Охотник тоже жертва

Тонкий свист разрезал кромешную тишину, спустившуюся этим туманным вечером на темный и величественный лес, чью спокойную беспечность лишь порочили редкие вскрики полуночных птиц, ищущих свое пристанище среди густых и кустистых ветвей, уходящих далеко ввысь. Пуля пролетела в сантиметре от кудрявой макушки, впечатываясь в массивный ствол древнего дуба, стоящего непоколебимым стражем здесь не одно десятилетие, — сердце забилось испуганным мотыльком, запертым в стеклянной банке, исходя тревожной трелью где-то внутри, когда стая птиц шумно расхлопалась крыльями, тоже услышав этот опасный выстрел, — пуля покалечила дуб, но не задела человека, переводящего дыхание и опирающегося вспотевшей ладонью об шаткий сруб рядом. Промазал? Правда была в том, что это было всего лишь предупреждение — он уже совсем близко. Останавливаться больше нельзя — глотнуть воздуха скопом, вытереть испарину со лба, запрокинуть голову наверх, а после спешно проморгаться, ведь влага от осадков застелила обзор, мешая фокусироваться. Горло ужасно драло от этой противной сухости, клокочущей на небе — жутко хотелось пить, а язык ощущался тяжелым и неповоротливым. Стоило дать лишь один обусловленный знак — и все тотчас закончится, даже этой колючей жажде придет конец, но суть в том, что останавливаться он никак не хотел, ощущая то, как мелкие судороги проходят по телу, а потом, словно разряд от дефибриллятора, — кровь в жилах начала плескаться активнее, разгоняя тот самый безумный адреналин, появившийся мигом, — он завладевал всем телом моментально, образовывая что-то на подобии брони, — благодаря этому чувству, бурлящему внутри, появлялся новый запас сил. Следующий выстрел только подбавил жару — пуля попала в точности рядом с его ладонью, — он ощущал кожей неиссякаемое тепло, обжигающее и дурманящее больше всего прочего. Чисто инстинктивно хочется обернуться в беспокойном темпе по сторонам, чтобы проверить обстановку и понять: а есть ли еще шанс оторваться? Однако туман только продолжал сгущаться — видимость хоть глаз выколи, удивительно, как ему удается попадать в сантиметре он нужной цели, так и не задевая ее, а лишь намекая на то, что игра скоро подойдет к своему концу. Но так ли скоропостижен будет этот конец, если чужой запал не пропадает, а только нарастает с новой силой, — время на передышку больше нет, поэтому он предпочитает не оставаться на одном месте, выдавая свое месторасположение так явно, начиная спешно двигаться. Путает следы, ведя себя самыми непроходимыми тропами, думая о том, что туман может стать его товарищем в этом безумном шоу, — скрываясь между пышными и высокими соснами, уходя ниже к оврагу и растворяясь в темноте, — именно так ему и удается оторваться, зная, что нынче он вырвался вперед. Адреналин распаляет, требуя наслаждаться тем моментом, что ему удалось обмануть и провести, когда он краем уха слышит легкий шорох где-то справа, после чего прикрывает рот ладонью, чтобы не выдать себя тяжелым и нескладным дыханием, прислоняясь к коре дерева, едва ли не растворяясь в ней. Стук сердца такой бешеный, что отдается набатом в ушах, а перед глазами все плывет, подернутое белесой дымкой. Все же, несмотря на эти всплески адреналина, дарящего невиданное рвение, он начинает выдыхаться, не так ли? Это заметно там, где какое-то потустороннее чувство подсказывает ему спуститься ниже в овраг, — глупые мелкие мурашки табуном проходят по позвоночнику, когда он выглядывает всего лишь на секунду из своего укрытия, а возле щеки пролетает острый нож, так и не задевая покрасневшую кожу. Дурацкий вскрик будет подавлен все той же ладонью, что покоится на рту, а ноги двигаются сами по наитию, принуждая делать эти резвые шаги вперед, — суховатые ветки оглашают его присутствие в самый неудобный момент, поэтому приходится сорваться на неистовый бег, набирая всю скорость, на которую только и было способно его измотанное тело. Он бежит без оглядки, спускаясь все ниже и ниже, не глядя себе под ноги, — это и станет фатальной ошибкой, ведь спустя мгновение он цепляется носком ботинка об корень дерева. Колени подкашиваются, а тело теряет равновесие, — сколько бы не пытался балансировать на утекающем сознании, это все равно ему не помогает, — он свалится кубарем вниз, ловя своим многострадальным телом неприятные удары, приземляясь в грязь, не совсем успешно тормозя руками об влажную землю. Поднимается на локтях, пробуя встать прямо поскорее, продолжая свой побег, потому что прекрасно понимает одну истину — он себя кошмарно сдал. Ладони вязнут в мокрой грязи, а колени скользят по земле, не давая ему поднять себя разом, когда сзади слышится хриплый смешок, а потом суховатые ветки ломаются под тяжелой поступью. Отросшие волосы слиплись мерзкими комом, мешая обзору, а на языке ощущается отголосок металлического привкуса — кажется, он немного разбил себя губу, когда так отвратительно падал. Обернется, стирая прилипшую грязь с лица тыльной стороной ладони, выдыхает воздух, пробуя убрать волосы со лба, — он отчетливо видит надвигающийся к нему темный силуэт, что становится все ближе и ближе. Приходится опуститься до крайностей — уходить ползком, ворочаясь в грязи, — той вязкой и омерзительной, которая затягивает в себя, не давая ему выпутаться из этой западни. Он все еще надеется на успех, игнорируя тянущее ощущение где-то внизу живота, когда прячет свой глупый стон, исходящий из глубин горла, продолжая спешно двигаться вперед, не желая сдаваться так просто. Все это будет тщетно. Расстояние между ними преодолеют за пару шагов, а потом рука в перчатке, кожа которой скрипит от этих резких движений, схватит его за копну волос на затылке, оттягивая и заставляя запрокинуть голову наверх. Очередной стон сдержать не удается, а кадык ходит ходуном от хаотичных глотков, ведь слюны во рту стало предательски много, да так, что охота отплеваться. В глазах будет остаточная влага, когда он фокусирует взгляд, — шею жутко тянет из-за неудобного положения, но он терпит, тратя силы на то, чтобы свести ноги и прогнуться в пояснице. Это не останется незамеченным — вызывает еще один довольный смешок. — Попался, — оглашают насмешливо, используя вторую руку для того, чтобы снять с лица балаклаву, светя искренними и широкими улыбками. Маска тотчас будет куда-то спрятана, а в голубых глазах плещется необузданный азарт, дурманящий своим осязаемым присутствием. Мимолетный, едва ли слышный скрежет, а к кадыку прислоняется что-то острое и ледяное — лезвие впечатывается в кожу, оставляя над чернильными символами небольшой порез, откуда разом хлынет горячая и обжигающая кровь, заливающая ворот рубашки — одно неверное движение и он может лишить жизни, распарывая чужое горло, если захочет надавить на нож чуть сильнее. — Это было нечестно, — хрипит, закашливаясь слюной. — Я оступился, — широким мазком облизывает свои пересохшие губы, где все еще таятся отголоски металлического привкуса. — Правда? — бархатисто посмеивается, выкидывая нож и перехватывая горло ладонью, обхватывая то так, что кожа перчатки скользит по открытой ранке, размазывая остаточную алую кровь по шее еще больше. — Хочешь переиграть? — отпустит волосы, но только для того, чтобы вальяжно похлопать по макушке ладонью, словно хвалит таким действием, заставляя тело под собой заметаться, утопая в грязи все сильнее. — Отдам эту победу тебе, — язвительные нотки проскакивают в голосе, даже если он и стремительно пунцовеет от нехватки дыхания. — Так уж и быть, — выплевывает раздраженно. — Пожалеешь меня? — прыскает, поглаживая пальцами бьющуюся вену на шее, ощущая подушечками, даже через перчатки, ее спешный и безумный ритм. — Ты хорошо прячешься, но очень громко дышишь, этим и выдавая свое присутствие, — наклонится так низко, что кончики его распущенных волос щекочут раскрасневшуюся щеку. — Играешь в испуг очень правдоподобно, но… — хмыкнет, расцепляя пальцы на чужом горле. — Знаешь ли ты, что тебя выдает? — в глазах появляется странный блеск, когда он перехватит через живот, не ощущая сопротивления, а после этого поднимет, перекладывая к себе на плечо, совсем не беспокоясь о том, что остатки грязи с чужой одежды отпечатываются на его, расползаясь некрасивыми пятнами. — Когда ты перевозбуждаешься — издаешь много лишних звуков, — в доказательство этой фразы он просунет одну из рук между сдвинутых ног, проводя ладонью по вставшему члену, запертому в узких брюках, показательно оттягивающему ткань. Ответом ему станет тихий несдержанный стон. Они двигаются куда-то в своем неспешном темпе — перед глазами все дергается и исходит дурацкой рябью, действительно от критического уровня перевобуждения, на который и управы нет, настолько это будет до безумия хорошо, что приходится нескладно прикусывать губы, чтобы больше не издавать никаких лишних звуков, стараясь быть бесшумной ношей, но это, право, невероятно тяжело, когда ладонь в перчатке облюбовывает внутреннюю сторону бедра, сжимая кожу и оттягивая ту так, что она точно будет гореть. Он и не совсем понимает, что сейчас происходит, когда в один момент они останавливаются, а его легко снимают с плеча, опирая спиной об кору массивного дерева, заставляя уже стоять на своих двоих — это сложно, потому что ноги ватные, а мышцы сводит резкими судорогами. Пышные ресницы вздрагивают, когда глаза все стараются найти фокус, а он моргает в быстром темпе, пробуя таким способом отрезвиться, — выходит так себе, наверное, поэтому он и не сразу осознает, что руки неприятно тянет — миг и на запястьях появится кабельная стяжка, впивающаяся в кожу, а его ладони заводят наверх, зацепляя об одну из веток, растущих чуть пониже. Натяжение неприятное, потому что из-за такого положения приходится чесать носками ботинок об влажноватую землю, откровенно выгибаясь в спине. — Больно ударился? — объемный карман на брюках раскрывается, а оттуда появляется пачка влажных салфеток, одна из них будет немедленно вытянута, чтобы легкими прикосновениями стерли кровь и грязь с чужого лица, обходя небольшие ранки аккуратными движениями. — Думаешь, маньяки вытирают своих жертв? — фыркает недовольно, отплевываясь от едкого привкуса каких-то химозных фруктов, которым напичкана долбанная салфетка с ароматизатором. Его издевательский вопрос деланно проигнорируют, продолжая очищать лицо, — что бы убрать остатки грязи со лба придется встать на носочки, дабы дотянуться, но это его не беспокоит, даже если чужое ворчание под нос по этому поводу становится нестерпимым. Он как какой-то уж барахтается и извивается, пробуя всеми силами уйти от салфетки, а потом и вовсе начинает пихаться, используя ноги, но это до того момента, пока его не схватят под поясницу, прислоняя ближе к себе, не давая и шанса продолжать эту нелепую битву. — Прекрати вредничать, — наклонит голову набок, разглядывая то, как моментально кислое выражение сменилось на крайне заинтересованное, стоило только потереться животом об вставший член, что все еще заперт в брюках. — Если будешь хорошо себя вести — я не буду выходить из роли, — прошепчет томно, отстраняясь, но лишь для того, чтобы протереть салфеткой еще и свои перчатки, прежде чем выкинет ее куда-то в темень. — Ладно, — согласится, даже и не думая дольше положенного, ощущая то, как руки начинают тяжелеть, потому что держать себя на весу, вытянутым по струнке, будет критически неудобно, но что-то в этом явно было, если он ни разу не скажет о том, что ему действительно больно от того, как кабельная стяжка впивается в кожу на запястьях. — Начинал ты хорошо, надеюсь, что закончишь не хуже, — взгляд темный и хитрый, а эта толика насмешки такая, что едва ли не осязаемая. Вероятно, именно она и возбуждает больше прочего, принуждая резко сглотнуть, а после перевести дыхание, чтобы собраться с духом. Хочется ведь постараться, чтобы ему по-настоящему понравилось и он остался предательски доволен? Перехватит за бедра, поддерживая на весу, понимая, что чужие конечности стремительно начали синеть, не получая нужной дозы крови из-за пережатия, — наверное, будет жутко саднить, верно? Что ж, все идет по плану. Ремень звучно щелкает, переставая быть той обузой, что сдерживает брюки — пару секунд и штаны немного приспустят, доставая налившийся член. Чувство крайне странное и необычное, когда к горячей плоти дотрагиваются в этих скользких и прохладных печатках, проводя по головке большим пальцем, размазывая естественную смазку круговыми движениями, после чего обхватят член, сжимая тот в ладони так, что отчетливо скрипнут те самые перчатки. Поднимет взгляд наверх, наблюдая за тем, как пышные ресницы спешно прикрываются, а голова резко откидывается — затылком ударяются об дерево и тихо простонут, если рука на члене задвигается в более спешном темпе, растирая смазку по всей длине. Он стоит между чужих разведенных ног так, что ему удобно второй рукой схватить за задницу, которая все еще лишь на половину оголена, будучи прикрытой спущенными брюками — стоит это исправить. Приходится спуститься вниз, чтобы снять сперва лакированные туфли, которым, вероятно, пора на покой, потому что после такого шедеврального забега острые носики безбожно сбиты, да и все в грязи, — хмыкает, когда стягивает обувь, после чего расправится и с чужими брюками, а все это под плывущий взгляд и периодические вздохи, ведь прикосновения оголенной кожи к перчаткам, почему-то, очень распаляют, даря это странное и неописуемое чувство, которое не удавалось испытать ранее. — А когда будут ножи? — заметит скучающее. — Или хотя бы пистолет, приставленный к моему виску, чтобы я не дергался и не смел издавать ни звука, — раздеть себя он дает, но заткнуться вовремя явно не может. — Ты хочешь пистолет? — проронит хрипловато. С одеждой будет покончено — удивительно, что в такой темноте ему удается собрать ее в вполне себе приемлемую кучу, беспокоясь о том, чтобы она не помялась, вероятно. И когда он возвращается наверх, то в его ладонях появляется тюбик, выуженный из огромного кармана, где хранится все самое нужное. Холодная смазка попадает на ладонь скопом, а он растирает ее по перчатке резвым движением. Делает это все с каким-то педантичным удовольствием, продолжая игнорировать чужие заискивания про пистолет, ведь на его вопрос молниеносно ответили злополучное: «Да», принуждая играть по-крупному. Впрочем, у него было свое мнение на этот счет, когда он вновь приблизился, раздвигая чужие ноги, поддерживая под бедра, чтобы было легче — руки уже были откровенно синими, едва ли есть хоть какая-то чувствительность в конечностях из-за стяжки. — С перчатками? — обалдело вопрошает, задыхаясь, когда ласковое прикосновение возле промежности поменяется на то, как в него заведут, на пробу, пока что лишь один палец, двигая тем медленно. — Это немного странно… — закусывает губы и непроизвольно пытается свести колени, но ему это не дают сделать, надавливая сильнее, да так, что и шелохнуться нет возможности. — Я не знаю… Мне… — поперхнется своими словами, когда внутри него уже два пальца, которые растягивают, поглаживая упругие стенки. Дурманящее чувство наполненности конкурировало с тем, как билась дурацкая идея о том, что ему совершенно не нравится этот безликий холод от перчаток, где он не чувствует чужого  жара, исходящего от знакомой и привычной кожи. Движения внутри него были приятными, даже критически перевозбуждающими, когда он принял в себя еще и третий палец, тихо постанывая от ощущения растяжения, но на подкорке продолжала биться неприятная мысль о том, что все это как-то неправильно. Или же это то, как он и хотел? Кажется, он сейчас натурально потерялся в том, что ощущал в данный момент, сходя с ума от того, что эти безумные противоречия разрывали ему голову, а возбуждение накрывало волной, заставляя тело исходить мелкими судорогами, — член торопливо бился об кончик рубашки, пятная тот естественной смазкой. Он выгнется струной, когда до члена все же прикоснутся — этого будет недостаточно, поэтому из горла вырывается разочарованный стон, тонущий в какофонии чавкающих звуков, ведь трахать пальцами его так и не перестают. В одним миг все прекращается — из него вытащат пальцы, не давая дойти до желанной разрядки, а на все это приходится лишь запоздало охнуть, не совсем понимая, что происходит, потому что уже было ощущение, что он даже и свыкся с этим необычным дополнением с перчатками, переставая ощущать от этого некий дискомфорт. Однако дискомфорт, с которым придется смириться, только возрастет, если будут играть по тем правилам, которые он выдал с самого начала, — жалеет ли он об этом? Конец этой игры покажет. Краем глаза он подмечает то, как лезвие блеснет в ночи — натяжение в руках пропадает, а запястья тотчас перестает саднить. От такой резвой смены он бы точно свалился плашмя, если бы его не поддерживали, — чувство такое, что он сродни жидкости, которая обмякла в чужих ладонях, когда его разворачивают лицом к дереву, впечатывая в шершавую кору грудью, принуждая изогнуться в кошмарно неудобной позе, где он стоит, выпятив задницу, тормозя руками чрезмерно замедленно, да так, что царапает подушечки об древесину. Пару секунд непонятной возни — и вот уже чужая пряжка ремня издает громогласный хлопок. Теперь жар ощущается очень явно, когда к промежности прикасается горячая и влажная головка, пульсирующая в своем дурманящем темпе. Кожа перчаток скрипит — правой ладонью его сжимают за задницу, сгребая кожу под пальцами и заставляя ощутить то, как член легонько мажет по входу от этих движений. Внутри все стягивается в какой-то упругий узел, принуждающий сглатывать рывками и подаваться опасному возбуждению, что овладевает телом с новой силой. — Насаживайся на член самостоятельно, Саму, — тон выйдет кошмарно грубоватым, потому что ладонь на заднице исчезает, а он чувствует дуло пистолета, приставленного к затылку. Щелчок затвора — пистолет сняли с предохранителя. Он тихо охает, пробуя совладать с собой, заводя руки себе за спину, чтобы послушаться команде, но потом, почему-то, решает обернуться, отлепляясь от коры дерева, — и то, что он видит, вероятно, принуждает его уже заткнуть адреналиновую подпитку, впервые не играя в испуг, а действительно испугавшись. — Нет-нет… — бормочет спешно. — Сними чертову маску. Мы так не договаривались, — дуло пистолета вжимается в затылок все сильнее, а голос отчего-то внезапно отчетливо дрогнет. — На член, — шипят ему, разворачивая лицом обратно к дереву, насильно вжимая в кору, да так, что та отпечатывается на покрасневшей щеке. — Слушайся меня, — пистолет отведут в сторону, а потом будет выстрел, который испугает стайки птиц, что тотчас зашумят вверху. — Ты же хотел пистолет? — необычно слышать эти елейные нотки, от которых происходит полнейший диссонанс. — Не все сразу же ведь… Я хотел пистолет, но… — начинает ворчать, но договорить ему не дают, переставая ждать послушания. — Черт! — вскрикивает, ведь в него резко входят на всю длину, лишь потом давая немного попривыкнуть, пульсируя внутри и кошмарно растягивая узкие стенки, которые принимают в себя постепенно, поистине довольствуясь такой наполненностью. Ему не останется ничего другого, кроме того, как хрипло простонать, потому что двигаться в нем начнут сперва неспешно, а дуло пистолета будет теперь утыкаться в взмокший затылок, — оно горячее, настолько, что обижигает нежную кожу, заставляя фокусироваться на этом чувстве краем сознания, того потерянного сознания, в котором бьется запредельный уровень удовольствия, если толчки становятся более размашистыми, а угол был взят таким, что ему попадают по простате на каждом выверенном движении, — за задницу подтягивают ближе к себе, ударяясь тазом об кожу с этими пошловатыми шлепками. Он чувствует то, как задыхается и от того, что его берут предательски грубо, и от того, что он ощущает дуло пистолета у себя на виске, ведь его уже переместили с затылка, — происходит такое смешение, что ему становится дурно от подобного переизбытка. Голос срывается, а, клокочущий внутри испуг, когда он прокручивает в голове картинку с маской, делает все еще более странным и диким, — он давится каждым своим заполошным вздохом и громким стоном, едва ли не теряя себя во всех этих диаметрально противоположных чувствах, что окружили его со всех сторон. Онемевшие пальцы скребут об кору дерева — он изо всех сил пытается держаться, но колени жутко подкашиваются, а низ живота сводит глупыми и нестерпимыми судорогами, от которых тоже не хватает нормального дыхания, поэтому приходится спешно втягивать воздух ртом, закашливаясь от этих хаотичных глотков. Смазка пузырится, выливаясь ручьем, скатываясь по внутренней стороне бедер, а то самое чувство, когда холодные перчатки дотрагиваются до кожи, шлепая по мокрым местам, разбрызгивая смазку еще больше, — уже и не кажется совсем неправильным. Он громко стонет, едва ли узнавая свой собственный голос, подмахивая чужим движениям, думая лишь о том, что хотел бы еще разок обернуться, чтобы подметить краем глаза то, что происходит, — и едва ли он пробует это сделать, как пистолет врезается в висок сильнее, а от ощущения, что палец вновь покоится на курке, — становится до дикого страшно. И это, наверное, до безумия приятно. А иначе как объяснить то, почему его так ведет? — Нравится? — вопрошают издевательски, надавливая на поясницу, а потом вновь опускают ладонь между бедер, где уже все влажное от смазки. — Кончишь для меня? — дуло пистолета переводится ниже, врезаясь в отчетливую линию подбородка, да так, что приходится сжать челюсти и сдержать стон между сцепленными зубами. — Хочешь пулю в рот, когда будешь на пике? Он выходит, но только для того, чтобы зайти с резким шлепком, делая толчки предательски размашистыми, такими, что они сводят с ума, ведь звуки того, как кожа шлепает об кожу —разрезают эту кромешную тишину, заставляя обезуметь от происходящего здесь и сейчас. Всего становится предательски слишком. Есть невидимый предел, который они только что перешли. — Я… Мне… — он отчаянно пытается что-то сказать, но слова не собираются в кучу никоем из образов, а изо рта выходит только безобразное бульканье, где переизбыток накопившейся слюны скатывается, пятная дуло пистолета, того самого пистолета, который поднимается выше, утыкаясь в полусомкнутые губы. — Открой рот, — слышится так, будто через сквозь толщу воды, а он не в состоянии ответить, только и может пошире разомкнуть губы, чувствуя, как уже охладевший металл проникает ему в рот. Задевает кончиком языка дуло, когда низ живота стянет этой финальной, самой резкой и обезоруживающей судорогой, — он кончает одновременно с тем, как палец застрянет на курке, а дальше будет тот самый опасный щелчок, вместе с которым Осаму уже и не может стоять на своих двоих, едва ли успевая цепляться ладонями за кору дерева, собирая пальцами все возможные занозы. И, казалось бы, что смерть идет за ним по пятам, танцуя в тандеме с запредельным удовольствием, однако магазин так удачно опустел именно в тот момент, когда холодный металл облюбовал себе место на чужом языке, давя своей тяжестью. От такой тревожной грани все в голове взрывается ярким фейерверком — даже ярче, чем от оргазма, поэтому Дазаю и тяжело устоять, — он обмякает, норовя свалиться плашмя, если бы его не поддержали за живот, предварительно достав пистолет изо рта и выкинув его подальше. Член внутри него все еще пульсирует — эта стимуляция отчасти болезненная, потому что тело все еще отходит от того, какую невероятную разрядку получило только что. Осаму даже и не сопротивляется, когда им руководят так, будто он сродни безвольной куклы, — в нем больше не двигаются, но и наполненности достаточно, чтобы перейти ту черту, где все становится чрезмерным. — Все хорошо? — вопрошают беспокойно, вытаскивая член, продолжая поддерживать под животом, чтобы не упали с размаху коленями во влажную траву. — Сейчас я медленно разверну тебя и мягко отпущу. Тебе только нужно будет высунуть язык, ладно? Осаму соглашается — однако он вряд ли понимает, с чем он там сейчас отчетливо согласен, если так активно кивает головой, продолжая царапать себе щеку корой дерева, спешно сглатывая и моргая, находя странным, что на ресницах внезапно появилось столько соленой влаги, затмевающий, и без того поддернутый пеленой, обзор. Его действительно поворачивают к себе, все еще продолжая удерживать на весу. Неторопливо опускается он уже сам, заглядывая исподлобья наверх на то, как Чуя пережимает член у основания и дышит загнанно — очень хочет кончить, но терпит из последних сил, судя по тому, как дергаются его пальцы, все еще обтянутые в эти дурацкие кожаные перчатки. Что-то все-таки было в них, не так ли? Да, с перчатками есть свое необычное и будоражащее чувство, дарящее новые волны возбуждения, но вот… — Только сними маску, — тянет жалобно, проводя ладонями по острым тазовым костям, после чего уткнется носом в пах, проводя кончиком по выразительной мириаде вздутых вен внизу. — Пожалуйста, — ресницы трепещут, когда он высовывает язык, принимая на него головку члена. Чуя послушно снимает балаклаву с лица, отбрасывая ту туда же, где покоится и пистолет. Ему нужно всего три поступательных движения, чтобы по чужому языку расползлось пятно горячей спермы, которую Осаму тотчас сглатывает и облизывается, не переставая смотреть наверх, наблюдая за тем, как сводится тонкие брови к переносице, а Накахара шумно выдыхает, кончая. — Это было лишним? — в тоне слышатся тревожные нотки, он кивает в сторону маски и пистолета, когда немного приходит в себя, поднимая Осаму с колен, помогая ему стоять более менее ровно. — Маска в момент секса меня действительно напугала, — проронит робко, спешно отворачиваясь, лишь краем глаза подмечая то, как Чуя будет возиться, быстро запихивая член в брюки, после чего примется за то, дабы приодеть оголенного Осаму, внезапно вздрогнувшего от резкого порыва ветра. — Почему? — вопрошает удивленно, разворачивая чужие брюки, принуждая опереться на себя, чтобы было ему удобнее одевать Дазая. — Я думал, что суть игры в том, чтобы я был не я, — задумчиво чешет подбородок, а дальше легко чмокнет чужую лодыжку, прежде чем аккуратно натянет туда штанину. — Суть игры совсем была не в этом, — обиженно фыркнет себе под нос Осаму. Накахара расслабленно пожмет плечами, не желая спорить, — возможно, он так и не осознал, что их игра заключалась в том, что охотник как раз-таки и есть жертва, ведь он совсем не против выслушать миллион ворчливых комментариев, что дарят ему искреннюю и теплую улыбку, ведь Осаму мешает себя одевать, раздавая хаотичные оплеухи и намекая на то, что ножом тоже стоило воспользоваться в целях поддержания реализма.