Sinner in the cassock

      В конце августа сумерки сгущались по-осеннему, и воздух был намного холоднее и прозрачнее, хотя днём солнце по-прежнему хорошенько припекало непокрытую шляпкой голову. В последних лучах алого заката здание церкви на окраине городка острыми шпилями словно протыкало небо и опрокидывало на землю ночную мглу. Стоя у высоких, из дубового массива дверей, девушка, прикрыв глаза, перекрестилась и накинула на голову прозрачную вуаль. Еле шевеля губами, она прошептала не молитву, а побуждающие к действию подбадривающие слова. Шумно выдохнув, она отворила дверь. Уверенно шагнув за порог и пройдя немного вперёд, юная Шарлотта Морнингстар почувствовала, как её обволокла знакомая атмосфера, пронизанная ароматами ладана и мирра, свечного воска и запаха деревянной мебели в церкви. Остановившись у чаши с водой для кропления, девушка уловила тонкую благоухающую ноту лаванды. Осторожно смочив кончики пальцев святой водой, она снова перекрестилась, устремив взор больших карих глаз на красочную статую Девы Марии.       Свет от горящих свечей, что были расставлены по периметру церкви, в основном у икон и распятие, наполнял просторную залу с высоченным потолком. Шарлотта по обыкновению внимательно осмотрелась кругом в поисках прихожан, но она была единственной душой, что посетила божью обитель в этот час. По спине пробежал зябкий холодок от осознания полного уединения, и трясущиеся от волнения пальцы сжались в кулаки. Девушка прошла к генуфлекторию и, приподняв подол длинного платья, преклонила колени перед образом Марии. Опустив локти на деревянную столешницу, она сцепила в замочек пальцы рук, сжимая между ними чётки с крестиком. Вот уже на протяжении нескольких лет, начиная с конфирмации в шестнадцатилетие, Шарлотта посещала воскресные мессы с родителями и приходила на исповедь каждую неделю по настоянию пастора. Глубоко вдохнув, она прикрыла глаза и попыталась сосредоточиться хоть на какой-нибудь молитве, но вместо святых строк из молитвенника перед мысленным взором каждый раз возникал он.       Пастор Аластор сменил почившего священника прихода и мгновенно заворожил своим ораторским умением просвещать прихожан и вести их сквозь тьму к свету. Несмотря на его молодость и привлекательную внешность, миряне с теплом и радушием приняли пастора в свои души, частную жизнь и дома. Он в свою очередь охотно этим пользовался. Принимал с почтительной широкой улыбкой приглашения на праздники и обыденные ужины да обеды. Прихожане были щедры не только своими грешными деяниями с мирскими сплетнями, но и кошельками.       Высокий, стройный, со смуглой кожей цвета молочного шоколада и глазами медового оттенка. Волнистая копна каштановых волос и очки на переносице. Чёрный кларик с белоснежной колораткой, брюки прямого кроя подчёркивали статную фигуру мужчины, а с его широких плеч свисала жемчужного цвета стола, украшенная золотой вышивкой крестов. При первом взгляде на этого человека с модельной внешностью было непонятно, что послужило его выбору такого места, как церковь, и сана священника. Но зато было сразу заметно, как искренне он наслаждался своим делом и положением в обществе. Каждая его проповедь, каждая месса была воспринята прихожанами как откровение. Он умело преподносил слово Божье и отлично знал, что хотели услышать сидящие на лавках люди. Озаряемый солнечным светом, что лучами проникал сквозь высокие арки окон, стоявший за резной кафедрой пастор выглядел так, будто сам Господь Бог благословил его в данный момент, и не было ни тени сомнения в его святости.       После вступления в приход первым и значимым обрядом Аластора стала конфирмация всех прихожан, достигших шестнадцатилетия. Среди них была Шарлотта Морнингстар из глубоко уважаемой и состоятельной семьи городка. Увиденная белоснежная юная девушка с пшеничными локонами и большими карими глазами, такими невинным, как у лесной лани, сразу стала его избранной католичкой. Он взял её причастие к святой церкви под личное покровительственное крыло. Едва заметное продолжительное прикосновение к нежной коже девушки во время таинства конфирмации свело с ума не только разум пастора, но и его чресла. Её нетронутость так манила, что он кусал губы в кровь, замаливая грязные помыслы в пасторате.       Во время одной из исповедей, слушая её сладкоречивый голос сквозь всхлипы и слёзы, Аластор принял решение соразмерно наказать прихожанку за непослушание своему отцу. Вместо обыденного отпущения грехов и чтения молитв, он пригласил Шарлотту в свой маленький кабинет в церкви и, едва защёлкнув дверь на щеколду, выудил из шкафа с одеяниями священнослужителя розгу. Застывший испуг в оленьих глазах девушки был бесценен и лишь сильнее подначил пастора к осуществлению задуманного наказания.       — Непослушание родителям своим — это тяжкий грех, Шарлотта, — строго промолвил Аластор, пристально рассматривая розгу, а после перевёл заинтересованный взгляд на девушку. Словно указку, он направил на девушку розгу, упиваясь своей властью над ней. — Подойди ближе к столу, повернись ко мне спиной и нагнись над столом, положив руки на другой его край, — отчётливо проговорил каждое слово пастор, желая беспрекословного и мгновенного повиновения. И всё же девушка замешкалась, не веря происходящему. Мужчина наклонил голову набок и нахмурился, выказывая своё недовольство. — Ты нарушила пятую заповедь, которая гласит «Почитай отца твоего и мать твою», — грозно уточнил он и взмахнул розгой, рассекая воздух, после чего хлёстко вложил её в ладонь, делая шаг к Шарлотте. Та от пронзительного свиста розги резко повернулась и, вздрагивая плечами, судорожно выполнила указание пастора. Уткнувшись лицом в деревянную столешницу, она продолжала всхлипывать, но уже от страха перед болью. — За этот смертный грех следует телесное наказание и только после… — Аластор с довольной ухмылкой, едва касаясь, прошёлся пальцами по пояснице девушки и вскоре ухватился за подол её длинной юбки, который задрал до спины. Стройные ноги прихожанки заметно дрожали, и вскоре послышался жалобный стыдливый скулёж. Перед взором священнослужителя открылся притягательный вид розовых трусиков на упругих ягодицах. Аластор прикусил губу и едва сумел подавить в себе сладострастный стон. Горячие кончики его пальцев коснулись бледной нежной кожи её бедра и неистово стянули нижнее бельё вниз, обнажая Шарлотту. Её попка вся сжалась, напряглась и от этого стала ещё аппетитнее. — только после будет очищение… — дрожащим от вожделения полушёпотом произнёс он и тут же замахнулся розгой, хлёстко разукрасив пунцовыми пятнами белоснежную упругую кожу девушки.       Шарлотта громко вскрикнула и после захныкала, как малое дитя. Всхлипывая, она повернула голову, смотря на своего линчевателя с застывшими слезами в больших глазах. Молчаливо прося пощады, она тут же получила второй жгучий удар и стиснула зубы. Её пальцы мёртвой хваткой вцепились в край столешницы, а дыхание из-за рыданий вовсе стало прерывистым. Шарлотта уткнулась лбом в стол и зажмурилась, надеясь на скорое завершение экзекуции.       — Нужно терпеть, дитя моё. Спаситель терпел за нас, грешников, на кресте, а ты… — захлёбываясь слюной от предвкушения чужой, но столь желанной плоти, прошипел Аластор, награждая ягодицы прихожанки ещё одним ударом. После он облизнулся и стёр выступивший на лбу пот рукавом рубашки, тщательно рассматривая пурпурные узоры на попке Шарлотты. — А ты не почитаешь отца своего и мать свою. Впредь будет тебе уроком! — грозно выплеснул он с новым ударом розгой. Стоны девушки дурманили рассудок, аппетитный притягательный вид обнажённых ягодиц и стройных ножек заставили мужское первобытное естество пастора напрячься до пределов. Ширинку на брюках изрядно распирало, и вот-вот она готова была разойтись по швам.       Аластор выронил розгу из трясущихся пальцев, а после упал на колени перед пылающей от ударов попкой Шарлотты. Охваченный наваждением, он, едва касаясь, провёл кончиками пальцев по горящей плоти, ощущая её вздрагивание, а после аккуратно прильнул губами к её коже. Чем дольше он целовал и проводил языком по ней, тем более уверенными и требовательными становились его пальцы, что изучали упругую часть тела католички. Едва притронувшись к самому сокровенному месту её влажного лона, пастор ощутил, как всё поплыло перед глазами. Прикусив нижнюю губу, он утробно застонал и приложил мокрые пальцы к своим губам, вдыхая аромат девственницы.       Шарлотту сковал ледяной ужас и перехватило дыхание, когда она почувствовала жаркое дыхание пастора на своей коже, а после, когда его пальцы бесстыдно скользили по её изгибам, особенно касаясь самого сокровенного места, она молниеносно сомкнула бёдра. Решив, что грех полностью искуплен телесной болью, Морнингстар осторожно оторвала руки от стола, желая вернуть подол платья на прежнее место, но в этот момент её запястья резко обхватили длинные пальцы мужчины и настоятельно вернули ладони на прежнее место — на край стола. Сам он примкнул пахом к её попке и стал неторопливо тереться своим возбуждением. Шарлотта громко ахнула, широко распахнув глаза в немом ужасе и вся задёргалась, надеясь освободиться.       — Ты была лишь наказана за свой смертный грех, а сейчас… — томно протянул Аластор, рассматривая покрасневшие ягодицы девушки и то, как его набухший в брюках член скользил по ним. Он еле сдерживал себя, растягивая мучительное наслаждение. Кусая губы в кровь, он представлял, как это будет упоительно: проникнуть в неё, ощутить внутренний жар её тела и скользить там до исступления. — А сейчас я очищу тебя от этого греха, что ты посеяла в себе. Я освящу тебя собой, и ты вновь обретёшь невинность перед Господом нашим Богом… — проговаривая эти слова с шипением, он судорожно расстегнул брюки и освободил твёрдый, истекающий смазкой член из плена нижнего белья.       Благо позволяло его преимущество в росте перед девушкой, Аластор навис над ней, обхватив обе её кисти пальцами и прижимая к столу. Склонив лицо к её макушке, он опалил горячим дыханием её и так красное от стыда ухо, а второй рукой успокаивающе провёл несколько раз по её бедру. Вскоре он носками туфель раздвинул её ноги, отодвинув одну ступню от другой пошире, и уткнулся членом во влажное лоно.       Не до конца понимая, что происходило, Шарлотта вздрогнула и тихо взмолилась, прося пастора остановиться и выпустить её. Но Аластор буквально утонул в похотливом вожделении и уже не был способен отдавать отчёт своим действиям. Его дыхание стало глубоким и прерывистым, пальцы свободной руки нырнули между бёдер прихожанки и с любопытством обхватили нежные мокрые лепестки её промежности, мягко разминая и приводя в возбуждённое состояние. Затем, не в силах уже сдерживать себя, он предварительно переместил ладонь с запястий Шарлотты на её рот и крепко сжал, не желая привлекать ненужное внимание кого-либо криками девушки.       Задержав дыхание, Аластор пальцами свободной руки провёл членом по девственной промежности пару раз взад и вперёд, а после уткнулся головкой в то место, где должен быть вход. Пара скромных нерешительных толчков, несколько истошных криков в мужскую ладонь от невыносимой боли, и вскоре пастор с трудом, но всё же проник во влажное от смазки и крови лоно католички. Он застонал от наслаждения, медленно продвигаясь внутри, и мокрым лбом уткнулся в позвоночник девушки. Он привыкал к ней и давал возможность Шарлотте свыкнутся с ним внутри. Она жалобно всхлипывала и дрожала от боли. Её хрупкие плечи то и дело вздрагивали, но на сопротивление сил у неё уже не было совсем.       После нескольких секунд передышки, бёдра пастора активно начали движение, скользя внутри членом и потираясь о стенки. С каждым толчком крики девушки становились тише, и тело её, будучи сверхнапряжённым, вскоре размякло и стало более податливым. Её большие глаза застил туман, а нестерпимая боль, что была при порке и при первоначальном проникновение, вскоре притупилась и уже не тревожила её. Лишь странное нарастающее напряжение, что тугим узлом скручивалось внизу живота, заняло её мысли. Это ни с чем не сравнимое ощущение вызывало удушье, головокружение и тошноту. Аластор уже не держал кляпом свою ладонь у её рта и не стискивал кисти рук. Морнингстар сама вцепилась вновь в край стола, держась за него как тонущий за край шлюпки и надеясь, что не умрёт после пережитого.       Жёсткой хваткой пальцы пастора сминали бёдра Шарлотта, и толчки становились совсем частыми. От них стоны мужчины с шумом вырывались из горла, заполняя собой небольшое пространство кабинета священника. Наслаждение с каждым мгновением, с каждым очередным проникновением всё глубже, нарастало, сводя с ума пастора. Он готов был кричать и рычать, как дикий зверь, от приближающегося оргазма, от еле сдерживаемого взрыва его члена внутри лона Шарлотты.       — Ещё… ещё и… ты будешь очищена… ах, — сорвалось с его губ с придыханием, и он вздрогнул от достижения предела, от высоты охватившего его оргазма, что сладкой паутиной опутал его разум и тело. Липкие ладони заскользили вверх по бёдрам девушки и переместились на спину, а вскоре мужчина и сам опустился на неё, дрожа и испуская священную благодать в лоно прихожанки. — Ох… это было… хм… ха… ты теперь чиста и невинна, Лотти, — с ехидством он смаковал каждое слово, потихоньку осознавая, что сделал с невинной девушкой шестнадцати лет.       С того момента прошло чуть больше года, но Шарлотта ясно помнила, как пастор протянул ей тогда тканевую салфетку, смоченную святой водой, чтобы она обтёрла свои бёдра и промежность. А после он расслабленно рухнул в кресло, закурив сигарету, и самозабвенно наблюдал за ней. С того момента тело и душа Шарлотты стали принадлежать пастору. Спустя неделю после произошедшего в его кабинете он с нетерпением ждал свою католичку на воскресной мессе. Завидев, как семья Морнингстар вошла в церковь и заняла место среди паствы, Аластор блаженно растянул губы в улыбке. Он был уверен, что Шарлотта не посмела бы рассказать о случившемся кому-либо. И ему пришлось приложить немало усилий, чтобы подавить в себе вновь вспыхнувшее возбуждение и вожделение к этой белокурой красавице. Издалека она выглядела по-прежнему невинной ланью с большими карими глазами, которая утопала в солнечных лучах, что сочились сквозь высокие окна церкви. Казалось, что сам ангел небесный спустился из Рая, чтобы послушать проповедь Аластора. То, как она изредка украдкой поднимала свои очи на пастора, лишь сильней разжигали пламя страсти в груди и в паху священнослужителя.       Аластор с нетерпением ждал исповеди полюбившейся прихожанки в ближайшее время, но после утренней мессы к нему обратился отец семейства Морнингстар с приглашением на ужин. Это был знак благодарности за то, что после исповеди дочери на прошлой неделе, она стала неузнаваемо кроткой и послушной. Самодовольство пастора от этих слов распустилось пышным приторно-сладким бутоном пиона. Он, конечно же, согласился прийти на ужин, сверля пристальным взглядом примерную дочь семейства с особенным блеском в медовых глазах.       Позже, когда персиковые нежные облака-барашки запрудили небо на закате золотого диска солнца, Аластор, облачённый в чёрное, покинул свою церковную обитель. В приподнятом настроении от мыслей, что он будет сидеть за столом рядом со своей Лотти в кругу её семьи и бессовестно сминать её аппетитные бёдра под столешницей, кружило голову и сулило то ещё веселье и приливы адреналина с эндорфинами. С католической школы в привычку вошло повсюду брать с собой библию матери и чётки отца. Благодаря родителям, которых сейчас уже нет в живых, Аластор получил высшее католическое образование в Папском Североамериканском колледже и проходил практику в Ватикане. Он был чересчур образован и чересчур испорчен. Но одно другому не мешало. Благодаря своему образованию и своей сфере деятельности он умел находить подход к каждому верующему, к каждой заблудшей душе, и извлекать из этого выгоду для себя и для своего духовного развития.       Тихий, скромный со своими устоями пуритан городок был первым пристанищем молодого пастора по распределению после окончания колледжа. Аластор был рад начать своё служение Господу и прихожанам, начиная с малого. «Большие планы дерзки», как говорится, и поэтому молодой, с большими амбициями пастор был уверен в достижении желаемого с того момента как решил стать священником.