Белый цвет тебе идет.

Хёрли построил его еще давно, когда народ воодушевленно проголосовал за скорейшую разработку театра. Все шло идеально: проект был завершен за кротчайшие сроки, а актёры, чьи безграничные таланты рвались блистать на публике, толпами повалили на сцену. Казалось, что во время спектаклей происходило настоящее чудо. Каждый новый сюжет — как отдельный мир, каждый новый костюм актера — как отдельный человек, каждое завершение — как трагичное расставание на перроне. Все были довольны. Кроме Отли. Робот не понимал чувств своего создателя. Бывало так, что он сидел подле него, скрестив руки и выпрямив спину, и сидел молча все 3 с половиной часа. Без единой эмоции. Потому что не понимал, что нужно чувствовать в такой момент. Он изредка косился на Хёрли — тот мог сидеть тихо, мог начать плакать, мог начать смеяться, и все это из-за людей, что сейчас играют там, на сцене, под светом желтых софитов. Отли не понимал. И думал, что никогда не поймёт. Он видел людей, он видел их эмоции, саркастичные и живые, подлинные и поверхностные, и видел чаще, чем хотел бы, но он все равно не понимал, как наигранные диалоги могут вызвать столько разных чувств. — «Ты поймёшь чуть позже, Отли. Театр - это сложно, но..», — Хёрли всегда его так "подбадривал". Начинал издалека, что, мол, актеров понять сложно, но Отли это злило. Ведь есть что-то, чего он не способен понять, а Хёрли - способен. Есть то, в чем он хуже своего прародителя. И то злило, вымораживало, скрипело где-то между шестеренками и каркасом, под самым самым металлом, скребло, как отверткой по корпусу. Отли лучше, Отли умнее, он способнее, неуязвимее, ответственнее. И театр — лишь ошибка Хёрли, которую Отли не смог присечь на корню. Иначе быть не может, не должно быть такого, чего Отли не способен контролировать и понимать.

...

Отли вспоминал все те спектакли довольно редко, но когда вспоминал, сразу же шёл в покои Хёрли. Без позолоченного бокала малинового лекарства. Без трости. Без короны. — Ваше Величество, предлагаю вам сегодня развеяться, — начинала марионетка, открывая дверь настежь и впуская приглушенный свет коридора в комнату. Хёрли всегда вставал медленно, сонно, и очень тяжко. Он изрядно похудел: глаза стали впалыми, скулы все больше и больше выделялись, костяшки и фаланги уродливо выпирали сквозь бледную кожу, а синие вены выглядели словно шрамы на запястьях. — В комнате довольно душно, ваше Величество, давайте сходим сегодня в театр? — Отли помогает принцу встать, берет иссохшие ладони в свои, металлические и холодные, тянет на себя так нежно, что становится тошно, поддерживает и ведет до совмещённого клозета и помогает смыть с себя пот и неприятный запах. Отли видит, что ребра болезненно видны, что впалый живот Херли уже давно за гранью нормы, что тазовые кости и бёдра не должны так явно выделятся, но его это удовлетворяет. Ведь настолько дистрофичный и немощный Хёрли полностью зависит от кого-то рядом. Скорее всего, он не способен теперь самостоятельно передвигаться, ему нужно чье-то плечо рядом. И этим плечом будет Отли. Как был и до этого. — Наденьте это, ваше Величество, — кукла протягивает ему “морскую„ рубашку, такую дотошно белую, что хочется взвыть от досады. На кокетке размещался бант, причем того самого цвета, как когда-то пестрил галстук-бабочка на жилетке Хёрли. Которую теперь носит Отли. — Белый цвет вам очень к лицу. — Отли юлит, это видно по голосу, отдающим скрипом внутри гортани, но у Хёрли слишком болит голова для того, чтобы обвинять робота в чем-то. Мигрени его мучают постоянно, казалось, что на протяжении всей его жизни, но Отли уверяет его, почти что шепчет, что все хорошо, и что он будет рядом, если принцу станет плохо. Но он будет рядом только потому, что сам является причиной плохого самочувствия Хёрли. Корсет он не стал предлагать, иначе тощее тело его Величества точно не выдержит, зато брюки на высокой посадке и с расходящимися в конце штанинами ему очень подошли. Херли ничего не говорил в этот момент, у него не было сил на это, и, наверное, не было желания. Со стороны выглядело так, словно кукла тут Херли, а не Отли, и ведь марионетка с таким трепетом в движениях помогал ему надевать рубашку, как будто одевает фарфоровый антиквариат в новый наряд. Хотя кожа Хёрли, когда то розовеющая от улыбок и наполненная жизнью, и впрям стала похожа на фарфор. Он ведет его под руку, выставив железный локоть так, чтобы Хёрли мог за него держаться настолько крепко, насколько он может. И выставил он его не из-за этикета, а из-за того, что иначе Херли упадет. Возможно, разобьет колени, хотя чего тут падать, жалкие сантиметры. Херли все так же идет молча, но он озирается по сторонам, озирается так, словно не помнит, где находится, пытается найти в высоких потолках и цветных стенах хоть намек на то, что ему знакомо. Но он этого не может, он не помнит того, что ему знакомо. И это прекрасно.

***

Сцена, слабый запах дерева и ткани, актеры, что надрываются без специальной аппаратуры, дабы в царской ложе их услышали. Это Отли потребовал убрать все микрофоны и колонки для усиливания звука, он хотел, чтобы Херли услышал реальные голоса, без фонограммы. Отли было плевать на то, что происходит внизу, он смотрел на Херли. На то, как его лицо малейшее дергается, будь то ухмылка или негодование. Херли не наслаждался представлением, он пытался вспомнить. Этюд, актер, голос, сценарий и реплики казались знакомыми, но они были словно перечеркнуты темными-темными чернилами, будто большая клякса перекрыла всю картинку. И не удивительно, что отголоски воспоминаний есть, ведь это та самая пьеса, которую Херли раньше так обожал, на которую он всегда приходил лично и смотрел. А теперь он ее не помнит, и не помнит актера, чей талант он так нахваливал и восхищался им, не помнит голос и интонацию, которую слушал, как самую красивую песню в мире. Отли этого было достаточно. Даже более, чем достаточно. Смотреть на то, как Херли пытается все вспомнить, как напрягается, но потом резко вздрагивает и аккуратно откидывается на спинку кресла, прикладывая руку к голове. — Вам не хорошо, ваше Величество? Давайте пройдем обратно в по..— — Помолчи, Отли. Я смотрю спектакль. — отрезает принц, снова садясь ровно, по струнке. Отли в замешательстве, марионетка замирает в том же положении, в котором повернулся к Хёрли. Это было неожиданно, как резкий протест или мятеж. Всего пара слов, а сколько планов Отли они разрушили в одну секунду. — Ну что же вы, ваше Величество, я же вижу, что вам нездоровится, — Отли старается создать ласку в голосе, выбирает самый мягкий подход, пытается отвлечь внимание на себя, лишь бы Хёрли перестал вспоминать. Он никогда не спрашивал про театр раньше, все их прошлые сеансы искусства заканчивались на первом акте, когда Хёрли мучила его мигрень, и они были вынуждены уйти. Но в этот раз Хёрли вспомнил. И Хёрли не хочет уходить раньше первого антракта. В зале сейчас - никого, это спектакль лично для принца, и Хёрли намерен его досмотреть, намерен вспомнить любимый сюжет и любимый голос, который всегда так обожал слушать. А у Отли начинает перемыкать. — Вы ведь знаете, что ваше упрямство не доведет до добра, ваше Величество. Вы знаете, на что все это тянет. — — Отли, претворяться моим «лучшим другом» сейчас - достаточно смешно, — говорит ему Херли, так безстрастно, словно они сами сейчас - всего лишь в театре одного актёра. Кульминационный момент, который приправлен наигранной безэмоцанальностью, но где именно? На сцене? Или здесь, в царской ложе? — возможно, твой долг сейчас предложить мне то малиновое "вино". — пауза. Хёрли сказал свою реплику, все как по сценарию, даже использовал метафору, лично от него, но Отли забыл свои слова, он их не выучил, он не репетировал. Отли не знает, что сказать. На сцене происходит выстрел. Всего лишь спецэффект, но как же он был вовремя. Отли бы тоже выстрелил, прямо в голову Хёрли, но он не может. Стрелять нечем.