I’m begging you, broken angel

Квартира Ландо оказалась именно такой, какой Оскар себе представлял — дорогой, просторной и абсолютно безжизненной. Огромные панорамные окна выходили на Сити, открывая захватывающий вид на небоскребы, подсвеченные огнями, но шторы были плотно задернуты, не пропуская ни лучика света. В воздухе пахло пылью, застоявшимся алкоголем и чем-то еще — горьким и терпким, что Оскар научился распознавать за столетия скитаний. Так пахнет одиночество. У него был свой особый запах. Ландо скинул мокрую толстовку прямо на пол в прихожей, даже не потрудившись повесить ее. Под толстовкой оказалась футболка с логотипом гоночной команды — ярко-оранжевая, с какими-то спонсорскими нашивками, которые ничего не говорили Оскару. Он вообще мало следил за спортом. Зачем? Люди приходили и уходили, команды менялись, рекорды падали — какое это имело значение для того, кто жил почти два столетия? Ландо прошел на кухню, и Оскар последовал за ним, стараясь не наступать на осколки чужой жизни, разбросанные по полу. Пустые бутылки из-под виски — он насчитал как минимум семь, прежде чем сбился. Грязные стаканы с засохшими остатками алкоголя. Коробки от пиццы, сваленные в углу. На столешнице стояла фотография в рамке — Ландо на подиуме, с шампанским в руках, смеющийся и счастливый. Рядом с ним стояли еще двое — видимо, товарищи по команде. Снимок, судя по всему, был сделан до аварии. Оскар взял рамку в руки и долго смотрел на лицо Ландо — такое, каким оно было до того, как мир рухнул. Открытое, живое, полное азарта. Полная противоположность тому, что он видел сейчас. — Это Майами, — раздался голос за спиной. Оскар обернулся. Ландо стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел на фотографию с каким-то странным выражением — смесью ностальгии и горечи. — Моя первая победа в Формуле-1. Я тогда думал, что весь мир у моих ног. — Ты был счастлив, — заметил Оскар. — Счастье — это ловушка, — Ландо горько усмехнулся. — Как только ты думаешь, что всё хорошо, жизнь обязательно дает тебе под дых. Я получил свой удар. Теперь сижу тут, среди бутылок, и не могу заставить себя даже выйти из дома. Он отвернулся и открыл холодильник. Долго всматривался в его содержимое, словно надеялся найти там что-то, чего не было. Оскар заглянул через его плечо — полки были почти пусты. Пакет молока с истекшим сроком годности, несколько яиц, засохший сыр. И бутылка водки в морозилке. — Уборщица уволилась, — сказал Ландо, захлопывая дверцу. — Кажется, я накричал на нее. Или на позапрошлую. Я их путаю уже. Они приходят, пытаются навести порядок, а я... я не хочу, чтобы здесь был порядок. Понимаешь? Порядок — это когда всё хорошо. А у меня не хорошо. У меня дерьмово. Он говорил быстро, сбивчиво, словно боялся, что если замолчит, то больше не сможет начать. Оскар слушал, прислонившись спиной к стене. Он понимал это желание — заполнить тишину словами, чтобы не слышать собственных мыслей. Сам он так жил первые лет пятьдесят после падения. Потом привык. — Как давно ты не спал? — спросил он, когда Ландо наконец замолчал. — Дня три? Четыре? — тот потер глаза, и Оскар заметил, какие они красные. — Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу стену. И слышу, как металл рвется. Это как заезженная пластинка — раз за разом, одно и то же. Я уже боюсь ложиться. Боюсь, что опять приснится. Он прислонился лбом к холодному металлу холодильника и замер. Плечи его были напряжены, пальцы вцепились в ручку, побелели костяшки. Оскар видел его ауру — черную, плотную, но с тем самым крошечным огоньком света внутри. Сейчас этот огонек дрожал, как пламя свечи на ветру. — Врачи сказали, повезло, — глухо произнес Ландо. — Отделался сотрясением и парой синяков. Машина — в металлолом, а я — практически цел. Представляешь? Они говорили это так, будто я должен радоваться. Но я не чувствую везения, Оскар. Я чувствую себя мертвым. Как будто та авария — она убила меня, а то, что ходит и дышит, это просто... оболочка. Оскар знал это чувство. Слишком хорошо знал. Сам прожил с ним почти двести лет — с того самого дня, когда держал за руку умирающего Чарльза и понимал, что не успел, не смог, не спас. Это было как умереть, но продолжать существовать. Как будто душа покинула тело, а тело этого не заметило. — Тебе нужно поспать, — сказал он. — Это первое, что нужно сделать. Остальное — потом. Ландо резко обернулся. В его глазах плескалась паника. — Ты останешься? — спросил он, и в этом вопросе было столько отчаянной, детской надежды, что у Оскара сжалось сердце. — Я не прошу тебя сидеть со мной всю ночь. Просто... побудь здесь. Пока я сплю. Я боюсь. Боюсь, что проснусь один и снова... ну, ты понимаешь. Оскар кивнул. Он понимал. Слишком хорошо понимал. Каждый раз, когда он закрывал глаза, ему снился пожар. И Чарльз. И его последние слова: «Я знал, что ты рядом». Это никогда не отпускало. — Если хочешь, — ответил он. — Хочу. Просто... не уходи, ладно? Когда проснусь — не уходи. — Я не уйду. Ландо кивнул — резко, дергано — и направился в спальню. На пороге он остановился и обернулся: — Ты странный, Оскар. Очень странный. Но с тобой... не так страшно. Не знаю почему. — Я тоже не знаю, — честно ответил Оскар. — Но я рад, что могу помочь. Ландо скрылся за дверью. Оскар остался в гостиной один, окруженный пустыми бутылками и тенями чужого отчаяния. Он опустился на диван — дорогой, кожаный, но явно давно не чищенный — и прикрыл глаза. Сна не было. Бессмертным вообще не нужен сон в человеческом понимании, хотя они могут имитировать это состояние для маскировки. Просто закрыть глаза и позволить мыслям течь. Он вспоминал мост. Дождь. Лицо Ландо в свете фар. То, как тот коснулся его груди и почувствовал что-то — что-то, что заставило его остановиться. Оскар знал, что не должен был вмешиваться. Каждый раз, когда он пытался помочь, всё становилось только хуже. Так было с Чарльзом. Так было с той женщиной в Париже, которую он пытался спасти от мужа-тирана, а в итоге она покончила с собой. Так было с мальчиком в Берлине, которого он учил музыке, а тот попал под поезд. Все, к кому он привязывался, погибали. Это было его проклятие. Но Ландо... В нем было что-то особенное. Что-то, что заставляло древние инстинкты просыпаться. Может, дело было в этом крошечном огоньке света посреди черной ауры? Оскар видел много аур за свою долгую жизнь, но такой — никогда. Обычно у людей, находящихся на грани, аура была полностью черной. Никакого света. А у Ландо он был. Дрожащий, слабый, но он был. И это давало надежду. За стеной слышалось дыхание спящего Ландо. Неровное, сбивчивое, иногда прерываемое тихими всхлипами. Ему снились кошмары — Оскар чувствовал это даже сквозь стену. Его способности, ослабленные после падения, все еще позволяли ему ощущать эмоциональное состояние людей на расстоянии. И сейчас он чувствовал страх. Ужас. Отчаяние. Всё то же, что и несколько часов назад на мосту. Оскар встал с дивана и бесшумно подошел к двери спальни. Она была приоткрыта. Он заглянул внутрь — Ландо лежал на кровати, свернувшись калачиком, как маленький ребенок. Одеяло сползло на пол. Лицо было искажено страданием даже во сне. Оскар подошел ближе, поднял одеяло и укрыл его. Простой человеческий жест. Но когда он это делал, Ландо вдруг перестал всхлипывать. Его дыхание выровнялось. На лицо вернулось спокойствие. Оскар отступил назад, чувствуя, как внутри что-то дрогнуло. Он не должен был этого делать. Он не должен был привязываться. Но этот парень, который час назад хотел спрыгнуть с моста, а теперь спал мирным сном, потому что кто-то просто укрыл его одеялом — он заслуживал шанса. И если Оскар мог дать ему этот шанс, хотя бы немного, хотя бы на время — разве это было неправильно? Он вернулся в гостиную и сел на диван. За окном начинался рассвет — серый, туманный, но все же рассвет. Новый день. Новые проблемы. Новые ошибки, которые он, несомненно, совершит. Но сейчас, слушая дыхание спящего Ландо, он чувствовал что-то похожее на покой. Впервые за долгое время. Утром Ландо вышел из спальни около полудня. Взлохмаченный, с опухшим лицом и красными глазами, но уже не такой затравленный, как вчера. Он замер в дверях гостиной, увидев Оскара, сидящего на диване с чашкой кофе. — Ты всё еще здесь, — сказал он удивленно. — Я же обещал. — Большинство людей не выполняют обещаний. Особенно данных пьяным придуркам на мосту в три часа ночи. — Я не большинство людей. Ландо хмыкнул и прошел на кухню. Оскар слышал, как он возится с кофе-машиной, как звенит посуда. Через несколько минут он вернулся с двумя чашками — одну протянул Оскару. — Я сварил свежий. Тот, что у тебя, наверное, уже остыл. — Спасибо. Они сидели на кухне, пили кофе, и Ландо рассказывал. Об аварии в Монце, о том, как отказали тормоза на скорости под триста километров в час. О том, как он летел в стену и думал только: «Вот и всё. Вот так всё заканчивается». О том, как очнулся в больнице и первым, что увидел, было лицо менеджера, который говорил о контракте и спонсорах, а не о том, жив ли он вообще. — Команда дала мне время на восстановление, — сказал Ландо, размешивая сахар в чашке. — До конца сезона. Но они ждут, что я вернусь. Все ждут. А я не знаю, смогу ли. Не знаю, хочу ли. Иногда мне кажется, что я больше никогда не сяду за руль. Что та авария — это знак. Что мне пора завязывать. — Тебе нужно время, — ответил Оскар. — И помощь. Терапия, поддержка близких. Нельзя справиться с таким в одиночку. — У меня нет близких, — Ландо горько усмехнулся. — Друзья — да. Коллеги. Но все они смотрят на меня с жалостью. Как на инвалида. Как на человека, который уже не тот. Или ждут, когда я снова начну выигрывать. А ты... — он поднял глаза. — Ты смотришь иначе. — Как? — Будто видишь что-то, чего не видят они. Что-то внутри. Я не могу объяснить. Но когда ты рядом, мне становится легче. Физически легче. Как будто ты забираешь часть боли. Оскар промолчал. Он знал, что это не метафора. Его способности — то, что осталось от ангельской благодати — каким-то образом влияли на Ландо. Исцеляли его душу. Это было невозможно по всем законам, но это происходило. — Ты можешь остаться? — вдруг спросил Ландо. — На пару дней. Просто... мне страшно одному. Я понимаю, что это звучит жалко. Что мы едва знакомы. Но ты... ты помогаешь. Реально помогаешь. Оскар должен был отказаться. Каждый инстинкт, каждый опыт последних двухсот лет кричал ему: «Уходи! Не привязывайся! Ты принесешь ему только боль!» Но вместо этого он услышал собственный голос: — Я могу остаться на пару дней. Но у меня есть условие. — Какое? — Никакого алкоголя. И нормальная еда. Ты должен начать заботиться о себе. Ландо почти улыбнулся — впервые за всё утро. — Идет. Будешь моей нянькой? — Буду тем, кто не даст тебе сдохнуть. — Уже неплохо, — Ландо протянул руку через стол. — Договорились? Оскар посмотрел на его ладонь — открытую, беззащитную. Потом пожал ее. — Договорились. И он остался. Вопреки здравому смыслу. Вопреки всем правилам. Вопреки страху, который грыз его изнутри. Потому что этот парень, с его черной аурой и крошечным огоньком света, заслуживал шанса. И Оскар был готов дать ему этот шанс. Даже если потом об этом пожалеет.