Dust and devils

And I've just begun to reveal my darkest secrets

I'm not like you, yes I could keep them

What you gonna say about me now?

The demons are coming

James Arthur – Confessions

43° Вопрос растаял в воздухе, но Бэби и не ждала ответа. Почувствовала, как по шее скатилась капля грязного пота. Ей никогда не нравилось жить у реки, тяжелая влага не давала дышать свободно. По крайней мере, поначалу Бэби винила именно ее. Ее зацепили глаза: жесткие, суровые. Они не бегали. Это было неожиданно. На больших экранах у пойманных с поличным девиц всегда начинали бегать глаза. Может, не она одна сегодня дошла до края. Мадлен молча ее разглядывала, вбирая раскрасневшуюся кожу, въевшийся в волосы песок, пятна на одежде, словно она вывалялась в уличной пыли. Бэби не протестовала. Пускай она выглядит слегка не в себе. Ей только хотелось, чтобы Мадлен обязательно посмотрела ей в лицо, увидела там разум, а еще пожар и обугленные доски. На миг, стоя под прицелом, Бэби даже подумала, что добилась своего, но острый подбородок виновато дернулся. Нет, не увидела. Что уж там, Мадлен не видела даже горящего пола, хотя языки пламени стелились вокруг так же явно, как неяркий свет из-под потолка. Вот они облизывают половицы, вот тянутся к деревянной столешнице, а она в упор их не замечает, стоя над шкатулкой, как будто это имеет значение. Какая же нелепая картина. Бэби рассмеялась. Рассмеялась сильнее, заметив удивление. Горло дрожало от дыма, ей казалось, еще немного, и она начнет смеяться черным смогом. Негромко звякнуло золото. Веселье оборвалось. Мадлен требовательно подняла ладонь, полную блестящих звеньев: – Чье это? – Мое, – упал холодный, без колебаний, ответ. Секундная пауза, пока Мадлен болезненно формировала во рту правильные слова. – Чье – до вас? Бэби склонила голову, прищурилась. Тот самый браслет, украденный и возвращенный, как будто все в мире привязалось к нему. Отсветы по резным краям. Почти лениво, она покачала головой: – Вы ее не знаете. – Назовите имя. – Зачем? – Потому что это не ваше. – С чего вы взяли? Мадлен опустила глаза, свободной ладонью нашарила что-то еще. Чужие руки в шкатулке. С плохо скрываемым раздражением Бэби дернула губой. – Потому что это не ваше, – из кулака повисла пара аляповатых серег. Три кольца на каждой, одно меньше другого, а в центре – цветок с сердцевиной из зеленого камня. На одной вместо камня зияли пустые зубцы металла. Стоило догадаться, но теперь это ее почему-то не трогало. – Полагаю, мне повезло, что Хьюи не выбрал их для подарка? Задело, это было видно. Едва ли Черная Мадлен походила на открытую книгу, и все-таки, чем больше Бэби с ней встречалась, тем лучше училась читать. В конце концов, большинство порядочных людей одинаковы, хоть причислять к ним «роз» было странно. Не всех «роз», впрочем, только одну. Эта ее порядочность сейчас встала ей самой поперек горла, заставляя давиться словами. Такое упорство, и ради чего? С видимым усилием, Мадлен проглотила шипы: – Я хочу знать имена. Странно, пока вокруг поднималась пылевая буря, она хваталась за каждую крупицу времени. Бежала прямо по торфяным болотам, спасаясь от трещин. А вот теперь, когда земля под ногами разверзлась, времени вдруг оказалось предостаточно. Полвзгляда вниз: пол горел высоко, ей по колени. Бэби опустила руку, пытаясь нащупать жар – к пальцам жадно протянулось ярко-рыжее, но не более того. Может, в огне время идет по-другому. – Ну, будь по-вашему. Коротко, сквозь зубы, Мадлен втянула воздух. Как гончая. Фелпсу стоило бы ее нанять. Интересно, распробовала она гарь на языке? Черкнул косой блик: длинный браслет, знакомый на коже им обеим, как пылающая нить между ними. Не может быть, чтобы она ее не чувствовала. – Это? – Амелия Стоун. Молчание, затем напряженный кивок. Золото чуть зазвенело в нетвердой руке, змеей скользнуло на бархат. С неподвижным лицом Бэби смотрела, как в воздух взмывает новый предмет. – Это? Разрисованный эмалью медальон, цветочный букет на порванной цепочке. Конечно, цепочка не всегда была порванной. – Джоанна Уайтфорд. – Это? Тяжелая брошь на булавке. Россыпь камней вечно кренила вниз верхний край. – Бернадетт… что-то на -берри, я не помню. Это, это. Позолоченное кольцо с инициалом, еще один браслет. Марта Фостер, Ребекка Рейн. Как танцоры, исполняющие странное соло. Мертвые не танцуют, но Мадлен вызывала их к жизни, одного за другим. Гребень для волос – ивовая ветка, простая медная обманка. – Это? – Кэтрин Лэйк, – ответила Бэби и увидела, как расширились глаза. Сочувственно улыбнулась. – Не ожидали? Мадлен так на нее взглянула, что внутри само отозвалось: да, и она тоже. По-другому взглянула, совсем иначе. Китти Лэйк была не так давно, среди всех прозвучавших имен самая реальная. Натянулась поверх горла черная лента. Какие слова под ней были, Бэби так и не узнала. Аккуратно сложив гребень обратно в шкатулку, Мадлен подняла зажатые в ладони серьги. Один цветок яркий, другой слепой. Оба качнулись, пока она собиралась с силами. – Это. – Вы уже знаете. – Я хочу услышать. Упорная, как пастор, размахивающий перед дьяволом деревянным крестом. Дерево недолговечно. Дерево горит. Бэби не отвела глаз. – Маргарет Портер. Она ожидала бы вздоха, вскрика, хоть какого-то проявления эмоций. На удивление, скорбь Мадлен была немой, как ее пожар. Разбежалась в ней кругами по воде, кругами от сапог Мартина, который вытаскивал из воды тело, кругами от капель с волос Черной Марго, разбежалась и застыла на пределе. Лишь немного выплеснулось в том, как она опустила украшение. В стороне от прочих, на стол. Бережно. – Что вы с ними сделали? – так просто и обыденно, как будто о погоде спрашивала. Никаких изменений, Мадлен, то же спятившее солнце, которое льется на песок и выжигает сердца. Осторожно! Высокая вероятность горящей земли. – Сохранила, видно же. – С девушками, – поморщилась она. Бэби немного помолчала, прислушиваясь к себе. Хорошо это или плохо, но всех грешников неминуемо тянет исповедаться. Ей вспомнился Дэнни Моррис, из которого признания лились вместе с икотой и соплями. Если бы ей дали пощечину, она бы тоже расплакалась? Или набросилась в ответ? Она набрала воздуха в легкие, так и не решив. – Хотите кофе? – Что? – Мадлен озадаченно нахмурилась, отпрянула, когда Бэби шагнула в сторону. – Мне бы не помешало, – кухня сама льнула к рукам гладкими поверхностями, хотя еще утром она думала, что больше никогда их не коснется. – Честно сказать, вы заставили меня побегать. Ну почему именно сегодня? – Прекратите. Медный чайник оттянул руку, плеснув на дне остатками воды. Бэби не сдержала усмешки. Ей не было видно лица, зато голос звенел разодранно, как последний живой нерв. У нее тоже был такой днем. Дверца над головой легонько скрипнула, привычно и почти уютно. Хьюи сто раз хотел ее смазать и забывал. – Прекратите! – Да бросьте, не отравлю же я вас, – прохладный бок жестянки уже ткнулся в пальцы, когда за спиной грохнуло. Она обернулась – не без интереса. Мадлен ударила снова, раскрытой ладонью и кольцами. На поверхности стола подпрыгнула шкатулка. – Что вы с ними сделали? – Сядьте, Мадлен. – Я задала вопрос. – А я сказала вам сесть! – что-то страшное прорезалось у нее в голосе, такое, от чего даже собственное сердце пропустило удар. Как будто через нее закричали пустынные демоны, только их ведь не бывает. Хороши они обе, подумала Бэби, у одной в глотке шипы, у другой угли. Рука мелко затряслась на весу, и она торопливо прижала пальцы к животу, не рискнув опускать вниз. Там поднимались голодные пламенные пасти. Не сводя с нее взгляда, Мадлен медленно села, не человек – скрученное животное, готовое в любой момент прыгнуть пружиной. Бэби выдохнула. – Так-то лучше, – и потом: – Без кофе, значит. Она старалась не смотреть на огонь. Это было несложно, лицо Мадлен перетягивало на себя все внимание: острое, искаженное – зазубрины стекол в деревянных рамах – и глаза как Миссури, так ей показалось днем. Глубже Миссури, намного глубже, из таких не выплывают. Она тоже сомневалась, что выплывет, но выбирая между дном реки и пылающей бездной, выбрала тонуть. – Вы их убили. – Вовсе нет, – упрямо покачала головой Бэби, – нет, нет. Мой муж, спаси господь его душу, где бы он ни был, возможно, кого-то убил, но не я. – Вы поэтому бежите, боитесь, что его найдут? Так спокойно она это сказала, и Бэби не нашлась, что ответить. В двух черных провалах легко было увязнуть насмерть. Мадлен бы, наверное, это понравилось. Она умела быть жестокой, при всей своей порядочности. – Поверьте, я знаю этот взгляд, достаточно перевидала новых девчонок в публичном доме, – ее злой смешок неприятно кольнул слух. – Приезжают, и спрашивать не надо, сразу видно. А ходят такие накануне – значит, назавтра след простынет. Вы не лучше. – Вот как? – Полиции нужен мистер Томпсон, это ясно как день. Вот только его нет, и для вас это серьезное неудобство. – Я думаю, достаточно рассуждений. – А я думаю, Артур Фелпс пугает вас до смерти, потому что он не успокоится, пока не найдет вашего мужа, и тогда узнает, что вы и его тоже убили. Она ошибалась, думая, что у реки есть дно. Внутри кружились только опасные течения и тащили все дальше в пропасть, а у нее даже не было останков лодки, чтобы за них уцепиться. – Я видела вас в то утро – издалека, с берега. Слышала крики в доме. А потом он пропал. В городе столько всякого тогда говорили, про нас с ним… Боялась, поругались из-за сплетен, вы его выгнали, или сам ушел. И я чувствовала себя такой виноватой! – поток слов разбился о горло; добела сжались руки поверх колен, горя на черном платье, и еще глаза – злые, обманутые. – Пошла к вам, хотела все исправить, вернула его подарок. Думала, кому-то помогла. Все как-то смешалось в голове – река, огонь – а Бэби видела только призрак, не ярче раскаленной дымки над полями: шорох, и взметнувшиеся вороны. Мадлен была там, ну конечно, это была она, с самого начала. Семь для тайны, и одна – для ее раскрытия. Если кто-то ее погубит… Перезвон металла оборвал мысль. Мадлен вела пальцами по украшениям, едва их касаясь, и с таким лицом, будто смотрела на гору трупов. Слышно было, как в голове поворачиваются детали, вставая на место с легким щелчком. – Здесь не все, да? – Не все. Вышло хрипло и каркающе. Девушка опасливо на нее покосилась. – Что нашли в «Черной розе»? – Кольцо, – она помедлила, взвешивая. – Обручальное, хоть на него и не похоже. – Имя? Короткая пауза. – Элис Гейл. – Элис Гейл, – не громче эха. – Вот о каком убийстве они говорят. И что-то в чертах Мадлен вдруг дрогнуло такой нестерпимой нежностью, что Бэби отступила на шаг, а до искр обугленный, воющий зверь внутри нее рванулся вперед. Он смотрел, как мелькают блики золота и как ладонь мягко опускается на черную ленту с камеей-цветком. И все стало ясно, так ясно, что Бэби даже не знала, почему не поняла раньше. – Это из-за нее, верно? Все это, и поджог, и эта ваша игра в полицию, все из-за нее, из-за Черной Белль. – Даже имени ее не трогайте! Она видела их раньше, этот гнев и эту боль, схлестнутыми до рези в глазах. Люди защищают тех, кого любят, проще некуда. Мадлен сама ей сказала, а сейчас сидела и колола гримасой, будто могла отпугнуть – или заставить замолчать. Пустынный дьявол внутри Бэби обвинительно ткнул в шкатулку. – Вы бы и бровью не повели на любую из них. Пальцем бы не пошевелили ради Хьюго, но ради нее… Он подарил ей мое кольцо, впутал в этот бардак, и вы тут же прыгнули следом. – Не говорите о том, чего не понимаете. – Все вокруг горит, Мадлен! – хотелось протрясти ее за плечи и показать обступающий их огонь, держать лицо, пока она не увидит. – Вы еще не поняли? Чего бы Хьюи не коснулся, все обращается в прах. – Что вы с ним сделали? Бэби угрожающе затихла. Нет, Мадлен не собиралась смотреть. Ладони покрылись потом, как воспоминаниями, ткань блузки под ними стала грубой: песок, она вся была в песке. Глянула под ноги: языки пламени стали выше, или показалось? Захотелось убрать руки. Она поправила сбитые локоны. – Надеетесь ее выменять? Поздно уже, и бессмысленно. Не отвечая, Мадлен потянулась к складкам платья. Предчувствие или нет, в груди стало тесно. Однажды ей удалось напугать, когда из прорехи кармана показался золотой браслет. Черная Мадлен и чудеса, которые хранятся у нее под юбкой, будто злая афиша к публичному дому или цирковому выступлению. Она выложила что-то на стол: не крупнее большого пальца, острое и насыщенно-красное, как драгоценный камень. Казалось, даже грани засверкали. – Вы убили его в то утро, а я видела – и не поняла. Поняла только сегодня. – Что это? – Соль. Мы же не враги, хотела сказать Бэби, зачем ты это делаешь. На коже вспыхнуло солнце и рассыпалось крупицами, каждая режет, соскребает с нее немного души. – Соль – это просто соль, Мадлен. – Но не когда в ней кровь, – она зацепила ногтем слипшиеся кристаллы. – Не знаю, как она там оказалась, но, может, есть в мире что-то правильное, миссис Томпсон. Это же вы мне ее вручили. Целый пласт торфа рухнул в яму. Сложился в голове и визит, и приступ в узкой комнате, то, как стакан процарапал по дну мешка, из которого дома она черпала жгучие горсти. Она ведь знала, но не проверила. Он стоял на полу, тот мешок, в мыслях Бэби ясно видела под ним пятно – еще до того, как дочиста выскоблила подвал. – Я тоже вспомнила про руки, – тихий голос вернул ее в происходящее. Бэби опомнилась, опустила глаза – ужаснулась: ладони показались ей вывернутыми наизнанку. Тряслись крупной дрожью, скрюченные, как от болезни, как если бы кто-то переломал ей каждый сустав. Без остановки дергались, пытаясь отмыться. – Когда нашли Мэгги, они уже были стерты до крови. Это от соли, так ведь? Все знают Томпсонов и их соль. Она рванула вниз сжатые кулаки. Пусть лучше сгорят, чем так. – Что вы с ним сделали? – Ничего, что он бы ни делал со своей драгоценной рыбой, – прошипела Бэби, смотря, как языки пламени лижут жесткую кожу. – Мне тоже пришлось с ней возиться, знаете? Малая плата за то, чтобы напихать ему полную глотку соли. – Зачем так жестоко? Шепот не громче шороха, и неясно, чего в нем было больше, скорби или отвращения. Мадлен напоминала церковную статую со своими сжатыми руками и страданием на лице. Бэби никогда не была религиозна, и сейчас начинать не собиралась, но объятая со всех сторон огнем фигура на мгновение ее ослепила. Она не горела, она была как святая. Дева Мария. Нет – Мария Магдалина, пресвятая блудница. Наваждение немного угасло, сбитое зудом в легких, точно демоны поскреблись о грудную клетку. Просто дым. Демонов не существует. – Какой выбор он мне оставил? – огрызнулась она вполсилы. – Я ничего этого не планировала. У меня не было времени, зато предостаточно соли и бочек. – И вы его вывезли. – Представьте себе. Мимо Уоррингтонов, мимо Гвендолин Эш, мимо даже проклятого Фелпса, у него под носом. Так что нет, Мадлен, если вы хотели обменять тело Хьюи на свою девчонку, у вас не выйдет. Даже я не знаю, куда его занесла река. А кровь? – Бэби пожала плечами. – Вы сами подожгли магазин. Любые доказательства давно сгорели. Мадлен слушала, крутя на столе бесполезные крупицы. Потом гневно разломала на части. Бэби почему-то ждала, что изнутри потечет. Пальцы остались чистыми. – Он узнал, да? Про шкатулку, про смерти. Он узнал, и вы его убили. – Узнал? Хьюи? Смех вырвался наружу, как сноп искр – восхищенный, восторженный. Она видела, как Мадлен отшатнулась, превратившись из укоризненной иконы в обычную напуганную девчонку. Этот смех был прекрасен. Вот так ей хотелось смеяться, пока она неслась в липкой ночи, окруженная стайкой гиен. – О, вы и ваша вера в моего мужа! Когда же до вас, наконец, дойдет? Все он знал, и про меня, и про убийства. Знал, когда ходил к вам, знал, когда дарил украшения, знал, чьи они, всегда знал! – Лжете! – Вы понятия не имеете, что он за человек. – Нет, – так мотает головой ребенок, отказывающийся переставать верить в любимую сказку. – Нет, он никогда бы… – Такой же, как все они! – Что угодно можете говорить, но… – Такой же! – ладони с такой силой ударили о столешницу, что отдалось в локтях. Мадлен, наконец, замолкла. Вжалась в спинку стула и жгла ее своими провалами в пол-лица, снизу вверх – но хотя бы замолкла. Бэби не заметила, как прошла сквозь пламя. Оно теперь горело выше пояса, а она склонилась к самым кончикам огненных змей, указывая на шкатулку и с отвращением шипя: – Точно такой же, как они – бездумный – и жадный. От тяжелого дыхания рвало грудь. В горле пересохло. Обе давились, одна – шипами, другая – углем, только шипы и угли друг другу не соперники. Цветы горят в огне, а демоны выживают. Бэби с трудом поднялась, чувствуя на языке привкус пепла. Миссис Томпсон больше не существовало. Другими словами: не надо было притворяться. Она дала себе пару секунд наедине с этой мыслью. Набрала воздуха, расправила плечи. Затем опустилась напротив. И вот, что странно – полыхающее море ее приняло. Бэби улыбнулась, заметив, как Мадлен подтянула руки поближе к себе. Глаза у нее, она знала, остались серьезными. – Хьюго вам рассказывал, что работал на скотобойне? – короткое движение головы, Бэби повторила его тенью. – Нет, конечно. Не любил вспоминать, или не хотел лишнего внимания. Мы оба там работали. Мой отец держал производство в Чемберлене, я ему помогала. Хьюи пришел позже. Мираж тихо шагнул навстречу – Хьюго Томпсон, каким он был в то время. Улыбчивый, мягкий. Слегка сутулый, как будто смущался силы в плечах. Трубка в кармане рубашки и одни и те же саржевые брюки на любое время года, коричневый чуть светлее его волос. Зализанные пряди вечно рассыпались, как только он снимал шляпу. Он умел понравиться – всем, кроме нее. Бэби неприязненно глянула на призрак. Мадлен, замешкавшись, тоже посмотрела, но ничего не увидела. Когда она оборачивалась, Бэби показалось, что у нее задрожали губы. – Вы были когда-нибудь на скотобойне? – Нет. – В общем, думаю, везде одно и то же. В нашей были свиньи. Она запнулась, столкнувшись с неожиданной задачей. Как объяснить скотобойню человеку, который никогда там не был? Это как объяснять ребенку смерть. С чего вообще можно начать. – Первое, что замечаешь, это запах. Устоявшийся, тошнотворный, до слюны во рту. К нему приходится привыкать, потому что он никогда не меняется: смрад из загонов, распотрошенные туши, отходы, нечистоты, тут же корм. Наверное, из-за корма так плохо, еда и смерть не должны быть рядом. И он въедается не только в стены. Меняешь одежду, а чистые вещи пахнут старой кровью и трупами, трешь кожу – под мылом все тот же сладковатый запах, как метка, которую другие люди стараются избегать. От него невозможно отмыться, только привыкнуть. А когда привыкаешь, начинаешь замечать другие вещи, намного хуже. – Зачем вы это говорите? – она никогда не подумала бы, что у гордой Черной Мадлен может быть такой слабый голос. – Ну же, Мадлен, мужайтесь, я хочу, чтоб вы поняли. Видели вы, как кормят свиней? Свет от огня пробежался по лицу напротив, очернив тени. Бэби могла бы поклясться, что поймала момент, когда Мадлен себя переломила. Нашла еще немного храбрости. – Нет. Не видела. – Хьюго этим занимался, я не могла себя заставить, – даже сейчас у нее дрогнули ладони. – Кошмарное зрелище, и создания такие же. Им никогда не бывает достаточно. Безмозглые, бездумные, орущие твари, которые будут остервенело набивать брюхо и требовать больше, пока не сожрут все, что есть, пока не опустошат запасы и не отберут все, до чего смогут дотянуться – пока их не остановят. – Ваш муж кормил свиней, и в этом его вина? – Он не был моим мужем тогда. Делал предложение – сколько, трижды? Пожалуй, что так. – И вы не соглашались. – Ни разу. – Почему? Призрачный Хьюи смотрел на нее со стороны, словно тоже хотел услышать ответ. Бэби отвернулась. У него были добрые глаза. Добрые и бессильные. – Потому что он никогда не мог сделать то, что должно. Сбоку от них шкатулка почти скрылась в пламени, внутри золото горело холодным блеском. Бэби задержалась на нем взглядом, затем потянула за деревянный бок – по столу заскребло, пока витые узоры не остановились между ней и Мадлен. Та ловила каждый ее жест, сидя неподвижно, точно каменная. Дно поддалось нажатию, щелкнуло, выталкивая бархат – секрет внутри секрета. Бэби отложила верхнюю панель. – Знаете, что это? Явно превозмогая себя, Мадлен придвинулась ближе. Не моргнула – дернулась щека. Прядь темных волос упала на лицо и осталась там, нетронутая, поверх лба в мелкой испарине, кончика темной брови, скулы, ниже подбородка. Как трещина. Вспыхнули глаза-миссури в окружении впалых теней. – Нож? – неуверенно спросила она. – Верно, – кивнула Бэби, поднимая его из шкатулки. Одной рукой обняла рукоять, второй поддержала лезвие – странное, многомерное, с режущим острием, которое расслаивалось надвое и образовывало внутри пустоту. – Видите, он полый. Таким делают надрез, чтобы выпустить кровь. Сталь приятно цеплялась за кожу. Бэби перехватила ее поудобнее, игнорируя осуждающий взгляд Хьюго. – Мы наняли Хьюи для обработки туш, и, конечно, ничего не вышло. Он не мог себя заставить, трясся над каждой свиньей так, что в итоге все портил. Они ведь даже не чувствовали ничего: их оглушают, подвешивают – остается только правильно вскрыть горло, – старое недовольство пронизало голос так отчетливо, можно подумать – бряцает металл. – Нам пришлось поменяться. Хьюи кормил скот, наверное, старался не думать, что их ждет дальше. А потом они попадали ко мне. Всего один надрез, можете себе представить? Один надрез, но важный, обязательно нужно перерезать обе шейные артерии и яремную вену одним движением, иначе часть крови не выйдет. Нож вытаскивать тоже нельзя – кровь хлынет без разбора. Лезвие открывает поток, кровь идет внутрь, по вставленной трубке, и тогда все работает правильно. Она замолчала, слегка увлекшись. Не заметила, как заплясал в руке нож, повторяя знакомые движения, взрезая воздух. С улыбкой его опустила. Мадлен выглядела больной, не отрывая взгляда от острого кончика, и только когда он перестал целиться в нее через стол, прикрыла ресницы. С трудом разжала побелевшие губы: – Вам это нравилось. Осуждающе, будто праведница. Бэби раздраженно фыркнула. – Это работа, Мадлен. Вряд ли вы без ума от своей, но вы ее делаете, и не утверждайте, что страдаете, выуживая деньги из развратных пьянчуг. – Я не перерезаю им глотки. – А стоило бы. Будь у вас несколько лет в запасе, вы бы тоже разглядели: они точно такие же. Умеют только брать, брать, брать, и никогда не насыщаются. Свинья будет есть, пока ей не пустят кровь. Трещина на лице сдвинулась – Мадлен повернула голову. Плечи ее дрогнули, как от холода: сложно было поверить, что в густой июльской патоке, разлитой повсюду вместо воздуха, можно было поймать озноб. Особенно когда вокруг полыхало. У Бэби на глазах огонь поднимался по стенам, стремясь обрушить потолок. Упадет ли он на самом деле? Может ли воображаемое пламя прогрызть опоры? Она его не боялась, только гадала, исчезнет ли пожар, когда она выйдет из дома, или последует за ней по пятам. Хьюго – мираж среди сполохов – смотрел на Мадлен, и что это был за взгляд. Полный заботы, полный сожаления, как будто он каким-то образом узнал ее или вспомнил. Как будто хотел защитить. Мадлен коснулась бархатной обивки – Хьюго коснулся ее с другой стороны. Бэби сжала зубы, наблюдая за представлением. Сталь под рукой стала горячей и влажной. Разумеется, он привязался к этой девчонке. Она была его точной копией. – За что? – тихо спросила Мадлен, не замечая, как ее пальцы поверх золота тонут в пальцах Хьюи. – Что такого могли сделать эти девушки, чтобы вы так их ненавидели? Они походили на сообщников, объединившихся, чтобы ее обвинить. Бэби отвела ледяной взгляд от их рук, посмотрела Мадлен в глаза. – Брали, – выдохнула она с отвращением, – бесконечно и бездумно. Все, чего я хотела, каким-то образом оказывалось у них в руках. – Украшения? – такую неподдельную ненависть нельзя было сыграть, она шипела как змея, хуже змеи, яростнее. – Это вам было нужно, пара красивых вещиц? Бэби на секунду показалось, что Мадлен сейчас сгребет их в горсть и швырнет в нее. Хоть какой-то поступок. Больше, чем мог сделать Хьюи, но все-таки мимо. Казалось бы, уж она должна была понять. – Выбор, – резанула в ответ, как лезвием. – Свобода. Нечто большее. Им все плыло в руки, а они брали, не останавливаясь, и требовали еще. Хвастали на каждом шагу, будто хоть на грош приложили усилий. Считали себя особенными, хотя на деле ничем не отличались от свиней у корыта. – И вы их убили. – И я их убила. – Скольких? – Пятерых. Ненадолго обе замолчали. Мадлен обдумывала ее слова, клубы мыслей так и кружились у висков. Захотелось их ощупать, распутать. Разрезать. Посмотреть, потечет ли из них кровь. – Тогда появился Артур Фелпс, верно? Только подозревал он не вас, а вашего мужа. – Не мужа, – резко поморщилась Бэби, – тогда еще нет. Мы не были женаты, хотя два года работали вместе, и он проходу не давал предложениями за него выйти. Артур вцепился в него, как собака в кость. – Почему? – Связал раны с оружием. Молодой парень, недавно в городе, работает на скотобойне. Идеальный подозреваемый. – Но он не забивал скот. – Мужчину обвинить легче, – в самом деле, разве не очевидно. – Говорят, им природой заложена жестокость. Не Хьюи, конечно, он никогда не был жестоким, не мог поднять руку даже на животное. Мой отец – вот это был совсем другой человек. Умел делать то, что должно. Она не планировала этого говорить, но годы сравнений вырвались сами, найдя податливую трещину. Хьюго сверлил ее глазами, его укоризненный взгляд жег там, где не мог прожечь огонь. Бэби мысленно от него отмахнулась. Пусть смотрит, сколько влезет. Миссис Томпсон, которую он вылепил, все равно давно обратилась в прах, как и все, к чему Хьюго прикасался. Поэтическая расплата. – А что было должно? Может, он не уходил, потому что за него цеплялась Мадлен. Ваш муж – хороший человек, сказала она тогда. По всем измеримым стандартам, ответила ей Бэби чуть позже, не уточнив: по всем измеримым стандартам таких же хороших людей. Мягкость и доброта не дают желаемого, как не дают его и вежливость, и дружба с жителями богом забытого города. Желаемое приходится брать, и цена всегда высока. – Он многого хотел в жизни, для меня в том числе. Не мог дать всего, но отказывался с этим мириться. Ему претила мысль о том, чтобы мы в чем-то нуждались – полная противоположность матери. Не думаю, что она вообще умела хотеть. Всегда довольствовалась тем, что было, всегда порицала стремления к большему. В детстве я думала, что любая моя просьба вызывает у нее головную боль, так что я перестала просить, – Бэби жестко улыбнулась, заметив взгляд Мадлен. – Не надо меня жалеть, она поплатилась сполна. Головные боли не ушли. Опухоль, как выяснилось. Мигрени становились все хуже и хуже, пока она не слегла совсем – и боже! Как же эта женщина, которая никогда ничего не хотела, внезапно захотела жить. Цеплялась за свои лекарства, будто минуты без них не протянула бы, цеплялась за отца, требовала врачей. Он старался. Тратил на нее каждый цент, каждую свободную минуту, но сколько ни бросай в бездонную яму, ее не заполнить. В конце концов, у него была я, и обо мне тоже надо было заботиться. Я ненавидела мать за то, что ему приходилось выбирать между нами. – Вы и ее тоже убили? – Мне не нужно было. Вот главное достоинство моего отца, он не уклонялся от поступков. Знал, когда приходило время. Взял подушку и поднялся наверх. Не думаю, что он меня видел или знал, что я видела его, но я бесконечно уважала его за это. Иногда остановить чужую жадность и взять свое можно только силой. Хьюи никогда этого не понимал. – Он любил вас, – сокрушенно, как человек, десяток раз подряд сделавший одно и то же мучительно открытие и, наконец, признавший поражение, Мадлен покачала головой. – Не знаю, за что, но любил. Даже когда это причиняло ему боль. Да, в этом был он весь. Славный, ласковый Хьюго Томпсон, которого ломаешь, а он и сломанный любит твои недобрые руки. – Вам ли не знать, что такое нежеланная любовь. Желчь растеклась в пространстве, такая явная, что горько на губах. Бэби сглотнула ее вместе с дымом. Такая же пропитала каждый угол в Хиллтопе, она знала ее на вкус. Ей померещилось сочувствие во вздохе, но, может, она просто хотела его услышать. Может, на самом деле там было презрение. Взгляд Мадлен не изменился. – Я не понимаю. Раз он был вам так противен, зачем вы за него вышли? – Единственный раз я ему поверила, и он меня обманул, – задумчиво протянула Бэби и даже спустя много лет не сдержала удивленной улыбки. – Он, из всех людей. – И что это… – Он догадался, обо мне и об убитых девушках. Видел, как я работаю, видел украшения – пару раз я их по глупости надела. Сложил два и два, когда Фелпс явился задавать вопросы. – Какое отношение это имеет к браку? – Все было так просто на словах: он меня не выдаст, а я его прикрою, надо только держаться вместе. О какой бы ночи ни спрашивал Артур, у него наготове лежал ответ: он был со мной. Обоюдная защита, так он сказал. Молодые влюбленные, которым не терпится пожениться, встречаются среди ночи, обычная красивая сказка. – И Фелпс поверил? – Мадлен нахмурилась, видимо, вспоминая того Артура Фелпса, с которым успела познакомиться. – Вот так, без доказательств? – Я поручилась за Хьюи, а отец – за меня. Разыграл целое представление в полицейском участке, благословив наш брак. Недели вызовов, недели разговоров и допросов, и Фелпс ушел ни с чем, хотя все ниточки вели к нам. Он нас ненавидел. «Я знаю, что вы сделали», – бросил он напоследок Хьюи, прошелся взглядом по ее спокойному лицу. Конечно, знал, чутье никогда ему не лгало, только доказать не мог. – Вам пришлось пожениться, чтобы не вызвать подозрений. – Верно. – В чем же был обман? Бэби отвела глаза, неприязненно кольнув ими призрачную фигуру. Хьюго вложил кулаки в карманы брюк. Смотрел на нее, как смотрят на разбитую вазу, с воспоминанием о щемящей красоте против неизбежности осколков, и с сожалением, которое никому не поможет. Расскажешь, или я расскажу? Он не ответил. Чего еще было ждать. Он годился только придумывать сказки, а не воплощать их в реальность. – Он обещал мне новую жизнь. Хорошую жизнь, в которой не будет места ни скотобойне, ни нужде. Собирался построить ее своими руками, – она негромко рассмеялась. – И привез меня сюда. В Хиллтоп. Вы ведь здесь дольше моего, правда? Нехотя, Мадлен кивнула. – Скажите, было здесь хоть когда-нибудь что-то кроме рыбы, соли и песка? – ответа Бэби не ждала, не по-настоящему, но все равно помедлила, давая возможность. Молчание было куда честнее любых слов. – Вы же знаете, что это за место. Кладбище надежд, и каждый зарывает свои поглубже, чтобы не смердело разложением. Ей почудилось нечто похожее на понимание, но Мадлен опустила взгляд быстрее, чем Бэби могла бы убедиться. В груди распирало, будто ее старую злость снова наточили, закалили и врезали под ребра. Глубокое дыхание тревожило демонов внутри. Они скреблись, набившись в ней кучей. Бэби уже к ним привыкла. В конце концов, наверное, они сидели там давно. Черная Мадлен тронула кристаллы окровавленной соли – все, что осталось от Хьюго Томпсона. Между красным и черным – от платья – ее рука казалась такой же сияющей и бледной, как стоящий рядом призрак. Пламя упорно обходило ее стороной. Блаженны скорбящие, ибо они утешатся, только чем, Бэби не могла себе представить. – Ничего этого не случилось бы, если бы вы тогда остановились, – ее голос не подходил для проповеди, но местный пастор позавидовал бы тому, на какую глубину падало внутри каждое слово. – Зачем убивать снова? Что ж, может, скорбящие утешались обвинениями. Грешники, она сегодня выяснила, утешались признанием. – Потому что это стало легко. Мир сошел с ума от песка и солнца, и люди вместе с ним. Столько жестокости вокруг, столько преступлений. Никто ни за кем не следил. – Однако вы ошиблись. Ошиблись с Элис Гейл, ошиблись с Мэгги, ошиблись с Китти Лэйк. Они все вернулись вам отомстить. От того, как она это сказала, почему-то продрало суеверным холодом. «Тело в реке! Тело в реке!» – звуки и образы заметались перед глазами. Треклятое кольцо, попавшее не в те руки, каркающие вороны и убитая девчонка, восьмая, лишняя. Бэби повела плечами, пытаясь найти тепло огня. Он полз по ее спине, она знала, но не грел. – Не говорите ерунды, – выплюнула она раздраженно. – Никто никому не мстит. Если я оступилась, то только раз – с Китти. Не стоило ее трогать, но слишком уж было просто. Полупьяная, изнасилованная, брошенная на отшибе… я ей одолжение сделала. – Вы ошиблись с собственным мужем. – Он отнял у меня и получил по заслугам. Хотите кого-то обвинить – вините его. – Вы так и не сказали, что случилось тем утром. Тяжело вздохнув, Бэби провернула в ладони теплую сталь. Лезвие сделало оборот, воскрешая в памяти предрассветный сумрак, истеричные тени на стенах, крики. Хьюи впервые в жизни повысил на нее голос. – Хьюи увидел, что украшений стало больше. Тогда я даже не подумала, зачем ему было рыться в шкатулке, просто… разозлилась, и испугалась, и нужно было что-то делать. Поняла потом, когда вы вернули браслет. – Столько лет... Почему не заметил раньше? – Во-первых, не думаю, что он помнил каждую побрякушку наперечет. Скорее всего, хватал второпях то, что попадалось под руку, и уходил. Во-вторых, долгое время ничего не менялось. Элис Гейл была выверенным шагом: случайная, далеко от дома, около Чемберлена. И после нее прошло время, я об этом позаботилась. – А потом – Марго и Китти, – протянула Мадлен, схватывая нужные нити. – Слишком близко друг к другу, – кивнула Бэби, – серьги и гребень. Мало того, что Хьюи их увидел – он их узнал, этого я предугадать не могла. Он затеял ссору. Угрожал мне полицией, мне, хотя без меня давно бы сидел в тюрьме! Плевать он хотел. Собирался сам явиться с повинной, во всем сознаться. Чем все закончилось, вы знаете. – Если он не успел обратиться в полицию, зачем приехал Фелпс? Лицо Бэби исказила неодобрительная гримаса. – Меня подвела ваша подруга. Неудачное совпадение, я не ожидала, что тело найдут. Два похожих убийства в одном маленьком городке, где живет Хьюго Томпсон – конечно, Артур примчался, роя носом землю. Годами об этом мечтал, и ему повезло, – она чуть помедлила, складывая в голове произошедшее. – Не удивлюсь, если у него хранится опись пропавших украшений. Он узнал кольцо в «Черной розе». – Как я и сказала, – в самом деле, ей бы проповеди читать таким тоном, разрубая грешников как мечом до самой души. – Вы ошиблись. Аминь. – Бога ради, Мадлен, заткнитесь, наконец. Клубок демонов ткнулся о грудь. Их нескончаемое шевеление порядком утомляло, приходилось сглатывать вопли, прежде чем формировать во рту слова. Иногда, как сейчас, они выходили пропитанные смогом. Откинувшись на спинку стула, Бэби смерила взглядом девушку напротив. Черная Мадлен застыла куском гранита, или траурного обсидиана, или угля. Скорее угля. Тронешь, а он жжет пальцы и оставляет следы. Она успела наследить повсюду, ходя за ней безымянной тенью там, где Бэби даже не подозревала. Хьюи, настойчиво немертвый, хотя она вымарала руки в его крови и сожгла их солью, смывая следы, встал у черного плеча. Бэби тихо фыркнула – чью еще сторону он мог занять. Полные стоицизма фигуры вызывали раздражение. В неверном пламени мелькали и другие образы: она забыла лица, однако видела взрезанные глотки, как они дергались и конвульсивно пытались дышать. Они ей надоели, все надоели. Бэби отвернулась. Взгляд должен был упереться в окно, но его не было: везде поднималось одинаково полыхающее пространство. Она не могла вспомнить, куда смотреть. – Отличный пожар вы устроили, – глаза блуждали по огню в поисках трещины, намека. – Подожгли землю, только сами не умеете по ней бежать. Стоило оно того? – Что вы видите? Секундное замешательство, когда споткнулась мысль. – Простите? – Вы постоянно глядите: на пол, по сторонам. Что вы видите? В последнюю очередь она ожидала услышать этот вопрос. В мире Мадлен не было непродыхаемо горящей комнаты, там с потолка лился неверный свет старой лампы, а предметы стояли на местах явно и четко. Бэби скорее смутно их помнила, чем видела. Тем сложнее было встретить чистое лицо с трещиной волос. Все незапятнанное сажей казалось ей ненастоящим. На секунду мелькнуло страшное: а вдруг ничего этого нет, вдруг ее схватил такой сильный приступ, что она до сих пор из него не вырвалась. Хуже того: вдруг она вбежала в горящий магазин. Так ведь он должен выглядеть изнутри. Она украдкой царапнула ногтем ладонь. Боль ее успокоила. – Что я вижу, Мадлен, так это что у вас закончилось время. Где-то в городе бушевал пожар. Кто-нибудь должен был проснуться от света или шума, поднять крик. Возможно, весь Хиллтоп уже собрался на главной улице, в панике выстраивая цепочку до водяной колонки. Они пока гадают, с чего все началось. Они пока ее не позовут, но время ускользает. Девушка медленно кивнула. Распластала по столу ладони, звякнув кольцами – у нее дрожали руки. Это Бэби почему-то тоже успокоило. – Мне нужна только шкатулка. – И что вы собрались с ней делать? – Отдам Артуру Фелпсу, – звук имени окатил внутренности, как плеснуло водой на горячие камни. – Так не пойдет, Мадлен. Она упорно смотрела на свои пальцы против дерева. Напряглись суставы, ногти впились в потертую полировку. – Я ничего о вас не скажу. – Нет. – Обвиню вашего мужа, если хотите. – Нет. – Он должен узнать об убийствах. – Для праведницы, которая так жаждала ответов, вы удивительно много готовы опустить, лишь бы спасти свою жизнь. – Я не свою жизнь спасаю. Триумфально: вот оно. Мадлен вскинула подбородок: глубокие, как Миссури, глаза уставились на Бэби впрямую, а за ними – водоворот. Гнев, и боль, и нежность, и черные цветы, распустившиеся на шее. Они срывались с нее горстями, заполоняя пространство вокруг, превращая ее в цветущий сад. Вплетались под каждый стежок на платье. От нервного дыхания на шее проступили мышцы: опоясанные лентой, они казались режуще-острыми. Захотелось погладить ее по щеке и убедиться, что она вся состоит из шипов. Успокоить, сказав, что даже шипы ей не помогут. – Я понимаю, – кивнула Бэби почти утешительно, пробуя пальцем лезвие и ласково нацеливая его в бледное лицо. – Но и вы знаете, что я не могу оставить вас за спиной. Еще один Хьюго, увольте. Рано или поздно у таких, как вы и он, всегда просыпается желание сказать правду. Мадлен моргнула, взглянув на острие. Не отпрянула, не пошевелилась, только добавилось блеска в огромных провалах, будто вода выходила из берегов. Для нее не существовало огненных бликов на стали, но она смотрела и смотрела, и, возможно, видела в отточенных гранях светлые волосы и черную ленту, удавкой стянувшую горло. – Я не скажу, – повторила она с таким убеждением, словно Бэби не читала в ней по узору из роз. Словно не могла сама написать о ней книгу. – Скажете, как только ваша драгоценная Белль окажется в безопасности. – Она ничего не сделала. – Нет, Мадлен. Нет. У нее был такой вид, будто она стояла на краю пропасти и отчаянно пыталась схватиться за ветер, который толкал ее в спину. Разочарованно, Бэби подумала, что сейчас она начнет торговаться. Откровенно говоря, она была о Мадлен лучшего мнения. Темные глаза поднялись – Бэби готова была поклясться, что в них остались надрезы от того, как пристально они смотрели на лезвие. Часы в голове отсчитывали мгновения. Вот она скажет: пожалуйста. Скажет: я не хочу умирать, и ей придется увидеть мольбу. Мадлен удивительно не шла мольба. Мадлен, вопреки всему, что думала о ней Бэби, не сделала ничего подобного. Очень медленно, осторожными и боязливыми движениями, она протянула руку, словно приручала животное. Рывок – дрожь – еще рывок, короче предыдущего. Подалась вперед, игнорируя направленный в лицо нож. Каждая ее черта дышала страхом. У ее страха оказалось гипнотическое воздействие, и Бэби не могла его стряхнуть. Ладонь натолкнулась на сталь, скользнула по ней пугливо, пересиливая себя. А затем опустилась на кожу. Придвинься Мадлен чуть ближе, и на острой грани осталось бы ее дыхание: – Прошу вас. Ей хватило бы одного усилия, чтобы выхватить оружие, но она этого не делала. Бэби хватило бы одного выпада, чтобы располосовать ей лицо. Она тоже этого не делала, лишь смотрела завороженно, как эта странная девушка сама подставляется под удар, лишь бы в чем-то ее убедить. – Миссис Томпсон, вы отняли у меня Мэгги, я хоронила ее своими руками. Ваш муж был мне другом. Пускай, я не буду призывать вас к ответу. Мертвых не спасти, но дайте мне помочь ей. Вблизи у нее в зрачках тлели угли. Тронь – и останутся следы. Она, должно быть, уже расписала ее линиями до непроглядной черноты. Цветы горят в огне, почему же она не горела? – Белль всего лишь ребенок, она не имеет никакого отношения к вашим преступлениям. Она только и сделала, что приняла ничего не значащий подарок. – Уверена, Артур Фелпс придет к тому же выводу и без вашей помощи. Еле уловимая гримаса, быстрая как тень. Чужие пальцы мелко вздрогнули и сжали ладонь, принуждая слушать – и боясь перейти грань. От прикосновения кожу заново обожгло. – Артуру Фелпсу на нее плевать. Он уедет из города, едва поймет, что вы сбежали. – Тем лучше для вас, разве нет? – Если он не отпустит Белль, ее будут судить. – Полагаю, симпатия города сыграет ей на руку. Мадлен усмехнулась. Ее теплое дыхание коснулось щеки, а на острие ножа пролегла и тут же исчезла запотевшая тень – как мираж, или призрак. – Поверьте, мы с вами живем в двух очень разных городах, миссис Томпсон. Симпатии заканчиваются на пороге публичного дома. Никто не любит смотреть грехам в лицо, идя по улице. – Кроме моего мужа? – Ваш муж… – резко начала она и задохнулась, не договорив. …был хорошим человеком? почти сказала Бэби с убийственной едкостью, но промолчала. Мадлен смотрела на нее так тяжело, что даже демоны внутри притихли под ее взглядом. Облизнула сухие губы. – Она шлюха с кольцом убитой девушки. Ее осудят как убийцу, и сделают это те же самые люди, что лезли к ней под платье в «Черной розе». Даже разбираться не станут. Повесят для острастки в назидание остальным – в назидание нам. Нам, как будто будут какие-то они после того, как все это закончится. Из четырех роз останется одна, самая колючая и меченая злым пятном. В назидание ей. – Бросьте, Мадлен, никто никого давно не вешает. – Разве? – Нет закона, который позволял бы это делать. – Нет закона, который позволял бы затоптать ногами насмерть, или стрелять в грудь, или перерезать глотку, но это все равно происходит. Вы сами сказали, жестокость и преступления. Бэби не нашлась, что ответить, молча смотрела в серьезные глаза. Это даже не походило на поединок – Мадлен не боролась. – Прошу вас, дайте мне ее спасти. Может, если бы она боролась, им было бы проще. Что делать с такой упрямой, воинствующей нежностью, Бэби не знала. Знала только, что резать по ней было намного сложнее, чем по сжатым кулакам и ненависти, и все-таки – и все-таки возможно. Если захотеть достаточно сильно, прорезать можно что угодно, особенно цветы. – Вы отсюда не выйдете, Мадлен. И вот так просто, они вдруг обе полностью это осознали. Другого выхода не было. Бэби Томпсон, с монстрами внутри и пожаром снаружи, облегченно вздохнула и улыбнулась. Ей нравилось, когда приходило окончательное решение. В этом была свобода, которой ей всегда так не хватало. С таким же робким усилием Черная Мадлен отняла руку – где прижималась ее кожа, теперь ошпарило прохладой. На Бэби она едва взглянула. Медленно отклонилась назад, протягивая прижатые ладони за собой по столу, точно плети. Прямая спина замерла, не коснувшись спинки стула. Какое-то время она просто сидела. Потом по телу прокатилась жестокая дрожь. Начавшись где-то в животе, она вспыхнула и расползлась по всей фигуре, перетряхивая ее, как песчинки в буре. Мадлен пыталась ее остановить, но кольца стучали о дерево; кусала трясущиеся губы, но делала только хуже. В недоумении Бэби смотрела, как яростно прыгают плечи, как в припадке бьется грудь, и все это в полной тишине, без единого вздоха. Она как будто смеялась. По щекам побежали слезы. Она не торговалась даже теперь, лишь плакала, раскрыв свои глаза-миссури. Не отчаянно, не так, как Бэби привыкла видеть. Совсем не так, как плакали Амелия Стоун, Бернадетт что-то-на-берри, Ребекка Рейн, Марта Фостер, Джоанна Уайтфорд, Элис Гейл, Маргарет Портер и Китти Лэйк до нее. Возможно, все дело было в том, что Мадлен плакала не о себе. Наконец, воздух разжал ей зубы и ворвался в грудь – она задышала. Вдохи толкались в горле и выходили громкими, надсадными, а Бэби прислушивалась, пытаясь различить момент, где поток рвался о шипы. Сталь в руке отяжелела в нетерпении. Поглаживая пальцем рукоять, Бэби смотрела на рывки черной ленты и налипшие темные пряди. Долго смотрела. Постепенно дрожь начала утихать, дыхание из бурных порогов превратилось в шелест воды у берега. Мадлен подняла на нее взгляд: глаза красные, вспухшие – жесткие, но той жесткостью, что призвана скрыть печаль. В обреченных цветах – особая красота. Несколько мгновений обе молчали. Затем Мадлен как-то устало прошептала: – Я буду драться. Не будешь. Решение уже сидело в ней, только еще не вышло наружу. Бэби кивнула. – Как угодно. Запястье взлетело вытереть лицо. – Я закричу. Не закричишь. – Громче пожара? Всхлип потерялся во вдохе. Из-под ресниц скатились слезы, но уже тихие, почти умиротворенные. Хьюи все еще стоял за ее плечом безмолвным призраком: из-за пламени не разобрать было, плачет ли он тоже, но Бэби поставила бы на то, что плачет. Мягкий, полный сочувствия Хьюи, ему удивительно это подходило. Ее отвлек звук: Черная Мадлен сосредоточенно стягивала с пальцев золотые кольца. Одно за другим, они соскальзывали по коже, некоторые легче, некоторые неохотно: с этими она боролась, упрямо сжав губы. Руки подрагивали, когда опускали очередное кольцо на стол с легким звяканьем – именно это услышала Бэби. Не говоря ни слова, она просто наблюдала, пока россыпь пламенных бликов не сошла совсем. Мадлен отодвинула ее от себя: – Нужно имя? – в охрипшем голосе ирония была практически неузнаваемой, будто она спрашивала всерьез. – Имя? – Оставите на память. Она кивнула на пустую шкатулку. Рядом на бархатной подушке все еще лежали украшения: колец было чуть не в половину от их количества. Бэби восхищенно хмыкнула. – Я вас запомню, Мадлен. – Мария, вообще-то. По рождению. В воздухе погустело, и щелкнула статика, точно перед грозой, перед мощной пылевой бурей – Дева Мария, Мария Магдалина. – Ее имя тоже скажете? Мадлен так сверкнула на нее глазами – если бы набросилась, Бэби не смогла бы сказать, что не ожидала. Обнаженные ладони сжались в кулаки. Так же, наверное, она кричала на Фелпса, когда тот забирал у нее Белль. На месте офицера, Бэби всерьез рассматривала бы отступить перед такой вспышкой. – Ее имя вам не нужно, потому что она будет жить. – Несколько минут назад вы не были в этом так уверены. – Несколько минут назад я не была уверена, что умру, – парировала она, и огонь в ней немного поблек. – Я вам не помешаю, миссис Томпсон. Только обещайте, что меня найдут. – Зачем? – нахмурилась Бэби, а потом поняла. Черные розы одурманивающе запахли даже сквозь дым, и никакой борьбы, никакого торга. Никакой убийцы, если совершится новое преступление, пока она под надзором. В надрезанных зрачках дрожало. Мадлен, казалось, мучительно искала слова, в которые облечь ответ. Что-то, что она знала, но забыла – такой у нее был вид, однако забытое сокровище скрывалось слишком глубоко, а у нее не было времени до него докопаться. Оставив попытки, она просто пожала плечами: – Чтобы она была в безопасности. Для каждого человека, Бэби знала это так же точно, как собственное имя, есть одно предложение, набор слов, которые способны его уничтожить. Для нее такими словами было: я хочу большего, это нечестно, у меня отняли. Для Мадлен все ограничилось простым: она будет в безопасности. Бэби кивнула. Увидела, как расползлось облегчение: расслабились плечи, лицо потеряло стальную жесткость. Чуть дрожа, Мадлен потянулась к шее знакомым жестом, но если раньше ее пальцы баюкали резной цветок, то сейчас обошли его стороной. Черная лента натянулась, вздрогнула и опала, открывая шею. Было в этом что-то глубинно неправильное. Бэби – воющие демоны, запертые в ребрах – поднялась. Комната вокруг превратилась в полыхающую клетку. Больше не было ни пола, ни потолка или даже окон: знакомые предметы утонули в сплошной стене огня, не потрудившись оставить очертаний. Вместо них в языках пламени проступали миражи. Хьюго со своими рассыпанными по лбу прядками, никогда не лежащими ровно, и добрыми глазами, трубка оттопыривает карман рубашки. Черная Марго, кожа которой и в пожаре влажно блестит воспоминаниями о реке, а в зияющую рану набились водоросли. Китти Лэйк в окровавленной юбке. Остальные толпились позади неразборчивыми призраками, но эти трое, с бликами от ножа на лицах, неуклонно шагали рядом с Бэби, сопровождая ее сквозь огонь. Мадлен не вставала. Смотрела прямо перед собой, сжимая камею в намертво сцепленных ладонях: меж пальцев сочились черные атласные ручейки. Бэби показалось, что мыслями она где-то далеко: беспокойный взгляд метался, как если бы она все еще пыталась вспомнить нечто очень, очень важное. Лишь почувствовав присутствие, она подняла глаза. Кивнула со значением, напоминая об обещании. Пламя, о котором она ничего не знала, заставляло ее сиять; по щекам скатились новые слезы и сорвались на колени. Мадлен отвернулась, стиснув покрепче ленту, точно спасительный оберег. Она вспомнила за миг до того, как лезвие вошло в беззащитное горло. Что именно ей открылось, Бэби, конечно, не знала – видела только выражение ее лица. Пронзительный свет ослепил привыкшие к темноте глаза. Там была любовь.