Терновник и розы

Вдалеке женщина рвала цветы с липы. Женщина эта — его жена. На локте у неё висела корзинка, но половина летела мимо, и вся земля вокруг тоже была в цветах липы. Она стояла на стремянке и двигалась не сказать чтобы очень ловко и уж точно не быстро. Локи наблюдал эту картину с того момента, как вернулся из города. В тени дома и деревьев его было не заметить. Женщины обычно двигаются иначе, если знают, что на них смотрят. Лив ни одного лишнего жеста по волосам до сих пор не сделала. Липа, наверное, душистая — в городе под каждым деревом клейкая лужа, ботинки липнут. Запачкает своё платье, прачки потом не отстирают. Придётся купить ещё. Вообще-то пусть сама покупает себе — любимый муж, поди, оставил наследство. Локи видел его лицо всего раз, на парадном портрете, когда приезжал свататься. В гостиной, в самом центре, огромный, будто там по меньшей мере генерал, а не какой-то капитан. Локи глядел на широкие плечи и закрученные белые усы лорда Блостершита, а потом, дома, долго рассматривал свою бородку в зеркале. Лив рядом и не заметить было сразу. Художника выбрали бесталанного — в жизни она интереснее. Если портрет обошёлся с лордом Блостершитом так же, то можно предположить, что мужества там хватало на гарнизон. Впрочем, сколько раз от таких нарочитых мужчин он слышал истории о супружеском долге раз в неделю в темноте и сквозь простынку. А, может, и не так. Локи засунул руку в карман и нащупал там острый камешек. На что вообще она не убрала сразу этого портрета? Слава Богу, хоть сюда не притащила. С ума сойдешь каждый день смотреть в глаза покойнику. Зря он всё-таки не стал читать его писем. Она потянулась вверх, и мелькнули из-под юбки голые щиколотки — белые, тонкие. Мелькнули и скрылись. Локи перенёс вес на другую ногу. Надо бы съездить в город вечером ещё разок. На что ей эта липа? Чай она презирает, пьёт свой дурной горький кофе. Он пробовал тоже пару раз — редкостная дрянь. Если подойти прямо сейчас, что она сделает? А если чуть сдвинуть стремянку, упадёт? Свернёт позвоночник, будет лежать долго. Надо будет каждое утро приносить ей липовый чай. Нет, лучше отправлять Бакера с этим чаем. Пусть вздрагивает каждый раз. Нашла кого бояться… Бакер хоть и строит из себя строгого домоправителя, а пироги вишнёвые печь стали каждую неделю, иногда по два раза — уж точно не для него. Ему вообще плевать на вишнёвые пироги. А она, когда видит, остановиться не может. Для человека её склада у неё удивительно хороший аппетит, надо сказать. Она всё пыталась ухватить один дальний цветочек. Лучше бы она с таким рвением прочитала ему свои письма. А он бы достал даже без стремянки. Так, чуть на цыпочки приподняться — и готово. Надо же, всё-таки сорвала — и уронила. Господи, на это невозможно смотреть. Солнце подкралось незаметно и светило теперь Локи прямо в глаза. Он щурился, и на лице мешались морщины и веснушки. Корзинка её уже была полна, и Лив, подобрав юбку как деревенская девчонка, спустилась на землю. Она посмотрела прямо на него. Чёрт, даже портсигара не было под рукой. Локи не двинулся и не дёрнулся, только сглотнул — ну уж этого издалека ей точно было не разглядеть. — Красиво, — раздался её голос. — Что? — крикнул он. — Брюки, — Лив не делала ни шага. — Тебе идут белые. Локи взглянул на свои ноги — обычные льняные брюки, полгорода в таких ходит. Только он собрался высказать своё мнение о её утончённом вкусе, как Лив скрылась в дверях. Вот чёртова липа! Он вдохнул — и правда оказалась душистой, даже сладкой. И достал из кармана камешек — не камешек, а осколок зелёной бутылки. Повертел его между пальцев и спрятал обратно. В её комнате после полудня ещё не успело разогреть. У окна по краям подоконника копошились мелкие мушки. Там Лив расстелила вафельное полотенце, ещё хрустящее, и раскладывала теперь на нём свои цветочки. Взгляд то и дело цеплялся за доску на полу, слишком ровную и светлую по сравнению с остальным паркетом. В коридоре звучали шаги: размеренные, ровные, спокойные. Это Бакер надзирает всё вокруг. Шаги стали быстрее: кажется, там уже был не один человек. Лив взглянула на часы: до ужина ещё далеко, накрывать в столовой слишком рано. С липой было покончено, и нужно было занять себя ещё чем-нибудь. Она взяла было книгу и уселась у приоткрытого окна — хоть какое-то движение воздуха. Но в дверь постучали, не дав прочитать и пары страниц. — Миледи, — Бриджет не поднимала на неё глаз, — милорд просит вас пройти в гостиную. Книга уже была отложена. — Он не сказал, зачем? — Лив поднялась и мельком взглянула в зеркало. Лицо раскраснелось — полдня на солнце не прошли даром. — В доме посетители, миледи. — Да? — Лив на мгновение замерла в проёме. — Милорд ждёт вас. В гостиной фигура Локи перемещалась из одного угла в другой, иногда останавливаясь у камина или трюмо. Стук его каблуков перебивал тиканье часов. — А вот и миледи, — он взглянул на неё бегло. — Составите миссис Треверс компанию, пока мы с её мужем решим кое-какие дела? Теперь Лив заметила и самих «посетителей». Женщина средних лет сидела на самом краешке кресла и сминала в руках желтоватый платок. Грубая юбка и передник, чистый, но слегка потёртый, выдавали происхождение. Её полное лицо было влажным и красным, а волосы, торчащие из-под чепца, липли к лбу. Её муж словно пытался слиться с мебелью, и недвижимо стоял в углу, будто какие-нибудь дубовые напольные часы, только его маленькие глаза беспокойно бегали по гостиной. Лив стало не по себе, когда они остановились на ней. — Бакер, принеси чай, — голос Локи звучал будто бы спокойно. — Миледи кофе? Лив кивнула. В лице её мужа не было ни одной подсказки. Локи, казалось, был уже где-то за пределами гостиной, и смотрел мимо всех. Когда вошёл дворецкий с подносом и Лив опустилась в кресло, он вышел, смерив обстановку таким взглядом, будто оставил фигуры на шахматной доске. За Локи поплёлся скукоженный мистер Треверс. — Бакер, откройте окно, будьте любезны, — Лив всё ещё смотрела на дверь. — Уже и сюда добралось солнце. Говорят, знойное лето будет в этом году. — Да, миледи, — пролепетала миссис Треверс. Она держала чашку так, словно больше всего на свете боялась уронить её. — Дорога сюда, должно быть, отняла у вас много сил? — Да, миледи, — рассеянно кивнула женщина, и тут же добавила: — То есть нет, простите. — До Флобашинг-хилл добираются только самые терпеливые. «Никто не добирается до Флобашинг-хилл, кроме хозяев» — едва не усмехнулась Лив сама себе. — Да, миледи. Миссис Треверс так и не сделала ни одного глотка. — Ваш супруг, кажется, давно знаком с виконтом? — Нет… Мы больше слышали о милорде, много слышали. — Вот как, — вдохнула Лив аромат кофе. — Но слухи редко оказываются правдивы. — Все говорят, что если не знаешь, к кому обратиться, то надо идти к милорду, — вдруг необычайно живо проговорила миссис Треверс. — Правда? — снисходительная улыбка тронула губы Лив. — Милорд защищает бедных. Так говорят. — Тогда ему следует зваться Робином Гудом. — И ещё, что он не боится тех, кто выше, — увереннее добавила миссис Треверс, будто бы она говорила это не Лив, а себе. — Это похоже на правду. — И что он добр к детям. Что он никогда не оставит в беде ребёнка, никогда не обидит ребёнка. Кофе загорчил, и Лив резко отставила чашку в сторону. — У вас есть дети? — она не заметила, как стала говорить совсем другим тоном. — Да, миледи, мой мальчик, — залепетала миссис Треверс. — То есть наш сын, Джонни. Он ещё совсем ребёнок, всего восемь будет на будущий год. Такой славный мальчик… Её ноздри раздувались, а губы подрагивали, но миссис Треверс держалась. — С ним что-то случилось? Он болен? — Упаси Господь, миледи! — перекрестилась женщина и чуть не выронила полную чашку. И отхлебнула из неё громко, опустошив за пару глотков. Её лицо покраснело ещё сильнее. — Что тогда? — Муж, треклятая его голова! — воскликнула, наконец, миссис Треверс. — Он обещал, он божился, чёртов забулдыга! Простите, миледи, простите… Господи… И она снова крестилась и крестилась, вытирая между этим ладони о передник. — Что сделал ваш муж? — чуть повысила голос Лив, но миссис Треверс будто бы уже не слышала её. — Он давно не играл, с Рождества прошлого. Мы в церкви были, и Джонни пел в хоре, как ангелочек, ну вылитый ангелочек! Я ведь троих похоронила, миледи, этот последыш мой, — она взглянула Лив прямо в глаза. — И Меттью тогда плакал, и зарёкся больше ни к бутылке, ни к картам, будь они прокляты. Чёртов грешник, Бог накажет, Бог всегда наказывает, я знала! — Он проигрался? — в животе гулко бился пульс. — Вам нужны деньги? — Да он сына проиграл, Господи! — вскрикнула миссис Треверс и закрыла лицо руками. Своими страшными, костлявыми руками. Лив сидела истуканом и не могла ни пошевелиться, ни выдавить звука. В голове тикали часы. — Как это? — прошептала она. Надо было бы позвать Бакера, попросить воды, наверное, но она не могла выдавить этого из своего рта. — Господин просит отдать ему Джонни… Требует, — платок вытирал пот со лба миссис Треверс и, кажется, слёзы. — Ему, говорит, со мной будет лучше, чем с пьяницей. Будет жить в моем доме, есть со мной за столом… — Это милорд? — Лив закрыла глаза. «Господи, хоть бы это был не он». — Что? — Ему проигрался ваш муж? — почти перешла на крик Лив. Она уже давно вертела на пальце обручальное кольцо. Миссис Треверс до невозможности медленно осмысливала услышанное и хлопала глазами, и Лив показалось, что время встало. Но часы всё ещё стучали. — Господи, ну конечно нет! Как можно. Она, наконец, выдохнула. Мальчик, восемь лет… Восемь лет… Как она могла подумать о нём такое? — Нам сказали, что милорд всегда может что-то придумать, когда выхода нет. Он всегда может что-то придумать… Он не обидит ребёнка. Он разобрал пол, чтобы достать её серёжку. Он издевается над дворецким, когда у него плохое или хорошее настроение. Он смотрит слишком внимательно. Он — муж её. И эти люди пришли к нему. — Вам надо бежать от этого человека, — проговорила Лив, смотря в одну точку. — Брать ребёнка и бежать. И миссис Треверс рассмеялась. Это был утробный страшный смех. Лив задержала дыхание. Хоть бы она остановилась. — Куда, миледи? — она смотрела снисходительно, как, должно быть, смотрит на своего Джонни, когда он шалит или говорит глупость. — Не знаю, родственники, знакомые. Монастыри в конце концов. — Да кому нужна старуха с ребёнком? — произнесла со смехом миссис Треверс, но, увидев лицо миледи, сжалась и выдохнула: — Простите… И Лив замолчала. Похоронила троих… Локи ворвался вместе с едва уловимым движением ветра в окно — сквозняк от распахнувшейся двери. Его взгляд, кажется, окинул всё разом: и чай, и миссис Треверс, и Лив. Он остановился позади кресла, на котором сидела она, и положил ладонь на спинку — она почти касалась открытой шеи Лив. — Милорд, — миссис Треверс хотела вскочить, но вышло только неуклюже подняться. — Всё улажено. Ваш муж всё расскажет, — проговорил Локи вроде бы весёлым голосом, но так, что ответить ему было невозможно. Только теперь Лив заметила за спиной мужа мистера Треверса, хоть тот и был в два раза шире Локи. В руках его была зажата бумага. — Мальчик поживёт здесь какое-то время. Вы тоже можете остаться, — Локи оглядел платье Лив, — вы же прачка? Он помолчал, царапая ногтями обивку кресла, и усмехнувшись, добавил: — Миледи страшно неряшлива для дамы её положения. Лив обернулась и встретилась с его широкой улыбкой. Сама невинность. Миссис Треверс, до этого только хлопавшая глазами, вдруг бросилась ему в ноги и запричитала слова благодарности. Локи замер, и смотрел на эту грузную женщину, ползавшую перед ним на коленях, и Лив не могла отвести взгляд. Они спохватились почти одновременно: пока он поднимал, Лив держала её за локоть. — Ну хватит, — сказал Локи жёстко, и неожиданно нагнулся и поцеловал руки миссис Треверс. Сухие, искорёженные водой и солнцем руки. Рядом с его белыми пальцами они казались ещё страшнее. Лив спрятала свои за спину. Мистер и миссис Треверс исчезли так же резко, как и появились. Их передали в опытные руки Бакера. Следом исчез и Локи, качнувшись перед этим в её сторону, но так и не дав задать ни одного вопроса. Гремели часы. От кофе давно не осталось и следа, да и не до кофе было теперь. Ходили по коридору люди, шуршала прислуга. Отец проиграл ребёнка… На дворе ведь давно не рабство. И на что кому-то чужой ребёнок? Маленький Джонни — мать его любит, иначе не сидела бы тут, перед ней. Как она цеплялась за брюки Локи — а ведь этой женщине лет больше, чем ему. А отец — разве это отец? Завтра он сделает это снова, а вдруг никто не сможет помочь? Отец проиграл ребёнка, и она ничего не могла с этим сделать. А её муж, оказывается, мог. Лив была у двери его кабинета и дёрнула ручку. Та не противилась и поддалась тихо. Локи, стоявший у окна, не обернулся, лишь сбросил пепел с сигареты. — Ты куришь? «Боже, это ведь очевидно». — Как все, — бросил он. И, едва повернув голову в её сторону, добавил: — Иногда. Этот запах — смесь старого дерева, бумаги и дыма — был типичным запахом мужского кабинета. У Эрика пахло так же, но она редко бывала там. Лив стояла и смотрела на его неподвижную спину. От дыма першило в горле, и она налила воды. Подошла, наконец, чуть ближе. Она принесла вопросы, и нужно было их задать, но Локи смотрел в окно, курил, и молчал, будто её здесь и не было. Лив видела, как он дышит, как сигарета в его руках дрожит. Нужно было задать вопросы, иначе она опять будет плохо спать… Но Лив поставила стакан рядом с ним, не сделав ни глотка. И провела ладонью по его напряжённому плечу. Локи вздрогнул, точно всё это время он и правда думал, что один. Посмотрел на воду, на свои руки, на сигарету, потушил её и сунул ладони в карманы. — Не люблю, когда трогают детей, — только и сказал он. Теперь Лив это знала. Она кивнула и тихо вышла. Локи сжимал в кармане стёклышко и продолжал смотреть в окно. Она сидела в саду — на терновнике завязались синие ягоды. Со скамейки хорошо видно было его окно. Долго его фигура стояла на одном месте — Лив и не думала раньше, что он может быть таким неподвижным. А потом сорвался, и было уже не разглядеть ничего, только спустя время мелькнула его тень у выхода и скрылась. А ей, в сад, лакей нёс вишнёвый пирог и чай. Жаль, липа ещё не засохла, не добавить. Там, куда мчался Локи, было много мужчин и дыма. И женщин, от которых не пахло липой.