Принц Неблагого двора

      Когда солнце осветило замок, он вновь изменился. Тяжелые золотые лучи плотно ложились на выстуженный долгой ночью пол, на старые шерстяные ковры, и это солнце до боли в сердце напоминало Орфею солнце Фаерии. Солнце, которое он не видел вот уже три тысячи лет. Шаркая ногами как древний старик, Орфей подошел к окну в коридоре замка и осторожно коснулся пальцами латунной ручки, удерживающей огромную тяжелую створку в закрытом положении. Он знал, это окно давно заклинило, оно ни за что не откроется, а если откроется, то он вряд ли сможет его закрыть, разве что забить чем-нибудь. Он смотрел не прямо перед собой, а в подоконник, на котором лежал солнечный ломоть. Жирный, сверкающий, фейское золото, но оно не казалось фальшивкой. Феи не добывают ничего, и это все знают, они слишком ленивы и беспечны, но все же, настоящее золото в Фаерии существовало. Его добывали гномы, терпеливо вымывали из песка прозрачных рек страны летней грезы. Орфей чувствовал жар на своей бледной руке. Он не загорал даже в сезон, тень среди теней замка Доль, его хозяин и его проклятый узник. Кажется, что навечно, однако ничто не длится вечно, даже в Фаерии.       - Солнце Фаерии, - прошептал он чуть слышно. На подоконник упали несколько капель, оставляя там влажные пятна. Попало и на его пальцы, и Орфей крепко зажмурился, закрывая лицо рукой, чувствуя, что продолжает плакать. Он оплакивал себя и то, что уже давным-давно поклялся забыть, ведь оно прокляло его, отреклось от него, волшебная страна отвернулась от него. А еще говорят, Оберон любит проклятых и несчастных, но это тоже оказалось ложью. Может, каких-то и любит, но не его. Не своего собственного сына, который получил от него вместо любви проклятье столь жестокое, что даже время не смогло его смягчить.       Так может, он заслуженно там лежит, в своем хрустальном гробу, бессердечное глупое чудовище. Пусть сгниет там, никто его не пожалеет.       Орфей и сам не заметил, как он мыслей о солнце Фаерии перешел к проклятьям королю фей. Он зло утер слезы, поморгал, и вдруг повернул в руке давно заклинившую оконную ручку. Она открылась так легко, словно недавно смазанная, и, возможно, в этот сезон так оно и было, хотя все остальное было совершенно не так. Он увидел выжженные солнцем белые горы и ослепительное море, все в пенных барашках, бриз коснулся его лица так осторожно, так ласково, словно и он был ветром его родного дома.       Почему... почему он пах теперь по-другому? Цветами, которые никогда не цветут здесь, в мире людей? Густой медовый аромат, перебивающий даже запах соли и синей глины от волн внизу. Обессиленный, потрясенный тем, что окно так легко распахнулось, беспомощный перед сокрушающим светом и огромным пространством, Орфей сполз на широкий подоконник и закрыл глаза. Он позволил ветру встрепать свои темные локоны, заглянуть в замок, пройтись по древним коридорам, трогать рассыпающиеся гобелены. Он словно звал его за собой, протягивая руку. О, быть может, если он сейчас поднесет флейту к губам и заиграет, стены его тюрьмы падут?       И золотые ворота откроются прямо этим утром.       Орфею действительно показалось, что он слышит мелодию. Ту самую, которая всегда сопровождала открытие ворот, эта мелодия шла с той стороны, волшебная страна приветствовала его. Она нарастала, и Орфей не мог поверить, что слышит ее сейчас, когда солнце еще стоит высоко в небе. Никогда дверь не открывалась в это время и не откроется, ведь миры соприкасаются только с восходом луны. Он вытащил из кармана флейту, сжал в кулаке, уставившись на нее неподвижным взглядом, как смотрят на могущественное, смертельное оружие. Разрушительная сила таилась в куске отполированной кости, очень старая, очень сильная магия, созданная не в этом мире и не его народом. Тот, кто выточил флейту, одиноко жил в пустых заснеженных холмах, над которыми изредка вставало солнце. Неблагой двор, Зимний двор, в те полудикие, дочеловеческие времена еще не знавший магии, которая растопит в их стране вечный лед.       Сила флейты была подарком юному Оберону от самой богини Дану.       Говорят, он играл так горестно, так печально, что у золотоволосой богини заболело сердце, и она спустилась к нему, в вечную зиму, чтобы защитить и согреть. Флейта открыла дверь в теплый, полный чужой любви мир. Вечно сражающийся, не снимающий черных доспехов будущий король узнал, что ему не обязательно оставаться в бесплодных землях, которые спустя много сотен лет назовут пустошами. Госпожа, ты снизошла до моего отца, думал Орфей, но и знать не знаешь обо мне, хотя горе, которое я испытываю здесь, в этом ужасном месте, в изгнании, ничуть не меньше. Он хоть не был лишен собственного дома, ему было, за что сражаться с Благим двором. А я? Я просто привратник, жалкий пес, которого никогда не пускают за порог, который не знает благодарности и ласки, только презрение от хозяев. Они бы били меня, если бы могли и не опасались, что я дам сдачи и укушу. А я обязательно дам сдачи и укушу, думал Орфей мрачно.       Просто все дело в том, что я не мой отец. Я не умею играть так, как умеет он, я не красив, как он, и вообще я не Оберон. Вот и все. Так пусть госпожа поцелует его, и он очнется, и снова правит своей проклятой страной хоть миллиард лет, а я останусь здесь, в одиночестве, ненавидя оба мира сразу. Орфей даже затруднялся сказать, который из миров он ненавидит сильнее.       - Орфей? Он вздрогнул, едва не выронив флейту в пропасть. А ведь уже поднес было к губам, чтобы заиграть.       Это была, разумеется, не золотоволосая госпожа Дану, а Антарес, который собирался уйти спать, но почему-то этого не сделал.       - Что ты делаешь?       - Ты мне мешаешь, - холодно отозвался Орфей, - уходи.       Флейта жгла ему руку. Если он сейчас сыграет... сейчас, и этот нездешний крылатый ветер подхватит мелодию, понесет над гладью воды, вдруг кто-то из богов услышит? Может, то будет госпожа Бригитта или владыка волн Мананнан, и он поднимет само море, чтобы разрушить, наконец, стены замка Доль и освободить его. Он бы играл так самозабвенно, с таким вдохновением, как в последний день мира, так яростно и так печально, с такой страстью и тоской, что заставил бы плакать о себе богов и камни.       Я просто хочу домой.       Верните меня домой!       Я уйду отсюда не оглядываясь.       Через три тысячи лет моя боль все так же не стареет, она свежа, остра и невыносима, и я готов играть, пока кто-то не сжалится надо мной или пока я не упаду замертво.       - Ты что, колдуешь?       Даже Антарес что-то почувствовал, надо же, а говорил, это вне его навыков и возможностей.       - Знаешь, почему я не делал ремонт в замке?       - Понятия не имею, друг, наверное, у тебя были какие-то причины?       - Конечно, были. Я ненавижу Доль, и хочу, чтобы он рассыпался в прах однажды, когда я слишком сильно хлопну дверью.       - Ты ведь пошутил, да? Ты не собирался играть, чтобы разрушить замок? Я чувствую начало твоего заклинания, и это очень опасное заклинание. Тебе лучше этого не делать, в замке полно народу.       - Здесь только я и ты. И... то, что создал Оберон, - пренебрежительно, - у нас есть крылья, мы просто улетим.       - Ты не думал, что черные ворота открылись из-за тебя? – Антарес уселся на подоконник напротив Орфея с серьезным лицом, - ведь ты тут самый закоренелый преступник, правда, только в своих мыслях.       - Как раз об этом и думал. Может, вечером мне пройти... уйти на пустоши... а что, не такая уж плохая идея, - Орфей отвернулся, обхватив острый подбородок пальцами. Пустоши были единственным местом в Фаерии, куда мог пройти изгнанник, вот только идти туда никто не хотел.       - Сколько лет длилась эта ночь? Ты обезумел как мартовский заяц, - вздохнул Антарес, возводя глаза к небу, - пойдем, тебе нужно поспать. Закрой это чертово окно. Надо же, ветер совсем, как в Фаерии.       - Я так устал, как будто она длилась миллион лет. Да, совсем такой же... я помню, – прошептал Орфей, не двигаясь с места и не давая закрыть окно из-за этого. В любом случае, оно теперь вряд ли закроется, так что он посидит тут еще немного. – Ты никогда не думал о том, что в легендах и сказках боги вечно приходят на помощь страдающему герою, но как бы ты сам ни страдал, богам на тебя вообще плевать?       - Сказки для того и придуманы, в утешение тем, кому плохо.       - Меня это не утешает.       - Потому, что ты утратил веру, Орфей. Пошли спать, я тебе говорю. Утрачивать веру намного приятнее, когда ты выспишься и поешь.       - Отгадай загадку: луна угасает. Полночь скоро пробьет. Под волшебным деревом тот, у кого нет души, оплакивает того, кто его никогда не любил.       - Старая фейская загадка, все это знают – лис хоронит своего отца под остролистом, - усмехнулся Антарес.       - Наверное, он загрыз его... – прошептал Орфей.       Ветер ударил оконную створку в раму с такой силой, что они оба вздрогнули.       - Закрой его скорее, пока не разбилось. Это все ты со своим желанием разрушить ни в чем не повинный замок.       Удивительно, но ручка вновь повернулась в руке Орфея, позволяя закрыть окно и отрезать от них мир, полный воздуха, солнца и едва ощутимо сгущающейся неблагой магии.