Время круассанов

***

Микки проснулся до будильника. Это случалось с ним редко — почти никогда. Обычно он выдирался из сна с боем, под звонок или под чужой шум за стеной, и первые минуты просто лежал, привыкая к тому, что он жив и что надо двигаться. Но сегодня он открыл глаза в 03:47 — за тринадцать минут до будильника, за сорок три до того, как сосед включит свой телевизор, — и понял, что не хочет лежать. Он сел на кровати, протёр лицо ладонями. В студии было холодно — от окна тянуло ноябрем. Встал, плеснул водой в лицо, натянул чёрную рубашку. Перед выходом остановился у зеркала — скорее по привычке проверить, не выглядит ли он хуже обычного. Синяки под глазами всё те же. Щетина трёхдневная. Шрам над бровью.

***

В 04:05 он уже стоял у служебного входа. Дверь была открыта — Йен пришёл раньше. Из кухни тянуло теплом и дрожжами. Микки вошёл без стука. На кухне горела лампа дневного света, и Йен уже стоял у стола — в фартуке, с руками по локоть в муке. — Ты снова рано, — сказал Йен, не оборачиваясь. — Кофемашина сама себя не приручит. — Ты её приручил ещё вчера. — Она делает вид, что приручилась. Я её знаю. Йен хмыкнул и повернулся. — Кофе будешь? — спросил Микки. — Ты умеешь варить? — Я учусь. — Тогда давай. Микки подошёл к кофемашине. Сегодня он действовал увереннее: кнопки не путал, питчер держал под правильным углом, молоко не убежало. Почти. Когда он поставил чашку перед Йеном, тот взял её двумя руками, подул, сделал глоток. — Неплохо. — «Неплохо»? Я старался, Галлагер. — Хорошо. Правда. — То-то же. Микки налил кофе себе, уселся на перевёрнутый ящик в углу кухни и стал смотреть, как Йен работает. Тот месил тесто — длинные пальцы двигались размеренно, без суеты. Иногда останавливался, приподнимал край, смотрел на просвет и продолжал. Микки поймал себя на том, что наблюдает за руками. Не из праздного любопытства — просто в кухне больше не на что было смотреть. — Ты всегда так делаешь? — спросил он. — Что? — Смотришь на тесто, как на пациента. Йен замер на секунду. Потом усмехнулся: — Никто мне такого не говорил. — Я просто спросил. — Да. Наверное. Это привычка. Привычка смотреть. — На пациентов? — На всё. Микки кивнул и отпил кофе. Через несколько минут Йен включил радио — старенький приёмник на полке, весь в муке. Поймал какую-то станцию, заиграла музыка. Что-то джазовое, медленное, с саксофоном. — Это что? — спросил Микки. — Джаз. — Я слышу, что джаз. Почему джаз? — А что ты слушаешь? — Рок. Нормальную музыку. — Которая орёт про смерть? — Это честно. Не притворяется, что жизнь — сахар. Йен повернулся к нему, вытирая руки полотенцем. — Джаз тоже не притворяется. Он просто говорит об этом иначе. — Как? — Без слов. Микки закатил глаза, но спорить не стал. Саксофон выводил что-то грустное и красивое, и это странно подходило к четырём утра, к муке на столе, к запаху кофе. — А что ещё ты слушаешь? — спросил Микки. — Подкасты. Про медицину, историю. — Ты слушаешь лекции по хирургии в четыре утра? — Иногда. — Ты ненормальный. — Возможно. Йен вернулся к тесту. Микки допил кофе. На несколько минут в кухне повисла тишина — только радио играло, только руки Йена работали, только дождь начинался за окном, моросил по стеклу. — Хочешь попробовать? — вдруг спросил Йен. — Что? — Тесто. Это не кофемашина. Тут думать не надо. — Я не умею. — Я покажу. Микки встал, закатал рукава — и осёкся. Край рукава задрался слишком высоко, обнажив старую татуировку на предплечье. Выцветшая, но всё ещё различимая. Он одёрнул рукав. Йен ничего не сказал — просто подвинулся, освобождая место у стола. — Вот, — сказал он, кладя перед Микки кусок теста. — Бери. Сильно не дави. Оно живое. — Оно сырое. — Дрожжи — это живые организмы. Если давить слишком сильно — они умрут, и тесто не поднимется. — Ты реально разговариваешь с тестом? — Я с ним вежливый. В отличие от тебя с кофемашиной. Микки фыркнул и положил ладони на тесто. Оно было прохладное, мягкое, немного липкое. Он нажал сильнее, чем надо, и тесто прилипло к пальцам. — Блядь. — Я же сказал — не дави. Вот так. Йен встал сбоку, положил свои ладони поверх ладоней Микки и нажал мягче, направляя: надавить, отпустить, сложить, снова надавить. Движения были деловыми — просто показывал. Через несколько секунд он убрал руки и отошёл к духовке. — Понял? — Ага, — сказал Микки. Он продолжил месить сам, уже спокойнее, уже не так резко. Через минуту тесто перестало прилипать. — У тебя неплохо получается, — сказал Йен от духовки. — Я способный. — И скромный. — Два моих лучших качества.

***

Когда тесто ушло на расстойку, а круассаны отправились в духовку, до открытия оставался час. Йен сел на второй ящик рядом с Микки. Они сидели бок о бок, глядя, как за окном медленно светлеет. Чикаго просыпался: первые машины, первые огни в окнах напротив, первые прохожие с поднятыми воротниками. Йен бросил взгляд на часы. Ровно шесть утра. — Почему ты пришёл сегодня? — спросил он. — В смысле? — В четыре утра. Ты мог прийти в шесть, как вчера. Твоя смена с шести. Микки пожал плечами. — Не спалось. — И всё? — И всё. Йен кивнул. Духовка пискнула. Он встал, достал противень с круассанами — горячими, золотистыми, слоёными. Запах шоколада поплыл по кухне. Он положил один на тарелку и протянул Микки. — Держи. — Опять? — Ты вчера сказал «сойдёт». Хочу улучшить результат. Микки взял круассан. Откусил. Шоколад был ещё горячим, тёк по пальцам. Тесто хрустело, слои таяли на языке. — Сойдёт получше, — сказал он. — Прогресс, — сказал Йен. В шесть открылась пекарня. Звякнул колокольчик, зашли первые посетители — молочник, старушка в синем пальто, какой-то мужчина в деловом костюме. Микки встал за стойку, Йен ушёл на кухню. День начался.

***

Смена прошла спокойно. Посетителей было немного — вторник, середина недели, — и Микки даже ни разу не поругался с кофемашиной. Старушка в синем пальто взяла свою обычную булочку с корицей и сказала, что кофе сегодня вкусный. Микки хмыкнул и ничего не ответил, но Йен, выглянувший из кухни за мукой, заметил, как он поправил питчер с молоком чуть бережнее обычного. К вечеру дождь закончился. За окнами витрины прояснело, и косые лучи заходящего солнца легли на столики, на стойку, на пол. Йен вышел из кухни, вытирая руки полотенцем. Микки уже снял фартук и стоял у двери, застёгивая куртку. — Завтра в четыре? — спросил Йен. — Ага. Микки толкнул дверь, впуская холодный ноябрьский воздух. Колокольчик звякнул. Йен остался в пустой пекарне. Подошёл к стойке, поправил питчер, который Микки оставил не на своём месте. Выключил свет. Закрыл дверь на ключ.