Между небом и водой

Гусу встречает Вэй Усяня привычной тишиной — не той, что была в саду Пристани Лотоса, живой и дышащей, а другой, — холодной и отстранённой, как белые стены, отражающие серое небо. Он возвращается в свои покои, садится на циновку, смотрит на флейту, лежащую на столике. Протягивает руку, но не берёт — пальцы замирают в воздухе, не решаясь коснуться. Он чувствует себя чужим в этом месте, которое успело стать ему домом. Словно вернулся не в Гусу, а в чужой сон, где всё правильно, но ничего не греет. Вэй Усянь не помнит, как добрался сюда. Дорога из Пристани Лотоса в Гусу заняла длительные часы, но память о них стёрлась, оставив только ощущение пустоты и холодного ветра, что упрямо бил в лицо, когда он брёл по горным тропам. Не останавливался, не отдыхал, не думал — просто шёл, глядя вперёд, пока белые стены не выросли перед ним из утреннего тумана. Теперь Вэй Усянь здесь. В комнате, где всё напоминает о том, что он пытается забыть: стены белые, как саван, окно выходящее на водопад, что шумит день и ночь, не умолкая. И в этом звуке — эхо той ночи, того касания, той тишины, которая звучала громче всего на свете. Вэй Усянь пытается вернуться к обычному ритму. Встаёт на рассвете, пьёт чай, выходит на прогулку. Но всё это механическое, пустое, как оболочка без содержания. Он смотрит на горы, на сосны, на облака, плывущие по небу и не видит их. Перед глазами — сад, смущение, прерывистое дыхание, его рука, лежащая на холодном дереве скамьи и ощущение чужого мизинца, легко касающегося его. На третий день он берёт флейту. Проводит пальцами по отверстиям, чувствуя знакомую шершавость. Подносит к губам, делает вдох, но желаемый звук не производится, лишь хриплый выдох, что стынет в умертвляющей тишине. Вэй Усянь пробует снова, снова, снова, но мелодия не складывается, ноты рассыпаются, как песок сквозь пальцы. Флейта молчит и он кладёт её обратно, чувствуя, как внутри разрастается глухая, ноющая боль, которая отныне не уходит ни днём, ни ночью. Водопад шумит за окном — монотонно, бесконечно, словно кто-то невидимый играет на одной струне, не зная, как закончить. Вэй Усянь смотрит на воду, летящую с высоты и думает о том, что это, наверное, похоже на его чувства: падать, разбиваться о камни, превращаться в туман, который поднимается вверх и снова падает. Бесконечный круг, из которого нет выхода. Но он не знает, как вернуться. Как снова подойти к тем воротам, где его могут прогнать или не пустить. Как посмотреть в глаза Цзян Чэну и сказать то, что упустил тогда. Он, как и брат, не умеет говорить о том, что болит. Привычнее всегда прятаться за шутками, за усмешками, за маской легкомыслия, которая стала его второй кожей. И теперь, когда маска больше не нужна, он боится, что под ней лишь пустота. На четвёртый день Вэй Усянь сидит на веранде, глядя на водопад и слышит за спиной лёгкие шаги. Лань Ванцзи садится рядом — молча, не касаясь, как всегда. Они сидят так долго, что вода успевает сменить цвет с серебряного на золотой, с золотого на багровый, с багрового на тёмно-синий. Вокруг зажигаются фонари и их свет дробится в шустрых струях, превращая водопад в огненную реку. Но Вэй Усянь не замечает этого зрелища — он смотрит внутрь себя, где всё так же темно, как в ту ночь, когда он ушёл из Пристани Лотоса. — Ты не играешь. — подмечает Лань Ванцзи. В его голосе нет осуждения, только спокойное наблюдение, как у человека, который давно привык замечать то, что другие пытаются скрыть. — Не могу. — тихо отвечает Вэй Усянь. — Пальцы не слушаются.. или слушаются, но мелодия не та. Раньше она была нужна, чтобы заполнить пустоту. Теперь пустота заполнена другим и флейта не нужна. Он замолкает, чувствуя, как слова повисают в воздухе, тяжёлые и неловкие. Ведь не привык говорить так откровенно, даже с Лань Чжанем, который видел его в самых уязвимых состояниях. Но сейчас молчание кажется ещё более тяжким бременем, чем эти сбивчивые признания. — Пустота заполнена другим? Это хорошо. — Хорошо? — Вэй Усянь поворачивает голову, смотрит на него с недоумением. — Это мучительно. — Мучительное лучше пустого. — отвечает Лань Ванцзи. — Пустое — это смерть, мучительное — жизнь. Вэй Усянь смотрит на него долго, пытаясь найти в этом лице хоть что-то, что позволило бы ему возразить. Но тот просто сидит, глядя на водопад и его профиль в вечернем свете кажется вырезанным из старого нефрита — холодным, прекрасным, вечным. — Ты опять знаешь, что сказать. Даже когда не нужно. — Я говорю как есть. — спокойно пожимает плечами Лань Ванцзи. — А правда не всегда приятна. Вэй Усянь вновь замолкает. Он смотрит на свои руки, лежащие на коленях и думает о том, что Лань Чжань, чёрт подери, прав. Мучительное лучше пустого. Пустое — это когда он был мёртв. Когда не было ничего: ни мыслей, ни чувств, ни боли. Только тьма, которая длилась вечность. А теперь есть боль — острая, живая, почти невыносимая. Но она доказывает, что он жив, что способен чувствовать, что Цзян Чэн — не просто память, не просто тень из прошлого. Он реальный, он рядом, он существует и Вэй Усянь хочет быть с ним, даже если это будет мучительно. — Я должен вернуться. — говорит и голос его звучит твёрже, чем он сам ожидал. — Я должен сказать ему всё как есть. Лань Ванцзи не отвечает. Только молча кивает и этого жеста достаточно, чтобы Вэй Усянь почувствовал: он не один. Что может идти и кто-то останется здесь, чтобы ждать его возвращения.

***

Гусу погружён в послеполуденную дрёму — солнце стоит в зените, белые стены отражают свет так ярко, что глазам больно и даже водопад, кажется, шумит тише обычного, убаюканный теплом. Вэй Усянь сидит на веранде, глядя на воду и перебирает в пальцах флейту — ту самую, которую не мог заставить звучать. Сегодня он почти примирился с её молчанием. Почти. Первая тень появляется на горизонте, когда солнце ещё не начало клониться к закату. Она движется быстро, слишком быстро для облака, слишком низко для птицы. Вэй Усянь поднимает голову, щурится, вглядываясь вдаль и его рука сама собой с силой сжимает флейту. Что-то не так. Воздух становится плотным, тяжёлым, как перед грозой и в этом воздухе запах, который он узнал бы из тысячи: горелая земля, железо и что-то ещё, давно забытое, но слишком знакомое. Тьма. Он вскакивает раньше, чем успевает подумать. Белые стены Гусу, привыкшие к тишине и покою, вдруг оживают — крики, топот, звон мечей. Где-то вдалеке срывается защитный талисман и небо окрашивается в багровый. Нечисть, спустившаяся с гор, обретает форму: скрученное, сломленное, лишённое лица, но с жаждой убивать. Вэй Усянь выбегает на площадку и первое, что он видит, — Лань Ванцзи в бою, его меч рассекает воздух с той ледяной точностью, которая не оставляет шансов. Гуцинь в сильных руках дрожит от мелодии, пока пальцы перебирают струны. Рядом — другие заклинатели Лань, их белые одежды быстро покрываются пятнами копоти и крови. Они держат оборону, но тварей слишком много, они текут, как вода, как тьма, как само проклятое прошлое, которое Вэй Усянь считал похороненным. Он подносит флейту к губам. Внутри — ни страха, ни сомнения, только глухая, холодная решимость. Делает вдох. Первые ноты — резкие, пронзительные, как удар хлыста. Они разрезают воздух, проникают в землю, в камни, в самые недра Гусу, которые веками хранят память о битвах, да смерти. И земля отвечает, — она дрожит, трескается и из трещин, из глубины, из вечной тьмы поднимаются те, кого он когда-то призывал — десятки мертвецов. Их серые, гниющие тела выползают из-под камней, тянут руки к врагам, хватают, рвут, не дают пройти. Мелодия становится громче, быстрее, словно сама флейта ожила, подчиняясь его воле. Вэй Усянь чувствует, как сила течёт по пальцам, как воздух вокруг него начинает вибрировать, как тьма, которую он призвал, становится осязаемой. Он не заклинатель — он проводник, голос мёртвых, которые всё ещё помнят, что такое служить. Но эта сила требует платы. Он ощущает это — как она просачивается сквозь кожу, как кости становятся хрупкими, как глаза начинает жечь изнутри. Каждая нота, каждая призванная душа — это частица его жизни, которую он отдаёт, чтобы защитить белые стены Гусу. Вэй Усянь знает цену. Он платил её раньше. И готов платить снова. Бой длится, от усталости кажется, словно вечность. Солнце успевает скрыться за горами и небо темнеет, освещённое только вспышками магии, да отблесками пламени. Вэй Усянь не останавливается. Его пальцы движутся по флейте механически, он уже не чувствует боли — только пустоту, которая разрастается внутри, как чёрная дыра, затягивающая остатки его сил. Он слышит крики — не врагов, своих. Кто-то зовёт его по имени, но голос тонет в шуме битвы. Удар приходит со спины, когда он меньше всего ожидает. Тень — больше, быстрее, сильнее остальных, вырывается из-за колонны и её когти пронзают плечо Вэй Усяня. Боль — острая, как нож, как лезвие, как память, пронзает всё тело и флейта выскальзывает из ослабевших пальцев. Он падает на колени, слыша, как собственный стон смешивается с шумом битвы. Кровь тёплая, липкая, заливает белый камень и он видит, как она растекается по трещинам, заполняя их, словно вода. Он пытается встать, не получается. Рука не слушается, плечо горит огнём и тьма перед глазами становится гуще. Слышит, как Лань Ванцзи кричит его имя — впервые в голосе Второго Нефрита звучит что-то, похожее на ужас. Но Вэй Усянь не может ответить. Он просто лежит, глядя на звездное небо и чувствует, как силы уходят вместе с кровью, как пустота становится всё больше.

***

Проходит месяц. Цзян Чэн не считает дни. Он просто существует — как камень, как дерево, как нечто, давно утратившее способность чувствовать. Он встаёт затемно, выходит на причал, смотрит на реку, затянутую утренней дымкой. Делает всё, что делал всегда: проверяет снаряжение учеников, разбирает донесения, подписывает бумаги. Тело движется автоматически, как хорошо отлаженный механизм, не требующий участия души. Он не позволяет себе думать о Вэй Усяне. Не потому, что боится — потому, что не видит смысла. Этот чёрт не появляется, не пишет, не даёт о себе знать. Он ушёл, как уходил всегда — без предупреждения, без объяснений, без прощания. И Цзян Чэн, стиснув зубы, убеждает себя, что это правильно, что так и должно быть, что он сам виноват, раз позволил себе поверить в ту ночь, в то касание, в те нахлынувшие чувства. Он пытается смириться. Вторит себе, что всё это было лишь случайностью. Что прикосновение ничего не значило, что Вэй Усянь просто играл с ним, как играл всегда, как играл всю свою жизнь — прячась за шутками, за усмешками, за маской, которую он никогда не снимал. Брат нашёл то, что искал и больше не нуждается в том, чтобы быть рядом. Цзян Чэн срывается на учениках. Не часто, но достаточно, чтобы они начали бояться подходить к нему. Его голос гремит над причалом, слова сыплются, как камни, тяжёлые, да беспощадные и он чувствует, как внутри оседает горький осадок стыда, но ничего не может с собой поделать. Цзинь Лин, приехавший повидаться, однажды подмечает: — Дядя, что с тобой? Ты впервые выглядишь таким растерянным. Цзян Чэн смотрит на племянника долго, пристально, как будто видит его впервые. Внутри что-то дрожит — то ли от усталости, то ли от того, что Цзинь Лин заговорил о том, что он так старательно прячет. Хочется ответить, но слова застревают в горле. Вместо этого он разворачивается и уходит, оставляя парня, в недоумении, одного на причале. Цзян Чэн не может спать. Каждую ночь ложится, закрывает глаза и чувствует, как внутри поднимается что-то тёмное, липкое, тягучее. Он слышит голос Вэй Усяня — «Луна сегодня красивая» и чувствует, как сердце разрывается на части. Он видит его лицо — бледное, улыбающееся, с горящими глазами, которые смотрят с такой теплотой, что он не может выдержать. Глава Ордена встаёт, выходит в сад, садится на ту же деревянную скамью у пруда. Вода неподвижна, луна отражается в ней, разбитая на тысячи осколков. Он смотрит на них и чувствует, как внутри всё болезненно сжимается. Он всё ещё оставляет место рядом с собой. Не садится в центр скамьи, словно тот, кто должен быть здесь, всё ещё может вернуться. Цзян Чэн не понимает, почему делает это. Не хочет понимать. Он перестаёт есть. Еда кажется безвкусной, пустой, как воздух, которым дышит. Он заставляет себя проглотить несколько ложек риса, чтобы не упасть в обморок, но вкуса не чувствует — только горечь, которая остаётся во рту после каждой мысли о том, что Вэй Усянь, возможно, никогда не вернётся. Цзян Чэн перестаёт тренироваться. Меч выпадает из рук, Цзыдянь не слушается и он чувствует, как теряет себя, как превращается в пустую оболочку, которая только имитирует жизнь. Он отменяет все тренировки, запирается в покоях и сидит у окна, глядя на природу, на лотосы, на серое небо, которое не меняется день ото дня. Он не понимает, что случилось. Не знает, где брат. Но осознает одно: Вэй Усянь не возвращается. Это отсутствие, эта тишина, это молчание, которое длится день за днём, — они разъедают его изнутри. Цзян Чэн смотрит на свою руку, на то место, где касался чужой мизинец. Кожа там уже не хранит тепла, но память — да. Она воспроизводит всё: дрожь, электричество, то невыразимое ощущение, когда мир перестаёт существовать, а остаются только двое и эта крошечная точка соприкосновения. Он сжимает пальцы в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладони и думает о том, что, возможно, Вэй Усянь просто не хочет его видеть. Что та ночь была ошибкой, которую он решил исправить молчанием. Что Цзян Чэн для него — лишь тень прошлого, которую нужно оставить позади. И каждый раз, когда он думает об этом, внутри что-то обрывается. Проходят дни. Один, три, семь. Цзян Чэн продолжает делать вид, что ничего не случилось, что он не ждёт, что ему всё равно. Он тренирует учеников, разбирает донесения, подписывает бумаги. Делает всё, что делал всегда и каждый день убеждает себя, что это нормально, что так должно быть, что он справится. Но не справляется. Цзян Чэн вновь стоит на причале, глядя на воду и чувствует, как внутри, где-то там, где раньше была только злость, теперь разрастается нечто новое. Он не знает, как назвать это чувство. Не хочет знать. Но оно есть, тёплое, живое, почти невесомое, как крыло мотылька. Оно пульсирует в груди с каждым ударом сердца, напоминая о том, что он всё ещё ждёт. Цзян Чэн не знает, сколько ещё сможет терпеть эту тишину. Он готов сдаться.

***

Гусу. Белые стены, отмытые от копоти, снова отражают солнечный свет и водопад шумит так же ровно, как и до битвы. В личных покоях совсем тихо — только капли воды падают где-то за окном, отсчитывая время, которое течёт вязко, как старая патока. Вэй Усянь лежит на постели у окна. Он крайне бледен, а дыхание кажется слишком лёгким, чтобы быть настоящим. Плечо перевязано мягкими чистыми бинтами, что тошнотворно пахнут чем-то "медицинским", въедающимся во всё вокруг. Вэй Усянь смотрит в потолок. Глаза несколько опухшие, воспалённые, а них — пустота. Он не знает, сколько прошло времени. Дни слились в один бесконечный серый поток, в котором нет ничего, кроме тишины и ощущения, что тело перестало ему принадлежать. Рядом сидит Лань Ванцзи. Как всегда молчаливый, неподвижный, словно изваяние. Он смотрит на Вэй Усяня и в его глазах — спокойствие, которое не знает сомнений. Он умеет ждать, всегда умел, этого уж у него не отнять. — Лань Чжань.. — начинает раненый и голос его звучит хрипло. — Ты не должен сообщать ему. — Я и не собирался. — невозмутимо отвечает Лань Ванцзи. — Ты сам это знаешь. — Тогда зачем ты здесь? — Вэй Усянь пытается улыбнуться, но улыбка выходит кривой, почти жалкой. — Смотреть, как я умираю? — Твоя рана не смертельна. Поболит с неделю, да забудешь. — качает головой Второй Нефрит Ордена. — Однако, я здесь, в том числе, за тем, чтобы сказать тебе то, что ты не хочешь слышать. Вэй Усянь замирает. Он знает этот тон, слышал его раньше — когда Лань Ванцзи говорил о долге, о правильном выборе, о том, что иногда нужно отпускать. — Не надо. — почти шепчет. — Пожалуйста. — Извини. — вздыхает Лань Ванцзи и в его голосе не жестокость, а правда, которую нельзя избежать. — Ты должен забыть о Цзян Чэне. Это уже прошлое: для тебя, для него, для вас обоих. Слова падают в тишину, словно камни в воду и Вэй Усянь чувствует, как они касаются самого дна его души. Хочется возразить, хочется сказать, что тот не прав, что ничего не знает, что Цзян Чэн.. он же.. — Он не придёт. — прерывает мысль Лань Ванцзи. — Ты должен жить дальше, без него. Второй Нефрит поднимается. Он смотрит на Вэй Усяня долго, пристально, как будто хочет утешить, обнять, пообещать светлое и счастливое будущее рядом с ним, однако понимает, что слова сейчас, какими бы они ни были, излишни. И потому, он лишь разворачивается, да идёт к выходу. Седзи открываются и свет из коридора падает на постель, высвечивая лицо Вэй Усяня. — Ты справишься. — говорит Лань Ванцзи на пороге и добавляет тише, почти неслышно. — Это мелочи. Шорох. Шаги затихают. Вэй Усянь остаётся один. Он лежит, глядя в стену и чувствует, как внутри, где-то там, где раньше была надежда, теперь разрастается что-то невыносимое. Слова Лань Ванцзи всё ещё звучат в его голове: «Это уже прошлое» и Вэй Усянь знает, что это правда. Он должен забыть, должен жить дальше, должен отпустить. Но.. Слёзы подступают к глазам — солёные, горячие, такие же, как в тот день, когда он сбежал из сада, испугавшись собственных чувств. Он не вытирает их. Поворачивается к стене, подтягивает колени к животу и его плечи начинают дрожать. — Я не могу так. — шепчет в подушку и голос его срывается на всхлип. Вэй Усянь сжимает край одеяла, чувствуя, как пальцы дрожат, как внутри что-то ломается — последняя стена, последняя маска, последняя попытка сделать вид, что всё хорошо и он непременно со всем справится. — Я не могу, не могу. — повторяет снова и снова, как мантру, как заклинание, которое не может его спасти. — Не смогу без него. Половина часа ненависти к себе, к обстоятельствам и вновь дарованной жизни. Слёзы высыхают, оставляя после себя только усталость и пустоту, которая теперь рискует стать привычной. Он не знает, сколько ещё времени проходит. Просто лежит, глядя на стену и чувствует, как тело становится тяжёлым, как веки слипаются. Вэй Усянь не борется со сном. Позволяет ему утянуть себя в темноту, где нет боли, нет тоски, нет слов Лань Ванцзи о том, что ему нужно забыть. В этой темноте он снова слышит голос Цзян Чэна: «Красивая. Очень.» и чувствует лёгкий трепет от столь робкого ответного признания. Вэй Усянь засыпает и его последняя мысль — о нём. Сон приходит — глубокий, тёмный, без сновидений. В этой тишине его дыхание становится ровнее, а лицо — спокойнее.

***

Лотосовая пристань погружена в ночную тишину. Луна стоит в зените, заливая озеро серебряным светом. Вода неподвижна и только изредка рыба плеснёт хвостом, разбивая тишину на тысячи осколков. В комнате Цзян Чэна темно — он не зажигает светильников. Лежит на постели, глядя в потолок и слушает, как за окном не дремлет природа. С той самой ночи, здоровый, крепкий и режимный сон, вновь покинул эти покои. Глаза припухшие, веки тяжёлые, но далее никаких продвижений. Вместо сна приходят мысли — липкие, тягучие, горячие. Они заполняют голову, не оставляя места для отдыха. Цзян Чэн думает о Вэй Усяне, — его улыбке, голосе, о том, как он смотрел на него в саду, с теплотой, с надеждой, с чем-то таким хрупким, что он испугался. О том, как их мизинцы соприкасались на холодном дереве и электрический разряд бежал по руке, заставляя сердце биться где-то в горле. Он вспоминает, как Вэй Усянь смеялся — тихо, почти застенчиво и этот смех разливался где-то в груди, согревая, как первый луч солнца после долгой зимы. Цзян Чэн вслушивался в его голос, когда тот говорил о красоте луны и чувствовал, как эти слова оседают где-то внутри, пуская корни, которые нельзя вырвать. И внутри что-то меняется. Тёплое, тягучее, как мёд, разливается внизу живота и Цзян Чэн чувствует, как его дыхание становится глубже, как сердце начинает биться быстрее, как кровь приливает к лицу, окрашивая кончики ушей в предательский розовый. Он пытается думать о чём-то другом: о тренировках, о донесениях, о границах Ордена. Но всё это стирается, размазывается, лопается, словно мыльный пузырь, ведь образ "брата" возвращаются в голову. Цзян Чэн закрывает глаза, пытаясь прогнать эти силуэты, но они не уходят. Лишь становятся ярче, откровеннее. Он представляет, как Вэй Усянь сидит рядом с ним на этой постели: Как его рука ложится на грудь. Как его пальцы касаются кожи — медленно, нежно, почти благоговейно. Как его голос, хриплый, горячий, шепчет, опаляя дыханием ушную раковину — "тебе приятно, Цзян Чэн?". Глава Ордена представляет, как чужие губы льнут его шее, спускаются ниже, к ключицам, касаются плеча и он чувствует, как внутри, где-то глубоко, пульсирует желание, которое так долго подавлялось, прикрываясь манерами и нормами приличия. Его собственные пальцы сами собой скользят вниз по телу. Он замирает на мгновение, чувствуя, как в сознание врывается стыд — горячий, липкий, почти противный. Он не должен, не может, так, чёрт подери, нельзя.. Но тело не слушается и мысли продолжают свой бег. Его пальцы сжимаются и он чувствует, как внутри нарастает напряжение. Цзян Чэн не может остановиться, не хочет. Позволяет себе утонуть в этом чувстве, отдаваясь ему целиком. Он слышит, как собственное дыхание становится чаще, как срывается с губ тихий стон. Он представляет Вэй Усяня — его бледное тело, длинные пальцы, губы, что так сладко произносят его имя. «Цзян Чэн.. — шепчет тот в воображении, нависая сверху. — Я так скучал по тебе». И он отвечает ему, чувствуя, как слова стремятся наружу, как они готовы сорваться, как просят, умоляют высвободить всех внутренних демонов, растворяясь в моменте. — Я тоже. — хрипло шепчет, хватая губами воздух. — Я тоже скучал по тебе, по всему тебе.. чёрт.. Он кончает с тихим, сдавленным стоном, прикусывая губу, чтобы никто ненароком не застал главу Ордена в подобном положении. Тело дрожит, мышцы судорожно сокращаются и внутри, где-то в груди, разливается облегчение — короткое, почти мгновенное. Он лежит, тяжело дыша, чувствуя, как сердце постепенно замедляется, как жар отступает, оставляя после себя только усталость. Цзян Чэн смотрит в потолок, чувствуя, как стыд начинает подниматься откуда-то из глубины. Он не должен думать в подобном ключе о том, кого когда-то считал братом, но не может запретить себе чувствовать. И он принимает это. Цзян Чэн закрывает глаза, чувствуя, как долгожданный сон начинает окутывать его — мягкий, манящий, почти ласковый. Перед внутренним взором снова встаёт лицо Вэй Усяня — бледное, улыбающееся, с горящими глазами, которые смотрят на него с такой теплотой, что сердце разрывается на части. — Я люблю тебя. — шепчет в пустоту. Слова срываются с губ на коротком выдохе. И в этой тишине, в этой темноте, в этом одиночестве они звучат невероятно искренне. Цзян Чэн засыпает с именем на губах, с чувством, что внутри него всё изменилось. И причина этих перемен сейчас лежит в белых стенах Гусу.