил сюда снова и снова, терпел невыносимую обстановку и давился своими же заказами, за которые отваливал весомую часть стипендии, просто потому что не мог иначе. — Эклер со сгущённым молоком, пожалуйста, — чувствуя, как слова патокой дерут горло, едва выдавил Скарамучча на этот раз, затылком почуяв, как Кадзуха усмехнулся и зажмурился от удовольствия. — Прекрасный выбор! В последнее время он как раз популярен благодаря своей супер-сладкой начинке! Скарамучча бросил все силы на то, чтобы не простонать от отчаяния. Его затрясло при одной мысли о том, каков этот эклер на вкус. Но Кадзуха… Кадзуха стоял рядом, принимая меню обратно из его рук, и ради этих секунд, да что там секунд — мгновений! — Скарамучча был готов вытерпеть пытку любой едой. Если бы Кадзуха смотрел на него, Скарамучча съел бы всё до последней крошечки и до последней капельки выпил бы и сироп, и джем, и лимонад с пузырьками. — Быть может, вы желаете что-то ещё? — уточнил Кадзуха, хотя обычно их с посетителем разговор заканчивался на том, что Скарамучча молча возвращался к оглядыванию картины. Вопрос был внезапным, уточняющим настолько, что Скарамучча начал сомневаться: он сказал что-то не то? Сделал что-то подозрительное? Не успел вовремя вернуться к своему безынтересному занятию? Тёплые слова щекотали ворот, забивались в уши, сиропом заливались в череп, и Скарамучча не мог им сопротивляться. — Вы о чём? — отстранённо, насколько это вообще было возможно, уточнил он. Кадзуха замер, с заговорщицким видом посмотрев на него. Скарамучча чувствовал, как мурашки колются меж лопаток, холодят позвонки и гоняют по телу табуны ощущений от этого взгляда. Кадзуха молчал так долго, что Скарамучча на секунду засомневался, что он вообще рядом: может быть, он уже давно ушёл, а Скара просто задумался и не заметил? Он робко поднял взгляд и столкнулся с алыми радужками, попав в их ловушку. Клетка захлопнулась. Скара прилип к спинке стула, будто его туда загнали насильно. Он не мог даже моргнуть, абсолютно потерянный. Кадзуха смотрел на него с таким теплом, что перехватывало дыхание и клетчатая плитка пола уходила из-под ног. Ногтями вцепившись в сиденье, Скарамучча широко раскрытыми глазами смотрел в его, загипнотизированный кленовым сиропом, который переливался в цвете радужек любимого человека. Он чай каркадэ. Он — «красный бархат». Вишнёвая слойка, клубничное желе и джем из валяшки. От всех этих слов сводило желудок, но как-то по-другому. Так, что у Скарамуччи с его ненавистью к сладкому внезапно появлялся аппетит, и одновременно тело его одолевала слабость. Вынесите его из этой кондитерской на руках, пожалуйста. Он больше не может сопротивляться, когда Кадзуха на него смотрит. — Я могу предложить чай, — Кадзуха невинно уткнул кончик пальца в свою мягкую, будто из теста, щёку, и кокетливо сощурился, но держал Скарамуччу своим взглядом, практически приковав его к этому стулу. Будто гвозди забил в несчастное тельце, продолжая пытать расспросами снова и снова. — Также кофе. Без сахара. — Без сахара? — надежда, которая промелькнула в голосе Скарамуччи, вырвалась наружу против его воли. Кадзуха не должен был узнать правду, нет! Пусть продолжает думать, что Скарамучча приходит сюда ради кривой картины и сладких булочек! — Спасибо, но нет. — Уверены? — с лёгким давлением уточнил Кадзуха. Почему он спрашивает? — Я сказал нет, значит, нет, — отрезал Скарамучча, внутренне рыдая от своей категоричности. Он хотел горького чаю, очень хотел, но когда его вынуждали принять определённое решение, он, словно назло, говорил противоположные вещи. То ли это вложила в него своими капризами мать, то ли привычка выработалась в результате постоянных неудач, но в любом случае она создавала проблемы. — Хорошо, — согласился Кадзуха, и Скарамучча мученически сглотнул, едва не плача от своей собственной нерациональности. Сотрудник кондитерской уже успел отойти, и Скарамучча, не в силах произнести ни слова больше, лишь поднял руку, потянувшись в сторону уходящего прочь человека, будто подсолнечник, тянущийся вслед за светилом. Тщетно. Его ждёт пытка. Один эклер со сгущённым молоком. Супер-сладкий. Мучительное ожидание вместо двух минут растянулось до бесконечности. Скарамучча в ощущении безнадёжности обхватил лицо ладонями, сходя с ума от волнения. Будь его воля — он бы сразу же вышвырнул заказ прямо в помойное ведро. Избавился бы от него при первой возможности, уронил бы на пол — что угодно, лишь бы не есть. Но была одна проблема: Кадзуха. Скарамучча всей своей душой и всем сердцем желал торчать в кондитерской с утра до вечера, любуясь тем, как его причина тахикардии выполняет за прилавком свою работу. Кадзуха был совершенен, когда поправлял свой наискось перевязанный лентой хвостик из волос или наматывал алую прядь на тонкий палец. Он был очарователен, когда смеялся и жмурился, когда прикусывал кончик карандаша в задумчивости, выслушивая заказ очередного клиента, когда закатывал рукава белой рубашки и поправлял бант форменного фартука на спине. Глядя на него, Скарамучча чувствовал необыкновенное умиротворение, и вместе с тем — радостный, предвкушающий трепет. Его мозг становился сахарной ватой, а мысли лопались, как попкорн, но он ничего не мог с этим сделать, и просто шёл на поводу у глупых и нерациональных чувств. Потому что как ещё их можно было назвать? Разве такой человек, как Кадзуха, способен ответить взаимностью человеку, как Скара? Солнце и луна. День и ночь. Миролюбие и агрессия. Они были слишком разными, и Скарамучча пришёл к выводу, что они не смогут быть вместе. Он — слишком неприглядный. Он неинтересен даже самому себе, а у Кадзухи отбоя от фанатов нет. Не видать ему возлюбленного, как собственных ушей. — Заказ готов, — Кадзуха материализовался перед посетителем внезапно, выдвигая тому под нос ароматный до отвращения свежий эклер. Скарамучча, едва вдохнув приторный запах, с трудом сдержал недовольную гримасу, молча уткнувшись носом в тарелку. — Спасибо. — Могу предложить флирт. — А?! — Скарамучча вздрогнул и встрепенулся, на мгновение подумав, что ему послышалось. Он вцепился взглядом в эклер, с трудом вдохнув. Скара надеялся, что не придётся переспрашивать или задавать глупые вопросы, и Кадзуха уйдёт сам, оставив его в счастливом неведении, однако тот каменной глыбой навис над ним, почти размазывая всмятку своим присутствием. — Вы… что-то сказали? — Я сказал, что могу предложить чай, который называется «Весенний флирт». — спокойно повторил Кадзуха, и у Скара сердце в пятки провалилось от того, как много лишнего позора он успел выдумать. — Это ароматный и лёгкий чай с приятным ягодным послевкусием. Он позволяет избавиться от ощущения излишней сладости… Очень приятный напиток. Я сам после смены чашечки две выпиваю. — О, вы так озабочены тем, чтобы продать мне побольше и подороже! — съязвил Скарамучча, хотя готов был запустить себе пулю в лоб от такой глупой отговорки. Кадзуха так добр и внимателен к нему, но Скарамучча продолжает вести себя, как ядовитый мудак! Поспешно, чтобы не успеть совсем уж испортить отношение продавца к себе, он проронил. — Ладно, я возьму одну чашку. — Вы даже не спросите цену? — Архонты, просто принеси мне этот чёртов чай, я заплачу за всё. — Хорошо, — согласился Кадзуха, и Скарамучче показалось, что продавец сладостей вот-вот рассмеётся во весь голос. Слюна во рту стала вязкой, такой, что с трудом можно было проглотить — Скара едва не поперхнулся ею. Он не хочет есть. Он не хочет есть. Он не хочет… Но Кадзуха принесёт ему «Весенний флирт», и пусть это единственный флирт, который Скарамучча от него получит, он будет готов остаться ради этого момента. Чай оказался рядом со Скарамуччей так удивительно быстро, будто Кадзуха изготовил его заранее — знал, что клиент не откажется. Может быть, он телепат, может фокусник — Архонт знает, какие ещё козыри в рукаве у этих продавцов из кондитерской! Скара сравнил чай и эклер испуганным взглядом: чаю лишь маленькая чашечка, а в эклере слишком много начинки. Неравная битва. Он проиграет. Скара украдкой бросил взгляд на Кадзуху и вдруг оцепенел от ужаса: тот отодвинул стульчик и сел рядом, стягивая со своих блестящих волос платочек. Он явно не собирался обратно к прилавку. Скарамучча ошарашенно моргнул, и, пока Кадзуха не успел заметить его смятение, обернулся. За прилавком стояла какая-то девушка с рыбьими глазами и раздавала посетителям заказы. Она его подменяет? Но почему Кадзуха попросил её постоять у прилавка? Почему он сел к Скарамучче? Почему он сейчас так странно смотрит на Скару и улыбается?. Скарамучча запустил пальцы в чёлку, делая вид, что просто поправляет волосы, но на самом деле его прошибло холодным потом и он совершенно не знал, куда деть поплывший от смятения взгляд. По-хорошему, стоит либо отсесть за другой столик, либо сказать Кадзухе, что он против компании и разговоров, но юноша настолько оцепенел, что не мог выдавить ни слова. Он услышал, как Кадзуха двигает чай ближе к нему, как чашка царапает пластиковую поверхность стола и как тёплый аромат ягод ударяет в нос. Приятный, немного кислый — совсем не как у сгущёнки или сливок. Желудок свело от удовольствия и ужаса. — Я хочу поговорить кое о чём. Но только после того, как ты наешься, — озвучил Кадзуха, и у Скарамуччи от этого тона всё внутри заледенело и разбилось на сотни кусочков. Этот тон слишком серьёзный, чтобы быть шуткой, но недостаточно серьёзный, чтобы казаться строгим. — Я подожду. Можешь не торопиться. Ох, и… надеюсь, ты не против, что я на «ты». Скарамучча тяжело вздохнул, с боязнью вперившись глазами в поданную на блюдце сладость. От ответа на вопрос «о чём хочет поговорить Кадзуха?» его отделял лишь этот дурацкий эклер. Он просто обязан его съесть. Скарамучча, превозмогая отвращение, опустил пальцы вниз, робко ощупывая кончиками тарелку. Тысячи иголок беспокойства кололи пальцы, когда он смял ими тесто и начинка от давления вытекла прямо в ладони. Мерзко блестящая, тянучая и пахнущая приторностью — от неё уже тошнило. Скара взволнованно облизнул губы, словно это могло хоть немного помочь ему приготовиться к неминуемому, и зубами вцепился в тесто, чувствуя, как начинка затекает в рот и липнет к губам несмываемым пятном. Язык завертелся во рту, избегая контакта вкусовых рецепторов с неприятным вкусом. Тяжело дыша, Скарамучча попытался разжевать откушенный кусочек, но при попытке проглотить тот встал поперёк горла: цеплялся своими сладостными лапками за глотку, оставляя за собой жгучую приторность и чувство беспомощности. Скарамучча зажмурился, пальцами прикрывая липкие губы. Он ощущал, как в пустой желудок шлёпнулся кусок эклера, как тот заурчал, довольный, что в него хоть что-то закинули; от обилия вкуса хотелось кашлять, но Скара изо всех сил сдерживался, потому что Кадзуха сидел рядом, со скучающим видом рисуя пальцем на столе незамысловатые узоры, и ждал. И хотя есть от этого становилось ещё тяжелее, Скарамучча с какой-то ненормальной ревностью испытывал удовольствие от своих страданий. Кадзуха не должен знать, что его странный клиент терпеть не может любой пункт из меню этой кондитерской, но одновременно с этим Скарамучча хотел, чтобы он это заметил. Чтобы увидел, какие муки приходится испытывать и на какие жертвы идти, просто чтобы посидеть в одной кондитерской с Каэдэхарой. Скара с трудом вдохнул, чувствуя, как лёгкие наполняет ядовитая сахаристая пропитка. Ещё немного — и он засахарится изнутри. Обессиленной рукой Скара дотянулся до чая, с трудом подцепив чашку за невероятно крохотную ручку. Рука дрожала так сильно, что часть чая стекла мимо рта вниз по подбородку. Скарамучча сделал глоток, и вдруг… Ему полегчало. Кислинка ягод и горечь чая, словно спасители с самих небес, избавили его от приторного ощущения во рту, и Скарамучча с тихим удовольствием довольно промычал. — Всё в порядке, — наконец, запоздало выдавил он, не глядя на соседа по столу. Он смотрел лишь на эклер, оценивая, как долго продержится его терпение. Осталось ещё три четверти. Чая и того меньше. — Уверен? — мягкое беспокойство в чужом голосе: ненавязчивое, но такое, что сложно отказаться. Скарамучча, не давая себе передумать, вцепился зубами в эклер, икая от того, что слёзы вот-вот подступят к горлу. И кивнул — мол, всё в порядке, я совершенно точно не умираю. Он умирал. От сладости во рту и того, как Кадзуха приподнял брови, глядя в подозрительно блестящие, синие глаза посетителя. А потом — всего на мгновение — опустил их на губы Скара и вернул обратно. Скара почти поперхнулся. Его спас глоток чая — спасительный, кислый, ароматный. Он чувствовал, как горят собственные уши и пляшут черти в желудке. Чувствовал взгляд Кадзухи — невинный почти, открытый и многозначный — который иногда сползал снова на перепачканные сгущённым кремом губы. Дурно. Мутит. Возможно, когда он покинет кондитерскую, его стошнит где-нибудь в подворотне — пусть. Главное, чтобы сейчас Кадзуха смотрел на то, как Скара слизывает с дрожащих губ крем и пытается смущённо прикрыть их пальцами, тут же теряясь. Флиртовать-то у Скара никогда не получалось. Бросать намёки — тоже. Он чувствовал себя донельзя нелепо, а мысль, что они с Кадзухой несовместимы по любым гороскопам, лишь подливала в огонь масла. Скара вздохнул, когда от эклера осталась половина. Он уже приготовился к очередному мучительному заходу, как вдруг Кадзуха мягко перехватил его запястье и… Вернул эклер на тарелку. А потом подвинул оставшийся чай ближе к Скарамучче: — Ешь то, что нравится. Вот и приехали. Скарамучча медленно взял чашку в руки, потупив взгляд в своё отражение в напитке. Мутные ягодки плясали на дне. В груди плясало сердце от ужаса осознания. Он всё понял. Он всё понял! — Я… Я просто поел плотно перед выходом, вот и… — принялся оправдываться Скарамучча, как будто в моменте мысль о том, что его тихие неприметные взгляды перестанут быть нормой, вселила в него чувство глубочайшего сожаления. Он любил наблюдать за Кадзухой издалека, но не намеревался контактировать с ним напрямую, говорить о своих чувствах и всё такое… Это же влюблённость, она быстро выветрится. Пусть и количество съеденных им против воли сладостей на данный момент неисчислимо. — Ешь то, что нравится, — твёрдо повторил Кадзуха, и у Скарамуччи желудок свело от его тёплого голоса. Совсем как латте. Как свежие моти с малиновой начинкой. Ладонь Кадзухи, накрыв дрожащий от эмоций кулачок Скара, слегка сжала его, и вдруг… Стало так спокойно-спокойно. Скара сделал последний глоток чая. Опустил чашку на стол, нерешительно потирая пальцами её крохотное ушко, и вперился взглядом индиго в карамельный алый. Сейчас ведь идеальный момент, чтобы поговорить. Чтобы сказать. Ну хотя бы намекнуть… Скарамучча не умел намекать изящно. Поэтому он открыл рот, набирая воздух для того, чтобы окончательно разбить свою жизнь на «до» и «после»: — Сомневаюсь, что можно съесть тебя.

***

Когда Кадзуха вышел из кондитерской, Скарамучча ждал его у входа, нерешительно переминаясь с ноги на ногу. Без своей привычной формы продавец выглядел совсем иначе: лёгкая курточка, коричневые штаны и шарфик с кленовыми листочками. Очень похож на тот отвратительный эклер, который Скарамучча сегодня съел. Только Кадзуха был лучше. Просто потому что это был Кадзуха. Тот самый, который в ответ на нелепые слова Скара не разозлился и даже не был удивлён. Он всё уже давно, очень давно, знал. Скара затащили в переулок, прижав к стеночке. Тот, вообще-то, мало представлял, что имеет в виду Кадзуха под словами «извини, я не могу ответить тебе, пока я на смене, но если ты подойдёшь к кондитерской спустя пару часов, мы сможем это обсудить!» У Скара вообще всё плохо было с фантазией до момента, пока Кадзуха не приник к нему, нащупав своими губами чужие в порыве страсти. Примерно на этом моменте Скара понял, что фантазия, вроде как, не нужна. Реальность, в которой Кадзуха его вот так целует — куда лучше. — Ты же не против, что я так сразу? — обеспокоенный мягкий взгляд, и секунда свободы для губ. Скара пару раз вздохнул и кивнул, притягивая Кадзуху за щеки обратно, ища его губы в вечерней полутьме. Никаких слов — только голод, только «ешь то, что нравится». Скарамучча ненавидел сладкое. Но из любого правила бывают исключения.