Моя танцовщица

Оглушительная музыка резко обрывается, и в зале повисает звенящая тишина. Я замерла в полудвижении, рука вытянута в сторону, нога застыла в высоком арабеске. Пот стекает по виску, щиплет глаза, но я боюсь моргнуть. Сердце колотится, как пойманная птица, и, кажется, его стук эхом разносится по пустому концертному залу. Мы только начали отрабатывать сложную связку, и я чувствовала, что почти поймала ритм. Почти. Сергей стоит у края сцены, и в этот момент он совсем не похож на того доброго, жизнерадостного человека, которого я знаю три года. Черная футболка обтягивает его спортивные плечи, руки скрещены на груди. Обычно его карие глаза искрятся теплотой, но сейчас в них — лед. Он смотрит сквозь меня, и от этого взгляда хочется провалиться сквозь сцену. «Стоп!» - его голос режет воздух, как лезвие. В этом единственном слове столько металла, что у меня перехватывает дыхание. Он поднимается на сцену. Его шаги гулко отдаются в тишине, каждый звук как пощечина. Он подходит ближе, и я вижу, как напряжены его челюсти.Он смотрит на меня сверху вниз, и я чувствую себя маленькой и ничтожной. - Мне тебя уволить? - его слова, словно удар под дых. Я сглатываю. В горле пересохло, и я не могу выдавить ни слова. Вокруг нас, затаив дыхание, стоят остальные танцоры. Я чувствую на себе их взгляды - кто-то сочувствует, кто-то испуган, а кто-то, возможно, и злорадствует. Но сейчас мне все равно. Есть только он и я. - Серёж... - начинаю я, мой голос срывается. Я делаю шаг к нему, протягиваю руку, чтобы коснуться его плеча, но он отстраняется, как от прокаженной. - Не надо, Ника, - отрезает он. - Я спрашиваю конкретно. Ты понимаешь, что происходит? Ты сбиваешь темп всей группы. Мы репетируем уже четыре часа, а ты до сих пор не можешь попасть в такт на этом чертовом па! Я чувствую, как к лицу приливает кровь. Мне двадцать девять лет, я профессионал, у меня за плечами десятки наград и тысячи часов репетиций. Но сейчас, стоя перед ним, я чувствую себя нашкодившей школьницей. - Я вымотана, Сергей. Мы все вымотаны. Мы не отдыхали уже шесть часов, - пытаюсь оправдаться я. - А ты думаешь, я отдыхаю? - его голос повышается, и я вижу, как на его виске вздувается вена. - Ты думаешь, это игра? Это шоу, которое увидят тысячи людей! И если ты не справляешься... Он замолкает, делает глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. Я вижу, как он борется с собой. Он всегда умел контролировать эмоции, но сейчас, кажется, его терпение на исходе. - Слушай, - уже тише, но не мягче, говорит он. - Иди в гримерку. Отдохни. Приведи себя в порядок. Через час продолжим. Если к тому времени ты не соберешься... Он не договаривает, но я и так понимаю. Слова «будешь собирать вещи» повисают в воздухе, как гильотина. Я не говорю ни слова. Просто разворачиваюсь, чувствуя, как слезы подступают к горлу. Я запрещаю себе плакать перед ним, перед всей труппой. Схватив с пола бутылку с водой и полотенце, я бегу в гримерную, слыша за спиной шепот остальных ребят. И только захлопнув за собой дверь, я позволяю себе выдохнуть. И разрыдаться.