Safe Mode (Безопасный режим)

Сеул встретил его дождём. Мелким, февральским, тем который не промочит насквозь но создаёт ощущение что весь мир слегка влажный и слегка серый. Со-Джун смотрел на него через стекло машины — на улицы которые знал наизусть, на вывески которые не замечал уже годами, на людей спешащих под зонтами по своим делам — и думал что Сеул не изменился ни на один пиксель. Изменился он. Это было неприятное открытие. Не драматическое — просто неприятное, как бывает неприятно обнаружить что любимая куртка больше не застёгивается. Не куртка стала меньше. Ты стал другим. Минхо сидел рядом и молчал. Значит понимал. — Агентство хочет встречу завтра, — сказал он наконец. — Хорошо. — Контракт с брендом одежды. Съёмки в марте. — Хорошо. — И ещё один запрос — документальный проект, три месяца. — Беру. Минхо повернул голову. — Со-Джун. — Мм. — Ты только что согласился на три месяца не читая условий. — Пришли на телефон, прочитаю. — Ты не будешь читать. — Буду. — Со-Джун. — Минхо говорил терпеливо, тоном человека давно привыкшего к определённой разновидности упрямства. — Ты набираешь работу чтобы не думать. Со-Джун смотрел в окно. — От мыслей болит голова. — Не уверен что твой план верный. — Есть други предложения? — Не уверен. — Я о том же. — он тяжело вздохнул и закрыл глаза. — Я просто выбился из ритма вот и все, нужно опять в него вернутся. Минхо посмотрел на него — долго, с той проницательностью двенадцати лет дружбы которую невозможно обмануть — и ничего не сказал. Потому что было нечего. Потому что Со-Джун был прав и неправ одновременно. Потому что иногда лучше промолчать. Квартира в тридцать восьмом этаже встретила его тишиной. Он поставил чемодан у входа. Огляделся. Всё было на месте — панорамные окна, минималистичная мебель, вид на Сеул который в хорошую погоду уходил до горизонта. Агентство присылало уборщицу раз в неделю и всё всегда было идеально. Идеально и пусто. Он всегда так думал об этом пространстве — моё, правильное, удобное. Сейчас стоял посреди гостиной и думал слово которое раньше не приходило. Клетка. С большими окнами. Хорошим видом. Он прошёл к окну. Сеул внизу был огромным и равнодушным — миллионы огней, миллионы историй, ни одна из которых не имела к нему отношения. Телефон завибрировал. Соён. «Ты вернулся? Я приеду вечером». Он смотрел на сообщение. Долго. Потом написал: «Да. Приезжай». Соён приехала в восемь. Он открыл дверь и первое что подумал — она красива. Это была объективная констатация, не чувство — как можно констатировать что небо синее или что архитектура здания интересная. Хан Соён была одной из самых красивых женщин в корейском шоу-бизнесе и знала это — носила свою красоту как хорошо сидящее пальто, без усилий, как вещь которая просто есть и которую не нужно объяснять. Тёмные волосы до плеч. Безупречная кожа. Взгляд умный и чуть отстранённый — взгляд человека привыкшего оценивать пространство прежде чем входить в него. Она вошла. Огляделась. — Ты не распаковался. — Только приехал. — Чемодан у двери. Он громко вздохнул. — Просто заметила. — Она прошла на кухню — своим привычным движением человека знающего где что лежит — и поставила чайник. — Как Милан? — Хорошо. — Я видела фото с презентации. Хорошие вышли. — Да. Чайник начал греться. Соён стояла у окна — спиной к нему, глядя на ночной Сеул — и Со-Джун смотрел на её силуэт и думал что они делали это тысячу раз. Он на диване, она у окна, чайник на кухне, Сеул за стеклом. Всё на своих местах. Всё — не на своих местах. — Соён, — сказал он. — Мм. — Нам нужно поговорить. Она не обернулась сразу. Секунда. Две. Потом повернулась. Посмотрела на него. И он увидел — в её взгляде не было удивления. Совсем. — Я знаю, — сказала она просто. Он не ожидал этого — или ожидал, но не так быстро. — Знаешь? — Со-Джун. — Она произнесла его имя с той усталой нежностью с которой говорят о чём-то давно понятном. — Я умная женщина. Он молчал. Она прошла к дивану. Села — не рядом с ним, в кресло напротив. Закинула ногу на ногу. Взяла подушку и положила на колени — привычный жест, она всегда так делала когда готовилась к трудному разговору. — Говори, — сказала она. Со-Джун смотрел на неё. На это красивое спокойное лицо. На женщину с которой прожил рядом два года. И думал — не в первый раз, но сейчас острее чем когда-либо — что никогда не знал её по-настоящему. И она его. Они были рядом — два красивых человека с правильными отношениями которые хорошо смотрелись на фото — и это было всё что между ними было. — Я думаю нам нужно закончить, — сказал он. Ровно. Без жестокости. Просто — факт. Соён кивнула. Медленно. — Хорошо. Одно слово. Он ждал большего — не истерики, Соён никогда не устраивала истерик, это было не в её стиле — но чего-то. Вопроса. Возражения. Хоть чего-то что говорило бы что два года имели вес. Но она просто кивнула. — Хорошо, — повторила она. — Я ждала этого разговора. — Пауза. — Дольше чем ты думаешь. Со-Джун смотрел на неё. — Ты тоже... — Мы оба знали. — Она пожала плечом — элегантно, без лишних движений. — Просто оба делали вид. Это удобно пока удобно. Чайник щёлкнул — вскипел. Никто не встал. — Соён, — сказал он. — Я сожалею что.. — Не надо. — Она покачала головой. — Не надо этого. — Пауза. Она смотрела на него — внимательно, с тем выражением которое он редко видел у неё: открытым. — Ты вернулся другим. — Что? — Из Милана. — Она смотрела на него. — Ты вернулся другим. Усталым — да. Но в глазах что-то появилось. — Она чуть склонила голову. — Ты давно так не выглядел. Со-Джун ничего не сказал. Соён смотрела на него ещё секунду. Потом небрежно, почти лениво — слишком небрежно, слишком лениво — спросила: — У тебя кто-то есть? Тишина. Со-Джун не ответил сразу. Не потому что хотел скрыть. Потому что не знал как ответить честно на этот вопрос. Есть ли у него кто-то? Человек который улетел во Вроцлав и сказал что хочет забыть всё что было? Человек которому он позвонил утром в аэропорту и который не взял трубку? Человек о котором он думал всю дорогу домой — в самолёте, в машине, сейчас, стоя напротив женщины с которой собирался расстаться? — Нет, — сказал он наконец. Соён кивнула. Снова — слишком спокойно. — Ладно. Что-то в этом ладно было неправильным. Не злым. Не обиженным. Просто — неправильным. Как бывает неправильным слово которое звучит нейтрально но несёт в себе что-то что пока не проявилось. Он заметил. Но не стал разбирать. — Соён. — Он говорил осторожно. — Есть одна просьба. — Говори. — Я не хочу делать заявление прессе раньше времени. Если хочешь — подождём пока у тебя не закончатся съёмки. Чтобы не было лишнего шума именно сейчас. Соён посмотрела на него. Что-то мелькнуло в её взгляде — быстро, почти неуловимо — и исчезло. — Хорошо, — сказала она. — Съёмки заканчиваются в конце марта. — Конец марта. Договорились. Она встала. Подобрала сумку. У двери обернулась. — Со-Джун. — Мм. Она смотрела на него — на этого человека с которым провела два года, который был красивым и закрытым и правильным, который всегда держал дистанцию даже когда был рядом — и подумала что никогда не знала его по-настоящему. Но теперь он смотрел иначе. — Надеюсь оно стоит того, — сказала она тихо. Не зло. Просто — тихо. Она ушла. Со-Джун стоял посреди квартиры и слушал как стихают её шаги в коридоре. Звук закрывающихся дверей. Потом тишина. Потом — Сеул за окном, всегда Сеул, огромный и равнодушный. Он прошёл к окну. Смотрел вниз. И думал — против воли, как думают о том что запрещают себе думать — о далекой Польше. О Вроцлаве. О девяноста двух мостах и гноме-хакере и ночных дорогах в сторону Судет. О серых глазах. О том как она стояла в аэропорту с руками в карманах и мёртвым лицом. Он закрыл глаза. Просто знакомая. Никогда еще он не заплатил столько за пару слов. Первая неделя после Милана была расписана по минутам. Со-Джун сделал это сознательно — позвонил менеджеру ещё из аэропорта, сказал что готов смотреть все предложения которые раньше откладывал. Менеджер не скрывал удивления — Со-Джун обычно был разборчив, брал паузы, думал. Сейчас сказал: присылай всё. Съёмки рекламы — три дня. Фотосессия для журнала — день. Встреча с режиссёром по новому проекту — два часа. Запись саундтрека — весь вечер. Он заполнял время как заполняют пространство — методично, без пропусков, не оставляя ни одной щели через которую могло бы просочиться что-то ненужное. Ненужное просачивалось всё равно. В три часа ночи — когда всё заканчивалось и квартира становилась слишком тихой и слишком пустой — оно приходило. Без предупреждения. Без логики. Просто — Флоренция, мост над рекой, её губы, его ладони у её лица. Что в тебе настоящего. Он садился на кровати. Смотрел в темноту. И думал что не помнит когда ему было так больно. По-настоящему больно — не от усталости, не от работы, не от чужих слов в прессе. А вот так. Изнутри. Тем тупым ноющим способом которым болит что-то что было живым и которому не дали остаться живым. Он злился. На неё — за то что атаковала именно туда куда нельзя. За что в тебе настоящего — три слова которые она выбрала не случайно, она никогда ничего не делала случайно. На себя — за то что позволил. За то что открылся. За то что думал будто это безопасно. За то что до сих пор думает о ней. — Хён, — сказал Минхо на третий день, появившись в его гримёрке между съёмками с двумя стаканами кофе. — Ты выглядишь ужасно. — Спасибо. — Это не комплимент. — Я понял. Минхо поставил кофе. Сел. Посмотрел на него с той прямотой которую мог себе позволить только он. — Ты собираешься так жить? — Как? — Как человек заколачивающий окна изнутри. Со-Джун отпил кофе. — Это метафора? — Это диагноз. — Минхо. — Со-Джун. — Минхо говорил тихо но твёрдо. — Я был там. Я видел что происходило всю неделю. И я видел аэропорт. Со-Джун смотрел в стакан. — Она сделала выбор. — Она испугалась. — Это её право. — Это так. — Минхо помолчал. — Но ты тоже испугался. Когда подошли те девушки. Тишина. — Я не подумал, — сказал Со-Джун. — Знаю. — Минхо кивнул. — Но она подумала. Она думает обо всём. Это её способ существовать. Со-Джун поставил стакан. Посмотрел в окно гримёрки — на серый сеульский двор, на голые деревья, на кошку которая сидела на парапете и смотрела куда-то с видом существа решившего все вопросы. — Минхо, — сказал он. — Мм. — Мне нужно чтобы ты не говорил об этом больше. Минхо посмотрел на него. — Хорошо, — сказал он. — Пока я сам не скажу. — Хорошо. Пауза. — Зося написала мне вчера, — сказал Минхо как бы между прочим. Со-Джун посмотрел на него. — Минхо. — Просто сообщила что долетели нормально. — Минхо. — Ничего больше. — Он поднял руки в примирительном жесте. — Клянусь. Со-Джун смотрел на него ещё секунду. Потом снова отвернулся к окну. Кошка с парапета ушла. — И как она? — спросил он тихо. Пауза. — Зося не написала, — сказал Минхо осторожно. Со-Джун кивнул. — Понял. Это молчание — отсутствие информации о том как она — было тяжелее любого конкретного плохого известия. Потому что воображение заполняло пустоту само. И делало это отвратительно. Минхо поднялся — собирался уходить — и вдруг остановился у двери. — Да, — сказал он. — Ещё одно. Со-Джун посмотрел на него. — Агентство напомнило про кражу данных. — Минхо говорил спокойно но Со-Джун знал его достаточно чтобы слышать под спокойствием что-то другое. — Прошло уже несколько недель. Ничего не всплыло — ни в прессе, ни где-то ещё. Но специалисты говорят что молчание не означает что всё закончилось. Скорее всего часть твоего расписания у них есть. Милан был в расписании. — И ничего не случилось. — Пока. — Минхо смотрел на него. — У меня плохое предчувствие хён. Кто-то взял данные и не использовал. Это хуже чем если бы использовал. Это значит что они ждут. Нужно найти серьёзного специалиста который— — Минхо. — Со-Джун потёр переносицу. — За что я плачу агентству? — Со-Джун.. — Пусть найдут кого-нибудь кто с этим разберётся. — Голос усталый. Окончательный. — Я не могу сейчас ещё и об этом думать. Минхо смотрел на него. Долго. — Хорошо, — сказал он наконец. — Я скажу агентству. Он ушёл. Со-Джун остался в гримёрке один. За окном серый сеульский двор. Он подумал мельком — очень мельком, не давая мысли развернуться — что где-то в Европе есть человек который занимается именно такими вещами. Который находит то что другие не видят. Который смотрит в код и читает его как текст. Запретил себе додумывать. Встал. Пора было на площадку. Вроцлав встретил Аню снегом. Мягким, февральским — тем который ложится на брусчатку Рыночной площади и делает город похожим на открытку. Аня смотрела на него из окна такси и думала что снег красивый и что это совершенно не важно. Дома всё было на месте. Три монитора. Стопка бумаг которую давно нужно разобрать. Кружка из-под кофе которую Зося не успела убрать перед отъездом. Запах книг и старого дерева — этот запах она полюбила с первого дня в этой квартире. Всё на месте. Всё — не на месте. — Есть будешь? — спросила Зося из кухни. — Потом. — Аня. — Немного устала. Лягу. Она не легла. Открыла ноутбук. Потому что код был понятным. Код был логичным. Код не смотрел на неё определёнными глазами и не говорил ты стала важной тем голосом которым говорят правду которую лучше бы не говорили. Она открыла файл с расследованием — тот самый след который нашла ещё до Милана, сигнатура взлома, чужой почерк в чужих системах. Погрузилась. Первый час был тяжёлым — мысли уходили не туда, возвращались, она снова и снова ловила себя на том что смотрит в экран и не видит его. Второй час был лучше. К третьему она уже не думала ни о чём кроме кода. Это был её способ. Всегда был. Прошла неделя. Зося наблюдала. Молчала — поначалу. Потому что знала Аню достаточно чтобы понимать: сразу после не нужно ничего говорить. Нужно дать время. Нужно быть рядом. Но к концу первой недели она начала беспокоиться. Не потому что Аня плакала или жаловалась — этого не было. Именно поэтому. Аня работала. Не просто много — бесконечно. Вставала в шесть. Садилась за мониторы. Вставала поесть — иногда. Возвращалась. Ложилась за полночь — иногда. На третий день Зося принесла ей тарелку с едой и обнаружила что Аня смотрит в экран с таким выражением как будто код это единственное существующее в мире. — Аня. Поешь. — Поставь рядом. — Я ставила рядом два часа назад. Ты не притронулась. Аня подняла взгляд. Посмотрела на тарелку. — Прости. — Не прости, а ешь. Аня взяла вилку. Зося села рядом и смотрела как она ест — механически, без внимания к тому что ест, как едят люди у которых голова занята другим. — Аня, — сказала она тихо. — Мм. — Ты не можешь работать вместо того чтобы... — Зося. — Голос ровный. — Пожалуйста. — Ты даже не спишь нормально. — Я сплю. — По три часа это не называется спать. — Зося. — Аня! Это прозвучало резче чем она планировала. Аня посмотрела на неё. Зося смотрела на подругу — на круги под глазами, на напряжённые плечи, на этот взгляд который смотрит но не видит — и чувствовала беспомощность которая бывает когда любишь человека и не можешь помочь. — Я беспокоюсь, — сказала Зося тихо. — Не надо. — Не надо говорить мне что мне не надо беспокоиться. Аня опустила вилку. Посмотрела на тарелку. — Я в порядке, — сказала она. — Работа помогает. — Работа не помогает. Работа заглушает. Просто позволь себе ненадолго подумать об этом, разобраться в себе. — Не могу. — Почему? — От мыслей болит голова. Зося открыла рот. Закрыла. Вселенная как будто уже слышала эти слова из уст другого человека за 8 тысяч километров от квартиры на Свидницкой. Два человека на разных концах мира говорили одними словами об одном и том же. — Хорошо, — сказала Зося наконец. — Работай. Но ешь. Аня кивнула. Взяла вилку снова. След в коде становился яснее. Это было единственным что работало — единственным что давало ощущение движения, прогресса, смысла. Аня распутывала нить медленно но уверенно — слой за слоем, сигнатура за сигнатурой, выстраивая картину которая становилась всё объёмнее. Кто-то собирал данные. Системно. Аккуратно. На протяжении нескольких месяцев. Не ради денег — это было очевидно по методу. Ради рычага. Ради возможности влиять. Жертвы — публичные люди. Актёры. Режиссёры. Топ-менеджеры крупных брендов. Она смотрела на список и боялась что где-то в этом списке может быть он. Не думала об этом. Запрещала себе. Смотрела в код. На десятый день после возвращения она заснула за мониторами. Это случилось незаметно — она смотрела в экран, потом перестала смотреть, потом сознание отключилось. И пришёл сон. Флоренция. Мост над рекой. Его взгляд — тот самый, открытый, без единого слоя защиты. Он был идиотом. Просто. Без украшений. Её губы на его губах — быстро, испуганно, как прыжок. И потом — его ладони у висков, и его голос, тихий, и Флоренция золотая вокруг. Она проснулась резко. Монитор светился. Вроцлав за окном — тихий, ночной, засыпанный снегом. Она сидела неподвижно несколько секунд. Потом почувствовала щёки. Мокрые. Она провела по ним ладонью. Посмотрела на руку. Встала. Прошла на кухню. Налила воды. Выпила стоя у раковины глядя в тёмное окно. За стеклом снег шёл спокойно и методично — без спешки, без драмы, просто шёл потому что так устроен февраль. Аня поставила стакан. Выпрямила спину. — Всё, — сказала она в темноту. Тихо. Твёрдо. — Хватит. Она вернулась к мониторам. Открыла файл. Посмотрела на код. И запретила себе. Не чувствовать — это было невозможно и она была достаточно умна чтобы не ставить невозможных задач. Думать. Она запретила себе думать о нём. Это было выполнимо. Это было единственное что она могла контролировать. Она смотрела в экран. И работала. До рассвета. В Сеуле в это время Со-Джун лежал в темноте и смотрел в потолок. Сон не шёл. Он не шёл уже десять дней — приходил поздно, уходил рано, оставлял после себя ощущение что отдохнул недостаточно и что это будет продолжаться. За окном Сеул. Он думал о горной дороге к югу от города — о том участке где серпантин выходит на гребень и видно обе стороны сразу. Давно там не был. Мотоцикл стоял в гараже под чехлом. Он думал что скоро возьмёт его. Поедет туда. Будет смотреть на город с одной стороны и на лес с другой. И думал что раньше этого было достаточно — просто ехать, просто смотреть, просто быть там где тихо. Теперь думал что хотел бы ехать рядом с кем-то. С конкретным кем-то. Который едет быстро. Который сказал — я езжу быстро — так, как говорят люди которые это знают про себя точно и не нуждаются в подтверждении. Он закрыл глаза. Перестань. Открыл. Сеул светился за окном — огромный, привычный, совершенно не достаточный.