Центр тяжести

Утро в Башне Кои начиналось слишком рано. Не потому, что кто-то действительно любил вставать с рассветом. В Ланьлине вообще мало что делали из любви, если не считать любви к власти, золоту и возможности выглядеть безупречно в чужих глазах. Просто в больших резиденциях утро всегда начиналось раньше людей: слуги проходили по галереям с тазами тёплой воды, ученики сменяли ночные посты, где-то во внутренних дворах подметали дорожки, а чай уже заваривали так, будто от его своевременности зависела судьба всех пяти великих кланов. Цзян Чэн проснулся от звука шагов за дверью. Не громких. Слишком лёгких, чтобы раздражать по-настоящему. И всё равно раздражающих. Он открыл глаза, несколько секунд смотрел в резной потолок выделенных покоев и пытался вспомнить, где находится. Не Пристань Лотоса. Не его спальня. Не знакомый запах влажного дерева, воды и лотосов за окнами. Ланьлин. Башня Кои. Совет кланов. Цзян Чэн закрыл глаза обратно. Отлично. День ещё не начался, а уже был испорчен. За перегородкой кто-то тихо поставил поднос. Потом дверь снова прикрылась. Шаги отдалились. В комнате стало тихо. Почти. Он сел, провёл ладонью по лицу и сразу почувствовал правую руку. Не боль — уже нет. Скорее остаточное напряжение, будто сухожилия всю ночь вспоминали вчерашний день и не могли решить, простить его или нет. Цзян Чэн посмотрел на пальцы. Цзыдянь лежал на месте. Тёмный, спокойный, почти невинный. На коже у основания пальцев не осталось никаких следов. Конечно. Смешно было бы ожидать, что от короткого прикосновения Лань Ванцзи останется что-то видимое. Смешнее было то, что Цзян Чэн вообще об этом подумал. Он раздражённо встал. В покоях было прохладно. Сквозь полуприкрытые створки окна тянуло свежим воздухом сада и лёгким запахом благовоний, от которого за вчерашний день уже начало мутить. На столе действительно стоял поднос: чай, рисовая каша, несколько тонких ломтиков солёных овощей, фрукты. И рядом — маленькая фарфоровая баночка с мазью. Цзян Чэн остановился. Посмотрел. Потом медленно выдохнул. Нет. Нет, конечно. Это мог быть кто угодно. Слуги Башни Кои. Его собственные ученики. Кто-нибудь из Цзинь, решивший проявить чрезмерную заботу о госте. Лань Сичэнь, который вчера слишком много видел. Даже Цзинь Гуанъяо, если ему зачем-то понадобилось, чтобы Цзян Чэн с утра почувствовал себя человеком, вокруг которого расставляют приманки. Но Цзян Чэн почему-то сразу подумал о Лань Ванцзи. И именно это разозлило его больше всего. Он взял баночку, открыл. Запах был лёгкий, травяной, почти без горечи. Хорошая мазь. Очень хорошая. Из тех, что в Гусу Лань держали не для младших учеников, которые ушибли локоть на тренировке, а для тех, кто слишком долго пользовался духовным оружием и потом делал вид, что всё в порядке. Цзян Чэн закрыл крышку. Поставил обратно. Потом снова взял. — Невыносимый человек, — сказал он пустой комнате. И только после этого нанёс мазь на руку. Быстро. Сухо. Так, будто это была не уступка, а медицинская необходимость, с которой даже спорить глупо. Когда через четверть часа в дверь осторожно постучал один из его младших учеников, Цзян Чэн уже был одет. Фиолетовые верхние одежды легли чуть строже, чем вчера. Не специально. Просто так получилось. Волосы он собрал выше обычного, гуань закрепил крепче, чем требовалось, а Цзыдянь на пальце выглядел почти вызывающе спокойно. Ученик вошёл, поклонился и тут же уставился в пол. Слишком поспешно. — Что? — спросил Цзян Чэн. — Ничего, глава клана! — Если это «ничего» заставило тебя побледнеть, как дохлая рыба, я не хочу знать, как ты выглядишь, когда случается что-то настоящее. Ученик сглотнул. — Внизу… все собираются к утреннему обсуждению. — Я умею читать расписание. — Да, глава клана. Пауза. Ученик явно хотел сказать что-то ещё. Цзян Чэн посмотрел на него. Тот побледнел сильнее. — Говори. — Ничего важного. — Я сам решу, что важно. — Просто… — ученик замялся, потом выпалил слишком быстро: — Внизу говорят о вас. Цзян Чэн некоторое время молчал. Потом поднял бровь. — Удивительно. На Совете кланов говорят о главе клана. — Не так. Ученик тут же будто пожалел, что сказал. Цзян Чэн медленно повернулся к нему полностью. — Как «не так»? — Я не слушал специально! — Очень обнадёживает. — Просто ученики Цзинь у северной галереи… они сказали… Он замолчал. Цзян Чэн почувствовал, как раздражение, ещё не успевшее стать полноценной злостью, холодно и ровно поднимается внутри. — Если я буду вытаскивать из тебя каждое слово отдельно, мы оба опоздаем. И я буду раздражён сильнее, чем сейчас. Ученик закрыл глаза на секунду. — Они сказали, что Ханьгуан-цзюнь вчера весь день смотрел на вас так, будто… будто… — Будто? — Будто любой, кто подойдёт слишком близко, нарушит правила Гусу Лань о сохранении жизни. Тишина. Где-то за окном крикнула птица. Цзян Чэн очень медленно поставил чашку на стол. — Это ученики Цзинь сказали? — Да. — Дословно? — Почти. — Что было не дословно? Ученик выглядел так, будто предпочёл бы сейчас добровольно броситься в озеро с водными гулями. — Там было ещё… про то, что глава Цзян, должно быть, обладает выдающимися дипломатическими способностями, раз даже Ханьгуан-цзюнь… — Достаточно. Ученик захлопнул рот. Цзян Чэн встал. — Кто именно говорил? — Я не знаю имён. — Найдёшь. — Глава клана? — Не для того, чтобы я их убил. Не смотри на меня так. Просто найди. — Да. Ученик поклонился и поспешно вышел. Цзян Чэн остался стоять посреди комнаты. Несколько секунд. Потом взял со стола баночку с мазью и спрятал в рукав. Не потому, что это имело значение. Просто не хотел оставлять её на виду. Иногда человек убирает вещь не потому, что стыдится, а потому что слишком хорошо понимает: если кто-нибудь спросит, ответ окажется гораздо сложнее, чем сама вещь. В коридоре было светло. Слишком светло. Башня Кои вообще любила всё выставлять на свет: золото на крышах, узоры на тканях, лица гостей, чужие ошибки. Цзян Чэн шёл по галерее, и с каждым шагом ему всё сильнее казалось, что утренний разговор с учеником не закончился за дверью, а, наоборот, вышел вместе с ним наружу. На него смотрели. Вчера Лань Ванцзи сказал это так просто, что Цзян Чэн почти решил списать всё на очередную странную ланьскую манеру сообщать неприятные вещи без подготовки. Сегодня это было труднее списывать. Два ученика Цзинь, увидев его, слишком резко поклонились. Один из младших заклинателей Оуян, до этого что-то оживлённо рассказывавший товарищу, внезапно забыл фразу. Слуга с подносом прижался к стене так старательно, будто Цзян Чэн собирался объявить войну чайным чашкам. Страх, сказал он себе. Они всегда так. Это было бы убедительнее, если бы один из старших учеников Цинхэ Не, стоявший у поворота, не проводил его взглядом слишком открыто. Не испуганно. Не осторожно. С интересом. Цзян Чэн остановился. Ученик тут же выпрямился. — Что-то нужно, глава Цзян? — Тебе? — Мне? — Раз ты смотришь так, будто ждёшь указаний. — Нет, глава Цзян. — Тогда перестань. Ученик поклонился так быстро, что едва не ударился лбом. Цзян Чэн пошёл дальше. За спиной кто-то тихо, почти беззвучно выдохнул. Он сделал вид, что не услышал. Это становилось уже не смешно. Утреннее обсуждение проходило в малом зале, но людей там оказалось почти столько же, сколько накануне в большом. Формально собирались только главы и старшие представители, но вокруг, как всегда, оказалось достаточно помощников, секретарей, учеников, посыльных и тех, кто «просто принёс свитки», чтобы любая неосторожная фраза успела к обеду обрасти крыльями. Цзян Чэн вошёл и сразу увидел Цзинь Гуанъяо. Тот стоял у низкого стола, разговаривал с Лань Сичэнем и выглядел как человек, который с утра уже успел сделать всё полезное и теперь просто позволяет миру догонять собственные последствия. Цзян Чэну это не понравилось. Лань Сичэнь заметил его первым. — Глава Цзян, — мягко сказал он. — Цзэу-цзюнь. Цзинь Гуанъяо повернулся следом. — Доброе утро, глава Цзян. — Сомневаюсь. — В том, что оно доброе? — В том, что вы этого не знали заранее. Цзинь Гуанъяо улыбнулся. — Боюсь, я не настолько всеведущ. — Очень скромное заявление для человека, который почему-то всегда оказывается там, где людям не следовало бы говорить лишнего. — Возможно, людям просто не следует говорить лишнего. — Тогда вам пришлось бы искать другое развлечение. Лань Сичэнь тихо опустил взгляд. Не улыбнулся. Почти. Цзян Чэн увидел это и неожиданно почувствовал знакомый укол раздражённого удовлетворения. Сичэнь вообще был опасен тем, что рядом с ним собственная резкость казалась не такой уж грязной. Он принимал её не как оскорбление, а как погоду: да, сегодня ветер сильный, лучше не выходить без плаща. — Вы плохо спали? — спросил Лань Сичэнь. Цзян Чэн посмотрел на него. — Это теперь официальная часть клановой повестки? — Нет. Просто вопрос. — Тогда ответ: достаточно хорошо, чтобы сегодня никого не убить случайно. Цзинь Гуанъяо мягко произнёс: — А не случайно? Цзян Чэн повернулся к нему. — Зависит от поведения окружающих. — Надеюсь, мне удастся удержать Совет в безопасных рамках. — Начните с собственных учеников. Улыбка Цзинь Гуанъяо стала чуть тоньше. Вот. Попал. — Они чем-то вас оскорбили? — Пока нет. Но, судя по тому, как быстро в Башне Кои появляются слухи, они тренируются усерднее, чем ваши заклинатели. — Слухи редко спрашивают разрешения, прежде чем появиться. — Зато часто знают, кто открыл им дверь. Пауза. Очень короткая. Слишком вежливая. Лань Сичэнь перевёл взгляд с одного на другого. Цзинь Гуанъяо склонил голову. — Я прослежу, чтобы разговоры не доставляли вам неудобств. — Разговоры мне не доставляют неудобств. — Правда? — Люди, которые думают, что могут говорить без последствий, доставляют. Цзинь Гуанъяо улыбнулся. — Тогда нам всем следует быть осторожнее. Цзян Чэн хотел ответить. Но в этот момент в зал вошёл Лань Ванцзи. И это почему-то изменило расстановку быстрее, чем любая фраза. Не потому, что он сделал что-то особенное. Он вообще, как обычно, почти ничего не сделал. Просто вошёл. Белые одежды, ровная осанка, спокойное лицо, лента Гусу Лань, меч за спиной. Ничего лишнего. Ни одного движения, которое можно было бы назвать демонстративным. И всё же несколько человек в зале сразу посмотрели не на него. На Цзян Чэна. Как будто проверяли, что изменится. Цзян Чэн почувствовал это почти физически. Тонкое смещение внимания. Непрошеное. Липкое. Неприличное. Лань Ванцзи подошёл. Не к Сичэню. Не к месту Гусу Лань. Сначала — к нему. — Глава Цзян. Цзян Чэн сжал зубы. — Ханьгуан-цзюнь. — Рука? Тишина. Не полная. Но достаточная. Цзян Чэн очень медленно посмотрел на него. — Ты решил спросить это здесь? Лань Ванцзи молчал секунду. — Да. — Почему? — Потому что ты не ответишь потом. Сзади кто-то едва слышно вдохнул. Цзян Чэн почувствовал, как у него начинает дёргаться уголок рта. Не от смеха. От желания сказать что-нибудь настолько резкое, чтобы смыть с лица Лань Ванцзи эту невозможную спокойную честность. — Рука на месте, — сказал он. — Если тебя это утешит. — Болит? — Лань Ванцзи. — Болит? Цзян Чэн несколько секунд смотрел на него. Потом сквозь зубы произнёс: — Меньше. — Хорошо. И всё. Лань Ванцзи кивнул и только после этого прошёл к месту Гусу Лань. Как будто разговор был совершенно обычным. Как будто половина зала не услышала, что Ханьгуан-цзюнь спросил главу Цзян о боли в руке тоном человека, который имел право спрашивать. Как будто Цзян Чэн не стоял теперь посреди чужих взглядов и не понимал, кому именно ему хочется свернуть шею: Лань Ванцзи, Цзинь Гуанъяо, всем присутствующим или себе — за то, что ответил. Лань Сичэнь мягко сказал: — Рад слышать, что вам лучше. Цзян Чэн повернулся к нему. — Не начинайте. — Я ещё ничего не начал. — Вот и прекрасно. Продолжайте. Цзинь Гуанъяо прикрыл улыбку чашкой. Это было почти незаметно. Почти. Цзян Чэн заметил. И сразу понял, что день будет долгим. Он оказался прав. Совет продолжился обсуждением торговых путей, безопасных стоянок для отрядов на ночных охотах, распределения расходов на восстановление застав у северных границ и старого вопроса о том, кто именно должен отвечать за обучение младших заклинателей распознаванию тёмной энергии после Суншаньского инцидента. Всё важное. Всё скучное. Всё требующее внимания. И всё почему-то постоянно сбивалось на него. Нет, никто прямо не говорил ничего лишнего. При Цзян Чэне люди вообще редко говорили лишнее, если не были Вэй Усянем или самоубийцами. Но фразы цеплялись. — Возможно, глава Цзян мог бы подтвердить… — Если Юньмэн Цзян согласится… — Ханьгуан-цзюнь, кажется, уже знаком с практикой Пристани Лотоса… — Цзэу-цзюнь, вы недавно гостили у главы Цзян, верно? — Глава Не, ваши отряды пересекались с юньмэнскими на восточной границе… Каждый раз — ничего. Каждый раз — по делу. Каждый раз — будто случайно. И каждый раз Цзян Чэн видел, как Цзинь Гуанъяо направляет разговор ровно настолько, чтобы чьё-то имя оказалось рядом с его именем. Лань Ванцзи. Вэй Усянь. Лань Сичэнь. Не Минцзюэ. Даже сам Цзинь Гуанъяо однажды вставил: — Насколько мне известно, глава Цзян не любит решений, принятых без прямого разговора. В этом я с ним согласен. Цзян Чэн посмотрел на него. Долго. Цзинь Гуанъяо улыбнулся так, будто не сделал ничего дурного. Именно это и было дурным. К середине обсуждения Вэй Усянь откровенно скучал. Скучать он умел громко, даже молча. Сначала крутил в пальцах флейту. Потом рисовал что-то на краю свитка. Потом наклонился к Лань Сичэню и что-то прошептал, за что получил мягкий, но укоряющий взгляд. Потом подался вперёд, положил подбородок на руку и начал смотреть на Цзян Чэна. Просто смотреть. Открыто. Без всякой попытки скрыться. Цзян Чэн заметил через несколько минут. — Что? — спросил он резко, когда очередной старейшина наконец закончил речь. Вэй Усянь моргнул. — Что? — Ты на меня смотришь. — А, — сказал Вэй Усянь. — Да. — Почему? — Ты красивый, когда злишься. Зал замер. Совсем ненадолго. Но замер. Цзян Чэн тоже. Не потому, что не понял. Потому что понял слишком хорошо. Потом очень медленно выдохнул. — Вэй Усянь. — Что? — тот поднял руки. — Я сказал правду. — Ты сказал её на Совете кланов. — Я говорил тихо. — Нет. — Ну… тише, чем мог. Лань Сичэнь опустил взгляд. Не Минцзюэ издал звук, подозрительно похожий на подавленный смешок. Цзинь Гуанъяо закрыл глаза на мгновение, будто благодарил Небеса за подарок, который сам даже не успел подготовить. А Лань Ванцзи… Лань Ванцзи молчал. И это молчание стало настолько холодным, что Вэй Усянь наконец повернул голову. — Лань Чжань, — сказал он почти весело, — не смотри так. Я же не соврал. — Вэй Ин. Всего два слога. Но в них было достаточно предупреждения, чтобы несколько младших учеников Гусу Лань одновременно выпрямили спины. Цзян Чэн закрыл лицо ладонью. На секунду. Только на одну. Потом убрал руку. — Главный заклинатель, — сказал он смертельно ровно, — если мы закончили обсуждать мою внешность, возможно, вернёмся к вопросу застав. Цзинь Гуанъяо улыбнулся. — Разумеется. Вэй Усянь тихо прошептал: — Но я не закончил. — Я тебя закопаю. — Ты тоже говоришь это красиво. Цзян Чэн повернул к нему голову. Вэй Усянь тут же сделал вид, что внимательно изучает свиток. Поздно. Слишком поздно. Потому что теперь уже все слышали. И если до этого слухи были тонкими, вежливыми, почти незаметными, то после фразы Вэй Усяня они обрели тело. Цзян Чэн знал это. Знал с той же холодной ясностью, с которой понимал расстановку мест за столом. К обеду половина Башни Кои будет говорить, что Старейшина Илина назвал главу Цзян красивым. К вечеру — что Ханьгуан-цзюнь едва не заморозил зал взглядом. К утру — что между ними всеми есть что-то такое, о чём приличные люди не спрашивают, но очень хотят знать. Цзян Чэн сжал пальцы на краю стола. Рука почти не болела. Жаль. Боль хотя бы была понятной. Обеденный перерыв он попытался провести один. Попытка была разумной. Поэтому, разумеется, провалилась. Сначала его перехватил Лань Сичэнь. Не у главного зала и не у столов, где уже собирались главы, а в боковой галерее, ведущей к саду. Цзян Чэн почти оценил такт. Если бы не понимал, что тактичные люди часто опаснее грубых именно тем, что не дают повода ударить первым. — Глава Цзян, — сказал Сичэнь. — Если вы тоже хотите сказать, что я красиво злюсь, выберите менее людное место, чтобы умереть. Лань Сичэнь на секунду замолчал. Потом улыбнулся. Тепло. Совсем немного. — Я хотел спросить, не хотите ли вы пройтись по саду. Там тише. Цзян Чэн прищурился. — Тише, чем где? — Чем везде сегодня. Вот именно поэтому Цзян Чэн не любил Лань Сичэня. С ним невозможно было удобно злиться. — У вас у всех сегодня приступ заботы? — Возможно, он был давно. Просто сегодня стал заметнее. Цзян Чэн посмотрел на него. — Вы тоже начинаете. — Нет. — Начинаете. — Тогда я постараюсь быть осторожнее. — Лучше перестаньте совсем. Лань Сичэнь не ответил сразу. Они вышли в сад. Сад Башни Кои был слишком красивым. Цзян Чэн это не любил. Не красоту саму по себе. Красота Пристани Лотоса была живой: вода, запах тины и цветов, влажные доски, солнечный свет на листьях, шум учеников, которые бегали там, где не положено. Ланьлинская красота была другой — выверенной, отполированной, поставленной на видное место так аккуратно, что сразу возникало подозрение: за каждым кустом кто-то рассчитывал, с какого угла он произведёт большее впечатление. Но после утреннего зала даже это было лучше. Они шли некоторое время молча. Лань Сичэнь не пытался сразу говорить. И это было почти приятно. — Вы устали, — сказал он наконец. Цзян Чэн фыркнул. — Вы все сговорились? — Нет. — Странно. Очень похоже. — Возможно, вы просто выглядите уставшим. — А возможно, окружающим стоит перестать так внимательно меня рассматривать. Лань Сичэнь остановился у пруда. На воде лежали редкие листья. Не лотосы — что-то декоративное, ланьлинское, слишком аккуратное. Рыбы под поверхностью скользили медленно, золотыми тенями. — Это трудно, — сказал он. Цзян Чэн повернул голову. — Что именно? — Перестать. Ответ был мягким. Почти спокойным. И именно поэтому Цзян Чэн не сразу нашёлся. — Цзэу-цзюнь. — Прошу прощения, если сказал лишнее. — Если вы уже понимаете, что сказали лишнее, зачем продолжаете? Лань Сичэнь посмотрел на него. Без улыбки теперь. — Потому что иногда молчание становится нечестным. Цзян Чэн почувствовал, как что-то неприятно сжалось внутри. Он не любил такие разговоры. Слишком ровные. Слишком спокойные. Слишком похожие на дверь, которую открывают не силой, а терпением. — Вы хотите поговорить о слухах? — Нет. — Тогда о чём? Лань Сичэнь некоторое время смотрел на воду. — О том, что вам не обязательно считать каждый взгляд попыткой что-то у вас отнять. Цзян Чэн усмехнулся. Коротко. — Вы правда выросли в Гусу? Потому что это звучит как роскошь человека, у которого никогда ничего не отнимали руками. Лань Сичэнь не обиделся. Это тоже раздражало. — Возможно, — сказал он тихо. — Не надо делать вид, что вы не понимаете. Я глава клана. Если на меня смотрят, значит, либо хотят оценить слабость, либо выгоду, либо способ подойти ближе к Юньмэн Цзян. — Не всегда. — Всегда достаточно часто, чтобы не проверять каждый раз. Лань Сичэнь посмотрел на него чуть внимательнее. Не жалостливо. Хуже. С пониманием. — А если кто-то смотрит не на главу клана? — Тогда он идиот. — Почему? — Потому что глава клана — это не одежда, которую я снимаю перед сном. Сказал — и сам услышал, насколько резко вышло. Лань Сичэнь тоже услышал. Но не отступил. — Я знаю. — Тогда вопрос закрыт. — Нет. Просто он сложнее. Цзян Чэн отвернулся к пруду. Ему вдруг захотелось вернуться в зал, где всё хотя бы было понятно: кто сидит выше, кто ниже, кто пытается украсть влияние, кто боится говорить прямо. Здесь, рядом с водой и мягким голосом Лань Сичэня, становилось слишком много вещей без названия. — Вы очень не вовремя решили быть откровенным, — сказал он. — Я не тороплю вас с ответом. — А я не собирался отвечать. — Тогда не отвечайте. Вот за это его тоже хотелось ударить. Не сильно. Скорее, чтобы перестал быть таким удобным для чужой слабости. Они стояли молча ещё несколько секунд. Потом Лань Сичэнь сказал: — Ванцзи действительно ревнует. Цзян Чэн резко повернулся. — Что? — Я подумал, вы, возможно, сочли вчерашние слова случайностью. — Я вообще не просил вас комментировать слова вашего брата. — Знаю. — Тогда зачем? Лань Сичэнь улыбнулся — чуть грустно. — Потому что он редко говорит так прямо. И если сказал, значит, для него это важно. Цзян Чэн почувствовал, как злость на секунду застряла где-то в горле, не успев стать словами. Лань Ванцзи ревновал. Да, он сам сказал. Это было глупо отрицать. Но услышать то же самое от Лань Сичэня оказалось почему-то хуже. Как будто чужое подтверждение делало вчерашний коридор не странной минутой, которую можно потом спрятать в памяти, а настоящим событием. — Он сам может говорить, если захочет, — сказал Цзян Чэн. — Может. — И вы не обязаны быть его переводчиком. — Не обязан. — Но всё равно делаете. Лань Сичэнь посмотрел на него. — Не только для него. Пауза. Слишком длинная. Слишком тихая. Цзян Чэн понял не сразу. Потом понял — и сразу разозлился. — Нет, — сказал он. Лань Сичэнь не спросил, на что именно. Только мягко кивнул. — Хорошо. — Вот именно. Хорошо. — Вернёмся? — Вернёмся. Он пошёл первым. Почти сбежал. Не потому, что испугался. Разумеется, нет. Просто в саду внезапно стало слишком тесно. На обратном пути к залу они столкнулись с Не Минцзюэ. Столкнулись — не совсем верное слово. Люди вроде Не Минцзюэ не сталкиваются. Они оказываются на пути, и окружающий мир сам решает, кому разумнее отступить. Цзян Чэн не отступил. Не Минцзюэ тоже. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Лань Сичэнь остановился рядом, и в этом молчаливом треугольнике вдруг стало слишком много смысла для обычной встречи в коридоре. — Глава Цзян, — сказал Не Минцзюэ. — Глава Не. — Обедаете? Цзян Чэн моргнул. — Что? — Обедаете? — повторил Не Минцзюэ, как будто вопрос был совершенно естественным. — Это допрос? — Нет. — Тогда почему звучит так, будто если я отвечу неправильно, вы потащите меня к столу за шкирку? Не Минцзюэ нахмурился. — Потому что вы выглядите так, будто забыли поесть. Цзян Чэн медленно посмотрел на Лань Сичэня. — Это семейная болезнь у великих кланов? Следить за тем, ел ли я? Лань Сичэнь очень старательно не улыбнулся. Не Минцзюэ сказал прямо: — У голодных людей решения хуже. — Мои решения прекрасны в любом состоянии. — Спорно. — Хотите проверить? В глазах Не Минцзюэ мелькнуло что-то почти довольное. — Не здесь. Пауза. Лань Сичэнь закрыл глаза. На одно мгновение. Как человек, который заранее понял, что именно сейчас услышали те, кто не должен был слышать. Цзян Чэн тоже понял. Медленно. — Глава Не, — сказал он очень ровно, — иногда ваши фразы звучат так, будто вы нарочно помогаете Цзинь Гуанъяо. Не Минцзюэ нахмурился сильнее. — В чём? — В создании поводов для слухов. — Я не создаю слухи. — Знаю. Вы создаёте проблемы напрямую. На этот раз Не Минцзюэ действительно усмехнулся. Негромко. Тяжело. И почему-то от этого несколько учеников Цинхэ, стоявших в дальнем конце коридора, посмотрели на Цзян Чэна почти с восхищением. Не на своего главу. На него. Цзян Чэн заметил. — Что теперь? Ученики тут же отвернулись. Не Минцзюэ проследил за его взглядом и сказал: — Они уважают силу. — Я не спрашивал. — Но хотел понять. Цзян Чэн посмотрел на него. Вот ещё один. Прямой до невозможности. Не как Лань Ванцзи, который мог одним словом оставить в воздухе половину недосказанного. Не как Лань Сичэнь, который открывал дверь мягко и ждал, пока ты сам решишь, пройти ли. Не как Вэй Усянь, который врывался без стука и потом удивлялся обломкам. Не как Цзинь Гуанъяо, который заранее знал, где у двери петли. Не Минцзюэ просто говорил. И в этом тоже было что-то опасное. Потому что рядом с ним было трудно убедить себя, что все всё неправильно поняли. — Вы тоже сегодня странный, — сказал Цзян Чэн. — Нет. — Прекрасно. Значит, это ваше обычное состояние. — Я говорю то, что вижу. — Тогда смотрите в другую сторону. — Не могу. Лань Сичэнь тихо вдохнул. Цзян Чэн застыл. Не Минцзюэ, кажется, только через секунду понял, как прозвучало. И не отвёл взгляд. Вот же невыносимый человек. — Я имел в виду, — сказал он, — что происходящее вокруг вас мешает Совету. — Конечно. — Вы не замечаете. — Сегодня мне уже говорили. — Значит, начните. Цзян Чэн прищурился. — Приказывать будете своим ученикам. — Они хотя бы слушают. — Вам повезло. Не Минцзюэ посмотрел на него. И снова в этом взгляде было что-то слишком тяжёлое, чтобы назвать его простой оценкой. — Нет, — сказал он. — Им повезло. Цзян Чэн не сразу понял. А когда понял, стало поздно отвечать легко. Потому что фраза была не комплиментом в ланьлинском смысле — гладким, бесполезным, похожим на золочёную пустую чашу. Это было признание. Грубое. Прямое. От человека, который не разбрасывался словами. Тебе повезло, что у тебя такие ученики. Нет. Им повезло, что у них ты. Цзян Чэн отвернулся первым. — Вы всё-таки очень странный. — Мгм, — неожиданно сказал Лань Сичэнь. Цзян Чэн резко посмотрел на него. Лань Сичэнь улыбнулся. — Прошу прощения. — Нет, не просите. Уже поздно. Не Минцзюэ хмыкнул. И это, конечно, стало именно тем моментом, когда из-за поворота появился Вэй Усянь. — О, — сказал он, остановившись. — А я смотрю, веселье без меня. — Уходи, — сказал Цзян Чэн. — Сразу нет. Теперь точно останусь. Вэй Усянь перевёл взгляд с Лань Сичэня на Не Минцзюэ, потом на Цзян Чэна. Улыбка стала шире. — Вы что, все по очереди его окружаете? — Вэй Усянь, — предупредил Цзян Чэн. — Что? Я просто спросил. Вдруг у вас расписание. Тогда мне надо записаться, пока Ханьгуан-цзюнь не занял все свободные часы. Тишина. Слишком выразительная. Цзян Чэн медленно закрыл глаза. — Я сейчас правда кого-нибудь убью. — Поешь сначала, — сказал Не Минцзюэ. Вэй Усянь расхохотался. Лань Сичэнь отвернулся. Цзян Чэн понял, что день невозможно спасти. Совсем. К вечеру слухи уже не нужно было подслушивать. Они жили сами. В проходах. У чайных столов. В саду. За ширмами. Среди учеников, которые думали, что говорят тихо, и среди старших, которые знали, что говорят достаточно громко, чтобы быть услышанными нужными людьми. — Старейшина Илина назвал его красивым прямо на Совете. — Не «красивым», а «красивым, когда злится». — Это хуже. — Лучше. — Ханьгуан-цзюнь не отреагировал? — Ещё как отреагировал. — Он же ничего не сказал. — Вот именно. — А глава Не? — Говорят, он пригласил главу Цзян обедать. — Это не приглашение, если звучит как приказ. — Возможно, главе Цзян такое подходит. — Тише! — Почему? — Он идёт. И каждый раз, когда Цзян Чэн действительно появлялся, разговоры обрывались так резко, что становилось очевидно: говорили именно о нём. К третьему такому разу у него начало болеть между лопатками. К пятому он уже почти хотел найти Цзинь Гуанъяо и потребовать объяснений. К седьмому понял, что требовать объяснений у Цзинь Гуанъяо — всё равно что просить паука объяснить, почему в углу паутина. Потому что может. И потому что кто-то обязательно попадётся. Вечернее собрание обещало быть формальным и коротким. Разумеется, это была ложь. Цзинь Гуанъяо устроил его в открытом павильоне у воды, объяснив это желанием «смягчить тяжесть дневных обсуждений». На деле же павильон был освещён слишком красиво, столы расставлены слишком удобно, а места распределены таким образом, что Цзян Чэн оказался почти в центре. Слева — Лань Ванцзи. Чуть дальше — Вэй Усянь. Напротив — Лань Сичэнь. Справа по диагонали — Не Минцзюэ. Сам Цзинь Гуанъяо сидел так, чтобы видеть всех. Конечно. Цзян Чэн посмотрел на рассадку. Потом на Цзинь Гуанъяо. Тот улыбнулся. — Прошу, глава Цзян. — Вы не устали? — От чего? — От самого себя. Вэй Усянь подавился вином. Не Минцзюэ одобрительно хмыкнул. Лань Сичэнь опустил глаза. Лань Ванцзи, кажется, даже не удивился. Цзинь Гуанъяо мягко ответил: — Иногда. Но долг не позволяет отдыхать. — Ваш долг сегодня подозрительно похож на развлечение. — Только если считать наблюдение развлечением. — В вашем случае — да. — Тогда вы меня переоцениваете. — Нет. Просто не недооцениваю. Цзинь Гуанъяо посмотрел на него. И на секунду в его улыбке появилось что-то настоящее. Интерес. Не политический. Не совсем. Цзян Чэну это не понравилось сильнее, чем вся рассадка. Он сел. Лань Ванцзи сел рядом. Слишком спокойно. Вэй Усянь напротив через один столик подпер подбородок рукой. — Цзян Чэн, поменяешься местами? — Нет. — Ты даже не спросил, зачем. — Я учусь. — А вдруг я хочу сидеть рядом с тобой? — Тогда тем более нет. — Жестоко. — Поздно заметил. Лань Ванцзи молча взял чайник и налил Цзян Чэну чай. Вэй Усянь посмотрел на это. Потом на свою пустую чашку. — Лань Чжань. Лань Ванцзи не ответил. — Лань Чжань, мне тоже можно. — У тебя вино. — Чай тоже полезен. — Налей себе. Вэй Усянь приложил руку к груди. — Вот так? На глазах у всех? Цзян Чэн взял чашку. — Если ты сейчас устроишь трагедию из-за чайника, я вылью его тебе на голову. — Забота, — радостно сказал Вэй Усянь. — В грубой форме, но я принимаю. — Не принимай. — Поздно. Цзян Чэн сделал глоток. Чай был хороший. Не ланьлинский. Он замер на секунду. Слишком короткую, чтобы кто-то заметил. Лань Ванцзи заметил. Разумеется. — Подходит? — спросил он тихо. Цзян Чэн посмотрел на чашку. — Ты принёс его? — Да. — Зачем? — Ланьлинский тебе не нравится. Вот и всё. Никакой поэзии. Никакого признания. Никакой попытки выглядеть заботливым перед другими. Просто человек принёс чай, потому что знал. И всё было бы терпимо, если бы Вэй Усянь не смотрел на них в этот момент так, будто впервые понял нечто неприятное. Не то, что Лань Ванцзи заботится о Цзян Чэне. Это знали все. А то, насколько давно. И насколько тихо. — Ханьгуан-цзюнь, — мягко сказал Цзинь Гуанъяо с другого конца стола, — ваша предусмотрительность, как всегда, достойна восхищения. Лань Ванцзи даже не посмотрел на него. — Нет. Цзинь Гуанъяо улыбнулся. — Нет? — Это не для восхищения. Пауза. На этот раз её почувствовали все. Цзян Чэн медленно поставил чашку. — Лань Ванцзи. Тот повернул к нему голову. — Мгм. — Иногда лучше молчать. — Знаю. — Почему не молчишь? — Не хочу. Вот теперь замолчал даже Вэй Усянь. Цзян Чэн смотрел на Лань Ванцзи и впервые за весь день подумал, что, возможно, слухи были не самым опасным, что могло с ними случиться. Гораздо опаснее было то, что Лань Ванцзи, кажется, решил перестать прятать очевидное. Не объявлять. Не требовать. Не доказывать. Просто больше не делать вид, что его забота случайна. Цзян Чэн не знал, что с этим делать. Поэтому сделал то, что умел. — Если ты продолжишь в том же духе, — сказал он сухо, — я пересажу тебя к Гусу Лань. Лань Ванцзи посмотрел на него спокойно. — Я уже сижу у Гусу Лань. Цзян Чэн открыл рот. Закрыл. Потому что формально тот был прав. Потому что фактически — нет. И потому что это, кажется, поняли все за столом. Не Минцзюэ первым нарушил тишину: — Хорошо сказано. Цзян Чэн медленно повернул голову. — Вам обязательно участвовать? — Да. — Почему? — Потому что иначе они будут говорить намёками весь вечер. — «Они»? Не Минцзюэ бросил взгляд на Цзинь Гуанъяо. Потом на Вэй Усяня. Потом на Лань Ванцзи. — Все. Вэй Усянь возмутился: — Я говорю прямо! — Это хуже, — сказал Цзян Чэн. — Несправедливо. — Зато точно. Лань Сичэнь наконец мягко вмешался: — Возможно, сегодня всем стоит говорить чуть меньше. Цзинь Гуанъяо улыбнулся. — Цзэу-цзюнь, вы предлагаете невозможное. — Нет, — сказал Лань Сичэнь. — Не всем. И посмотрел не на Вэй Усяня. На Цзинь Гуанъяо. На секунду вечер стал другим. Менее тёплым. Менее смешным. Ближе к тому, чем он был на самом деле: комнате, полной людей, каждый из которых видел слишком много и выбирал, что с этим делать. Цзинь Гуанъяо кивнул. — Разумеется. Но его взгляд снова скользнул к Цзян Чэну. К чашке в его руке. К Лань Ванцзи рядом. К Вэй Усяню, который всё ещё смотрел слишком открыто. К Не Минцзюэ, который раздражённо сжал пальцы на кубке. К Сичэню, мягкому и уже не такому безобидному, каким казался посторонним. Цзян Чэн вдруг понял, что устал не от внимания. Не совсем. Он устал от того, что каждый из них, кажется, видел разные его версии. Вэй Усянь — того, кто злится и живёт так ярко, что хочется смеяться рядом, даже если больно. Лань Сичэнь — того, кто устал держать спину ровно и всё равно держит. Не Минцзюэ — того, чья сила не требует украшений. Цзинь Гуанъяо — того, вокруг кого можно проверить прочность чужих желаний. Лань Ванцзи… Цзян Чэн не стал додумывать. Не здесь. Не при всех. Не после чая, который тот привёз из Гусу просто потому, что ланьлинский ему не нравится. Поздно вечером, когда собрание наконец закончилось, Цзян Чэн вышел из павильона первым. Ему хотелось воздуха. Настоящего. Не наполненного чужими фразами. Он дошёл до края галереи, где начинались ступени к нижнему саду, и остановился. Внизу темнела вода. На пруду дрожали отражения фонарей. Башня Кои ночью выглядела почти красивее, чем днём, потому что темнота скрывала излишества и оставляла только свет. Цзян Чэн опустил взгляд на правую руку. Баночка с мазью всё ещё лежала в рукаве. Он мог выбросить её. Не стал. — Ты опять ушёл один. Он не обернулся. — Если ты начнёшь следить за каждым моим шагом, я привяжу к тебе колокольчик. Лань Ванцзи подошёл ближе. — Ты устал. — Сегодня это уже говорили все. Встань в очередь. — Мгм. — Не соглашайся. — Хорошо. Несколько секунд они стояли рядом и смотрели вниз на воду. Тишина была странно спокойной. После всего дня — почти невозможной. Цзян Чэн не знал, почему именно с Лань Ванцзи тишина не требовала от него всё время защищаться. Иногда требовала, конечно. Иногда раздражала до зубовного скрежета. Иногда казалась стеной. Но чаще всё-таки была местом. Не безопасным полностью. Но знакомым. — Ты специально? — спросил он наконец. — Что? — Чай. Вопрос про руку. Всё это. Лань Ванцзи ответил не сразу. — Нет. Цзян Чэн усмехнулся. — Очень убедительно. — Я не хочу скрывать. Сердце почему-то ударило сильнее. Один раз. Неправильно. Цзян Чэн медленно повернул голову. — Что именно? Лань Ванцзи посмотрел на него. Спокойно. Слишком спокойно для человека, который стоял ночью в чужой резиденции рядом с главой другого клана, пока вся Башня Кои перемалывала их имена в слухи. — Что мне не всё равно. Вот и всё. Опять. Простая фраза. Почти ничего. И почему-то Цзян Чэну стало труднее дышать. — Ты выбрал отличный момент. — Нет. — Нет? — Момент плохой. — Тогда зачем? — Потому что остальные уже видят. Цзян Чэн посмотрел на него долго. Потом тихо сказал: — А я? Лань Ванцзи не ответил сразу. И в этой паузе было больше бережности, чем в любом быстром ответе. — Ты тоже начнёшь, — сказал он. Цзян Чэн отвернулся. — Самоуверенно. — Да. — Это не комплимент. — Знаю. Снизу поднялся ветер. Тронул рукава, волосы у висков, край ленты Лань Ванцзи. Вдалеке кто-то засмеялся, но звук быстро растворился в ночи. Цзян Чэн стоял рядом с ним и думал, что день был невозможным. Смешным. Раздражающим. Опасным. Слишком полным чужих взглядов, фраз, недоговорённостей, прямоты Не Минцзюэ, мягкости Лань Сичэня, улыбки Цзинь Гуанъяо, невыносимого Вэй Усяня и спокойного «да» Лань Ванцзи. Ты ревнуешь? Да. Я не хочу скрывать. Что мне не всё равно. Цзян Чэн закрыл глаза на секунду. Он привык, что его боятся. Привык, что его уважают. Привык, что его считают тяжёлым, неудобным, резким, слишком злым, слишком прямым, слишком упрямым, слишком похожим на человека, которого легче обойти, чем понять. К этому всему у него были ответы. На это всё у него был голос, Цзыдянь, клан, репутация и привычка держать спину ровно, даже когда внутри всё горит. Но если они правда смотрели не поэтому… Если Лань Ванцзи был прав. Если они видели. Цзян Чэн открыл глаза. — Завтра, — сказал он, — я уеду сразу после окончания Совета. Лань Ванцзи повернул голову. — В Юньмэн? — Нет. В ближайшее болото, где никто не говорит о чувствах, взглядах и моей руке. — Я поеду с тобой. Цзян Чэн посмотрел на него. Лань Ванцзи смотрел в ответ совершенно серьёзно. И на этот раз Цзян Чэн всё-таки рассмеялся. Коротко. Устало. Почти против воли. — Ты невозможен. — Мгм. — Это тоже не комплимент. — Знаю. За углом галереи кто-то очень осторожно отступил. Они оба услышали. Цзян Чэн медленно повернулся. — Вэй Усянь, — сказал он в темноту, — если ты сейчас там стоишь, я действительно сброшу тебя в пруд. Пауза. Потом из-за колонны показалась голова Вэй Усяня. — А если я скажу, что просто проходил? — Скажи. Умрёшь лжецом. Вэй Усянь вышел полностью, подняв руки. — Я не подслушивал. — Конечно. — Я просто хотел убедиться, что Ханьгуан-цзюнь не увёл тебя в темноту для тайных ланьских ритуалов. Лань Ванцзи посмотрел на него. Вэй Усянь улыбнулся шире. — Ладно, ладно. Уже ухожу. Но не ушёл сразу. Посмотрел на Цзян Чэна. Не насмешливо. Не открыто, как утром. Сложнее. — Ты правда не видишь, — сказал он тихо. Цзян Чэн устал настолько, что даже не нашёлся сразу. — Что? Вэй Усянь покачал головой. — Ничего. Завтра увидишь. — Если это угроза… — Нет. Он улыбнулся. На этот раз почти грустно. — Это предупреждение. И ушёл. Цзян Чэн проводил его взглядом. Потом повернулся к Лань Ванцзи. — Что он опять задумал? — Не знаю. — Врёшь? — Нет. — Плохо. — Почему? — Потому что если даже ты не знаешь, завтра будет катастрофа. Лань Ванцзи помолчал. — Я буду рядом. Цзян Чэн закатил глаза. — Вот именно. Поэтому катастрофа будет ещё хуже. Он пошёл обратно к покоям. Лань Ванцзи пошёл следом. И если на этот раз Цзян Чэн не сказал ему отстать, то только потому, что был слишком уставшим. Разумеется. Только поэтому. В ту ночь слухи в Башне Кои не стихли. Они просто стали тише. А тихие слухи, как знал любой глава клана, всегда опаснее громких. Потому что громкие хотят, чтобы их услышали. Тихие — чтобы в них поверили.