Время круассанов

***

Микки проснулся в десять. Это было поздно — позже, чем он спал за последние три недели, позже, чем вообще позволял себе за последние несколько лет. Организм, привыкший к подъёмам в 03:45, среагировал раньше: в шесть Микки открыл глаза, посмотрел на будильник, вспомнил, что сегодня воскресенье и пекарня закрыта, и снова провалился в сон. Теперь, в десять, он лежал на спине и смотрел в потолок. За стеной гудел телевизор соседа. Воскресное утреннее шоу, смех, аплодисменты. Микки слушал его и понимал, что ему некуда идти. Раньше это было нормально. Раньше он работал в баре, возвращался под утро, спал до полудня, просыпался и снова шёл в бар. Выходных не было. Он не нуждался в них. Теперь — воскресенье, пустой день, и Микки не знал, куда его приложить. Телефон лежал на тумбочке. Микки взял его, открыл сообщения. Подумал. Микки: Ты тот нож для хлеба заказывал? Глупый предлог. Нож был заказан три дня назад, Йен сам сказал об этом, и Микки прекрасно знал, что нож уже пришёл. Но нужно было что-то написать. Что-то, что не звучало бы как «мне скучно» или «я думаю о тебе», хотя второе было ближе к правде, чем Микки готов был признать. Ответ пришёл через минуту. Йен: Заказывал. Он уже на кухне. Ты просто хотел написать? Микки уставился на экран. Набрал: «Заткнись». Потом стёр. Набрал: «Нет». Потом стёр и это. Микки: Просто проверял. Чем занят? Йен: Ничем. Смотрю в стену. Микки: Я тоже. Пауза. Три точки мигали и исчезали. Потом: Йен: Тут рынок фермерский через два квартала от меня. Я там никогда не был. Микки: Я тоже. Йен: Ну так пошли? Микки посмотрел на потолок. Потом на телефон. Потом снова на потолок. Микки: Во сколько?

***

Рынок располагался на закрытой улице в паре кварталов от Вестерн-авеню — ряды палаток, деревянные прилавки, ящики с овощами, банки с мёдом, сырные головы. Пахло яблоками, пряностями и жареными орехами. Между рядами гуляли люди — семьи с колясками, старушки с тележками, хипстеры с авоськами. Микки стоял у входа, засунув руки в карманы толстовки, и чувствовал себя не в своей тарелке. Он не ходил по рынкам. Он вообще не ходил по местам, где люди покупают мёд и нюхают сыр. — Привет, — сказал Йен, появляясь из-за палатки с хлебом. Он был в старой куртке и джинсах — без фартука, без муки на руках, без этого кухонного ореола. Обычный человек. Но Микки всё равно понадобилась секунда, чтобы привыкнуть. На работе Йен был пекарем. Здесь — просто Йеном. — Привет, — сказал Микки. Они постояли немного, разглядывая друг друга. Это было странно — видеть коллегу не на работе. Как будто они впервые встретились по-настоящему. — Ну что, идём? — спросил Йен. — Идём. Они двинулись вдоль рядов. Йен останавливался у каждой второй палатки — смотрел на тыквы, щупал яблоки, нюхал травы. Микки шёл рядом и ворчал. — Пять баксов за пучок розмарина? Это грабёж. — Это «organic», — сказал Йен. — Это грабёж в красивой упаковке. Они подошли к сырной палатке. Пожилая женщина в цветастом платке раскладывала головки чеддера и гауды. Микки взял кусочек на пробу, пожевал. — Сколько? — спросил он. — Восемь за фунт, — сказала женщина. — Восемь? — Микки прищурился. — За этот сыр? Он вчерашний. — Он свежайший! — Свежайший был бы по шесть. — Семь. — Шесть пятьдесят. Женщина всплеснула руками, но было видно, что она не злится — скорее, забавляется. — Вы, молодой человек, умеете торговаться. Ладно, шесть пятьдесят. Но только потому, что у вас глаза красивые. Микки моргнул. Он ожидал чего угодно, но не этого. — У меня глаза обычные, — сказал он. — Голубые, — возразила женщина, заворачивая сыр. — Редкость в наше время. Приходите ещё, молодой человек. Микки расплатился и отошёл с пакетом. Йен стоял в стороне и смотрел на него со странным выражением лица — как будто пытался не засмеяться. — Что? — спросил Микки. — Ты умеешь быть обаятельным. — Я умею быть убедительным. Разница. — Конечно, — сказал Йен, и улыбка всё-таки пробилась. Они купили ещё мёда — Микки сказал, что не ел мёда с детства, и Йен почему-то настоял на покупке, — и яблок, потому что Йен сказал, что испечёт пирог. К полудню пакет отяжелел, а ноябрьское солнце выбралось из-за туч и залило рынок бледным золотом. — Есть хочешь? — спросил Йен. — Ага. — Тут есть закусочная. Или можем купить хот-доги и пойти в парк. — В парк? — Микки скосил взгляд. — Мы теперь ходим в парк? — А почему нет? Микки не нашёлся что ответить.

***

Парк был старый, с голыми деревьями и пустыми скамейками. Они взяли хот-доги у ларька — горчица, кетчуп, никаких изысков, — и сели на скамейку у пруда. Утки не было, вода была серая и неподвижная. Ветер шевелил сухие листья на дорожке. — Какой у тебя был худший фильм в детстве? — спросил Йен, жуя. — В смысле? — Ну, фильм, который ты смотрел сто раз, хотя он ужасный. Микки задумался. — «Индиана Джонс», — сказал он наконец. — «Индиана Джонс» — отличный фильм. — Не «Искатели потерянного ковчега». «Королевство хрустального черепа». Йен чуть не поперхнулся хот-догом. — Это худший фильм в принципе! — Я знаю. Поэтому я и смотрел его сто раз. Там есть сцена с муравьями. Она гениальна в своей тупости. — Ты смотрел плохой фильм сто раз из-за сцены с муравьями? — Нет, — сказал Микки и вдруг замолчал. — Тогда почему? Микки откусил хот-дог и прожевал, прежде чем ответить. — У матери был диск. Один из немногих, что остались после отца. Она любила Харрисона Форда. Ну, первого «Индиану», нормального. А этот диск попался случайно. Она всё равно смотрела. И я с ней. Повисла пауза. Йен не стал говорить «мне жаль» или задавать вопросы. Он просто кивнул. — Моя сестра любила «Звёздные войны», — сказал он. — Мы смотрели их по кругу. Теперь я не могу слышать тему Дарта Вейдера. — Ты боишься Дарта Вейдера? — Я боюсь змей. — Чего? — Змей. Они страшные. Микки уставился на него. — Ты работал на скорой. Ты вытаскивал людей из аварий. А боишься змей? — Они страшные, — повторил Йен с полной серьёзностью. Микки фыркнул. Потом засмеялся — впервые за весь день, искренне. — Ты ненормальный, Галлагер. — Возможно. Они доели хот-доги. Микки достал из пакета остатки вчерашней булки — он захватил её из пекарни, потому что не выносил выбрасывать еду. — Это наша булка? — спросил Йен. — Вчерашняя. — Ты принёс нашу выпечку на рынок, где продают чужую выпечку? — Я не собирался её продавать, — Микки разломил булку пополам и протянул половину Йену. Голуби слетелись мгновенно — серые, жирные, наглые. Микки кидал крошки, и они дрались за каждую, толкались, хлопали крыльями. — Ты нашей выпечкой кормишь голубей? — спросил Йен. — Она вчерашняя. — Это кощунство. — Это экология. Йен покачал головой, но взял свою половину булки и тоже стал крошить. Они сидели так, пока булка не кончилась. Голуби разочарованно разбрелись. Ветер усилился. Солнце начало клониться к закату, и в парке стало холоднее. — Расскажи что-нибудь, — сказал Йен, откидываясь на спинку скамейки. — Что? — Что угодно. Что ты делал до бара? — Всё подряд, — Микки пожал плечами. — Склад, мойка, стройка однажды. Бар был дольше всего. — А бар почему? — Потому что у меня хорошо получалось вышвыривать людей. Это талант. — Я заметил, как ты смотришь на подозрительных посетителей. У тебя сканирующий взгляд. — Сканирующий? — Ты оцениваешь людей за секунду. Опасен — не опасен. Будет драка — не будет. Я видел такой взгляд у парней из скорой, которые работали на выездах в плохие районы. Микки посмотрел на него. Йен не льстил и не осуждал — просто констатировал факт, как будто говорил о температуре теста. — Это привычка, — сказал Микки. — Не отключается. — Я знаю. У меня тоже. Они замолчали. Это было хорошее молчание — не неловкое, не напряжённое. Просто два человека на скамейке в ноябрьском парке. Когда начало темнеть, они встали и пошли обратно. Перекрёсток — тот самый, где их маршруты расходились: Йену налево, к Вестерн-авеню, Микки направо, к Логан-сквер. Они остановились. — Это был нормальный выходной, — сказал Микки. — Это был лучший выходной за долгое время, — сказал Йен. — Не привыкай, Галлагер. Больше никаких рынков. — Конечно. Они постояли ещё секунду. Потом Микки развернулся и пошёл к своей остановке. На полпути он обернулся — просто проверить, не смотрит ли Йен вслед. Йен смотрел. Микки отвернулся и пошёл дальше. В автобусе он сел у окна и всю дорогу смотрел на мелькающие фонари. В голове вертелась мысль, которую он отказывался формулировать. Завтра в четыре.