Беззвучие.

Квартира в бараке Будаевых была окутана в какую-то тягостную, взбудораженную тишину, которую обычно могли нарушить лишь звончатое дребезжание посуды и сварливые бурчания матери, что опять собирается уйти в многонедельный запой. Это самое беззвучие, стоящее в хоромах, казалось уж чересчур беззвучным, когда ещё совсем недавно женщина вела себя хаотично, и по пьяне превращалась будто в совершенно другого человека. Недавно Игорь с настроением смотрел на неё, видя, как мама вместо литра хмельной ерунды держала в руках кружку чая, закусывая сладостями, шутя и веселясь, что проявляла довольно редко. Тогда же она дала сыну расплывчатое обещание о том, что скоро завяжет с пьянством. Но уже сегодня настроение опять испарилось — правда, в этот раз, мать негромко, без лишних натисков, просто напросто провалилась в сон, едва завалившись на кровать в своей комнате. Игорь всё ещё помнил тот досадный случай, когда кормилица во хмелю перепутала его с незнакомой женщиной, и бутылкой выбила ему передние зубы. И когда их нору навещал милиционер Тихонов, пытаясь узнать у паренька, кто же его так увечил, на что паренек, слушая угрозы мамки, ответил, мол, неудачно шмякнулся с турника. Сейчас же мамка спокойно отсыпалась в спальне — наверное, в тот самый момент, которые происходят очевидно редко. Так что мальчику сегодня ночью было не о чем переживать. Если говорить о чём-то определённом, конечно. Игорь сидел в своей отдающей пылью комнатушке, укутавшись в тяжёлое одеяло от холода. За окном была глубокая темень, пробиваемая синеватым лунным светом. Он проникал сквозь мутное стекло в комнату, падая на старомодный пол, и на его босые ноги. Малец сидел почти неподвижно, крепко сжимая край одеяла — свечение на полу закрадывало странные ощущения, будто оно является чем-то живым, поганым, сравнимым с последними событиями в лесу, о которых Рома громко велел ему забыть. В ушах нарастал внезапный шум, и отзывался колкой болью в голове. Шум то нарастал, то возвращался в противный лязг, и Игорь всё никак не мог понять, откуда он вылезает. Может, это обычный ветер за окном, а может, его собственная кровь стучит в висках. Более протяжные гвалты ощущались как передвижение червяков, расползающихся по всему его сознанию. Не было ни звука. Вообще ни одного. Только лишь древесный запах квартиры с привкусом перегара, пыльное изголовье кровати, ночной свет, окрашиваемый всю комнату в лунный оттенок, и это гадливое, муторное состояние сейчас. Он поджимал босые ноги, морщась от длинной, непрекращающейся мигрени. Холод в квартире стучал по коже, но пацан уже переставал его замечать, сгибаясь в сутулую позу и опуская голову вниз. Дыхание становилось всё более прерывистым, стужа, казалось, всё выше поднималась в воздух, проникая сквозь одеяло, и оставляя на коже мурашки. Мальчик крепко зажмурил глаза, безмолвно убеждал себя в том, что всё в порядке, что ничего не происходит, и всё текущее он выдумал сам, окоченев от озноба. Но дрожь набухала с каждой минутой, пробегала по всему телу, заставляя губы белеть. А потом он услышал зовы. Тонкие, едва различимые, смешанные с нечеловеческими воплями и криками. До него доносился ледяной шёпот, на фоне которого — зловещий оскал, то ли усмехающийся, то ли кровожадный, звериный, желчный. Игорь вздрогнул от неожиданности, поднял голову, посмотрев в окно. Он всматривался в зимнюю черноту, сжав уголки ткани ещё сильнее — но во тьме было безлюдно. Заметно только тени от веток, которые качались и били по стеклу. Лес. Таёжные узы дышали всей своей тушей. Они находились далеко, но ощущались так, как будто близко. Игорь начинал чувствовать их — каждой своей клеткой, каждым позвонком. Лес завывал. Его пальцы побелели моментально, а изо лба заструился холодный пот, сопровождаемый кипучим биением сердца, которое будто сползало где-то до горла. И раздался стук. Удар по мглистому стеклу снаружи. Под окном стоял Рома, пытаясь достучаться до товарища. Но тот только пошатнулся. Звук показался тонким, высоким, почти детским, как верещание, вырывающееся из горла. Игорь застыл, его дыхание перехватило. В голове что-то резко замелькало. Стук напоминал тот, который звучал, когда они с Ромкой добрели до Чёрного Гаража, и стояли возле его мрачных дверей. Воспоминания накрыли пацана с головой — как горный обвал большой кучей снега. Замочная скважина была на ощупь ледяной, когда он приник к ней одним глазом. А внутри.. нескончаемый ледовый тартар, смотрящий сквозь него со злобой. Раздались чьи-то кричащие звуки. Вокруг были мохнатые, гротескные фигуры, которые обхватывали его когтями, выбирая, кому он достанется. Дальше — звенящая боль. Резкая, острая, пронизывающая насквозь всё тело. В него заливали что-то чужое, прямо из когтистых лап. Личинку. Паразита. Он почувствовал, как она копошится внутри, заползает во все уголки рассудка. И он воспрянул на ватных ногах, с ужасом отскочив к стене. Глаза распахнулись в кошмаре, руки затрепетали хуже того. Он стиснул ладонями голову, пытаясь убежать далеко, куда-нибудь вдаль, заглушить этот гул, что выцарапывался отовсюду — от стены, от воздуха. Но они были везде, словно гнались, уносили. Деревья верезжали на ветру, Игорь захотел взвыть, но вместо этого его ноги поджались под откос, и онемевшее тело рухнуло на пол. Малец свернулся калачом, спрятав лицо в колени. Дрожь не отступала ни на минуту, под глазами проступила синева. Пот со лба растекался в три ручья, нижняя губа затряслась, оставшиеся зубы стиснулись так сильно, будто были готовы вот-вот треснуть. Побледневшее лицо искривилось в ужасающей гримасе, и изо рта выползали чуть ли не животные звуки. Одеяло оставалось лежать на полу, мальчик даже сумел оторвать кусочек ткани. Из коридора грянул скрип половицы, вместе с которым прозвучал шелест стеклянной двери. Рома, оставшись проигнорированным, зашёл в мрачный от цвета ночи дом. Его шаги донеслись до Игорька, но не могли вразумить. Он лишь ещё больше затворил лицо, не сомкнув своих опустевших глаз. — Игорёк, спишь, поди? Или оглох там? — голос звучал напряжённо, тихо, слегка с грубой интонацией, как он обычно и разговаривал. Парень без стука открыл дверь, на ходу снимая куртку. И едва собираясь что-то сказать, обнаружил это. Его одеревеневший товарищ лежал подле кровати, трясясь, как поросячий хвост. Он остолбенел. — Игорь.. Ты..? Рома моментально влетел внутрь, сбрасывая шапку на ходу. Он надвинулся над окоченевшим телом, крикливо рявкнув едва ли не на весь дом. — Игорь, твою мать, чё с тобой?! — он в ужасе схватил его за руку, ощутив то, как его трясёт. Дыхание пацана было поверхностным, рваным, почти невидимым. Сквозь ладонь, которой он закрыл физиономию, сочились странные, непонятные звуки. Блеяние? — Приступ? Это приступ, бля?! — Рома задал громкий вопрос в тишину, будто ожидая, что кто-то ответит. Не долго думая, он рывком, чуть ли не грубо, схватил того за запястье, и оттянул куда-то назад, пытаясь расшевелить. Игорь издал такой же свистящий, прерывистый звук, яко пытаясь что-то сказать. И тут же испустил тонкий, сдавленный звон — не то блеяние, не то всхлип, который вырывался из горла помимо воли. Это заставило того отдёрнуть руку, как от обжога. Понял: только хуже сделал. Рома замер на секунду, тяжело пыхтя, недоумевая, что делать. И просто отсел в сторону, наблюдая, как тот извивается на полу. Спустя секунду он опустился на корточки, дабы быть ниже, не нависать. В сей раз он медленно, не сжимая, положил ладонь на его запястье. Игорь задышал чуть глубже, и еле-еле подняв глаза, встретился взглядом с ним. Рома, разглядев гримасу товарища, попытался отвести вздор, но руку не убирал. Ему показалось, что тот хочет что-то сказать. — Помолчи лучше.. — прохрипел он. *** Игорь затих. Дрожь почти остыла — но не исчезла до конца, оставляя после себя липкую, нервную пестрину, что расходилась по телу мелкой рябью. Он всё ещё сидел на полу, прижимаясь спиной к холодной стене, но уже не сворачивался в тот звериный комок, а просто сидел, опустив онемевшие руки, и глядел в одну точку. Рома сидел на корточках, молчал, не двигался, давая товарищу время. Прошло несколько минут, прежде чем Игорь медленно, тяжело, поднял голову. Он вскинул глаза на Рому — уже осознанно, с той усталой, синеватой тяжестью под веками, с потухшей, но ещё живой искрой. Он смотрел долго, не отрываясь. Рома, перехватив его взгляд, также не отвел глаз. Потом выдохнул, поднялся на ноги, на мгновение задержавшись взглядом на разорванном одеяле, что так и лежало на полу, — и молча протянул руку. Игорь оперся на его ладонь, и поднялся, сел на край кровати, чувствуя, как комната медленно перестаёт плыть. Рома опустился рядом. Плечом к плечу. — Плохо? — спросил он коротко, без привычной грубости, и его голос прозвучал почти тихо. Игорь кивнул. Голова всё ещё кружилась, в горле саднило, дыхание никак не хотело выравниваться, но он уже мог говорить. Только не хотел. Пока что. — У меня дома тоже, — начал Рома, уставившись в пол, разглядывая пыльный флор, на которых загустел лунный свет. — Батя снова накидался. Мать не знает, куда себя деть, срывается. Я свалил. Просто не мог больше, опротивело. Он перевёл взгляд на окно, за которым стояла всё та же темень, то же лунное свечение, и тени от веток, что били по стеклу. И вдруг — промелькнул снег. Сумерки. Маски, кишащие червями, которые они выбросили в сугроб. И "зайчонок", которого они оставили на кладбище. Рома дёрнулся всем телом, резко выпрямился, и опустил голову, уставившись в пол. Игорь ничего не сказал. Он просто сидел рядом, так же молча глядя вниз. Молчание длилось долго, но оно не было давящим — оно было общим, как дыхание, как ночь, как эта комнатушка, в которой они были нужны друг другу. В их тишине уже не было страха. Только два пацана, которые держались друг за друга, потому что больше держаться было не за что. Только так.