Если нас завтра не убьют

***

      Полевой госпиталь давно перестал казаться Аояке чем-то временным. Когда-то, в первые дни после прибытия в Ирак, этот огромный шатёр из выцветшего брезента выглядел нелепым островком хрупкости посреди бескрайнего моря песка и войны. Тогда ей казалось невозможным поверить, что несколько слоёв ткани способны хоть как-то отгородить людей от смерти, которая бродила совсем рядом, прячась в раскалённом воздухе, в далёких раскатах взрывов, в каждом грузовике, привозившем очередных раненых. Но месяцы шли один за другим, и постепенно палатка стала её собственным миром — тесным, душным, пропахшим кровью, лекарствами и человеческим отчаянием. Здесь время перестало подчиняться стрелкам часов. Оно измерялось иначе: количеством спасённых жизней, длиной бессонных смен и теми лицами, которые она уже никогда не сможет забыть.       Воздух внутри был тяжёлым настолько, что иногда казалось, будто его можно потрогать руками. Запах крови давно въелся в ткань стен, в одежду, в волосы, в кожу, смешавшись с едким ароматом антисептиков и горячей пылью пустыни, которая проникала даже сквозь плотно закрытые пологи. Песок был повсюду — на инструментах, на полу, на простынях, на губах. Он тихо поскрипывал на зубах каждый раз, когда она забывала сделать глоток воды после очередного пациента. Впрочем, замечать подобные мелочи Аояка давно перестала. Как перестала замечать собственную усталость, которая уже несколько недель жила где-то глубоко внутри неё, став такой же привычной частью существования, как биение сердца.       Очередного раненого внесли ещё до того, как она успела закончить с предыдущим. Голоса медиков наслаивались друг на друга, образуя непрерывный тревожный гул, в котором отдельные слова различались лишь урывками: потеря крови, осколочное ранение, падает давление. Она уже не поднимала головы на каждый новый крик. Её ладони легли на окровавленную грудь молодого солдата, и причуда привычно отозвалась мягким покалыванием в пальцах. Под её прикосновением разорванные ткани медленно начинали восстанавливаться, а мужчина судорожно втянул воздух, словно вынырнув с огромной глубины. Где-то совсем рядом кто-то кричал от боли, кто-то молился дрожащим голосом, а кто-то, напротив, отпускал настолько нелепые шутки, что окружающие невольно начинали смеяться сквозь усталость и страх. Война всегда казалась ей странной. Даже здесь она каким-то образом находила место для смеха.       Следующего уже несли внутрь. Двое санитаров осторожно протиснулись между рядами коек, удерживая носилки на уровне груди. Раненый на них был без сознания. Его форма пропиталась кровью настолько, что уже невозможно было понять, где заканчивается ткань и начинаются бинты, наложенные прямо на поле боя. Аояка едва успела освободить место, как рядом уже появился следующий. Потом ещё один. И ещё.       Время давно перестало ощущаться чем-то понятным и последовательным. Минуты смешивались с часами, день сливался с вечером, а вечер — с ночью. Всё существование сводилось к одному бесконечному циклу: осмотр, лечение, стабилизация состояния, короткий вдох и новый пациент.       Иногда она думала, что война никогда не закончится. Что этот поток крови, боли и человеческого отчаяния будет продолжаться вечно. Что где-то за пределами палатки больше не существует никакого мира. Нет городов, нет обычных людей, нет спокойных разговоров и тихих вечеров. Есть только фронт, госпиталь и бесконечная очередь тех, кого ещё можно спасти, и тех, кого уже нельзя было спасти.       Она старалась не задерживать взгляд на таких людях слишком долго. Не потому, что ей было всё равно, наоборот. В первые месяцы войны каждый подобный случай оставлял внутри глубокую рану. Она помнила лица погибших, помнила их имена, помнила родственников, которые звонили за новостями и по одной интонации её приветствия понимали ответ ещё до того, как она успевала все сказать.       Тогда ей казалось, что привыкнуть к этому невозможно, но человек привыкает ко всему. Со временем она научилась быстрее отворачиваться от тел, накрытых простынями. Научилась не задерживаться возле тех, кому уже ничем нельзя помочь. Научилась переключаться на следующего пациента, на следующую рану, на следующую жизнь, которую ещё можно было удержать. Это было необходимо, иначе она бы просто не выдержала. Но каждый раз, замечая, насколько легче ей стало проходить мимо смерти, Аояка чувствовала неприятный холод где-то глубоко внутри. Потому что вместе с болью уходило что-то ещё, что-то очень важное.       Усталость давно проникла под кожу. Она ощущалась в каждом движении, в каждом вдохе, в тяжести век и ноющей боли в плечах. Причуда продолжала работать, но даже её возможности имели предел. Иногда после особенно тяжёлых смен у неё дрожали руки так сильно, что она не могла удержать кружку с водой.       Тогда был один из таких дней. Она настолько сосредоточилась на работе, что перестала замечать происходящее вокруг. Существовал только очередной раненый перед ней, повреждённые ткани под её ладонями и необходимость удерживать концентрацию ещё хотя бы несколько минут.       Поэтому знакомый голос, прозвучавший от входа в палатку, сначала показался ей частью воображения. Слишком знакомым, слишком родным для этого места.       — Ты так однажды свалишься прямо на пациента, — голос прозвучал спокойно, почти лениво, но именно эта интонация ударила по ней сильнее любых окриков.       Что-то внутри неё замерло, всего на мгновение. Сердце будто пропустило удар, а затем болезненно сжалось, словно пытаясь удержать внезапно нахлынувшее чувство, которому она не могла подобрать название.       Этот голос, она знала его слишком хорошо. Знала каждую интонацию, каждую едва заметную насмешливую нотку, которая неизменно появлялась, когда он пытался скрыть беспокойство за привычными поддразниваниями. На секунду ей показалось, что она перестала слышать всё остальное. Тогда Аояка медленно подняла голову.       Рэн стоял возле входа, придерживая рукой полог. За его спиной клубилась золотистая пыль, поднятая ветром. Солнце било в спину, превращая фигуру мужчины почти в тёмный силуэт, но она всё равно сразу заметила и свежую царапину на щеке, и потёртый бронежилет, и усталость, скрывавшуюся за привычным спокойным выражением лица.       «Живой!» — эта мысль появилась раньше всех остальных, едва она заметила его среди людей и убедилась, что он действительно вернулся. Странное облегчение растеклось где-то под рёбрами, тёплое и почти болезненное, и именно поэтому ей сразу захотелось разозлиться на саму себя. С каких это пор она начала реагировать подобным образом?       В конце концов, он возвращался после заданий десятки раз, и каждый раз всё заканчивалось одинаково: короткий отчёт, усталый взгляд, очередная колкость в её сторону. Ничего особенного, ничего такого, что должно было бы заставлять её невольно искать его глазами среди прибывших. И всё же какая-то часть её неизменно ждала момента, когда он появится в дверях.       — Ты выглядишь отвратительно, — сообщила она вместо приветствия.       — И тебе здравствуй, — улыбка Рэна стала чуть шире. — Неужели ты начала заботиться обо мне?       — Не льсти себе.       — Даже не думал.       Он вошёл внутрь, осторожно обходя носилки и медиков, словно делал это уже тысячу раз. За месяцы службы мужчина успел выучить этот госпиталь не хуже неё самой.       — А ты выглядишь ещё хуже, — заметил он. — Давно ела?       Вот и началось. Аояка устало прикрыла глаза, продолжая удерживать ладони над грудной клеткой раненого. Свечение вокруг её рук теперь пульсировало неровно, с перебоями, как старая барахлящая лампа. Причуда медленно затягивала повреждённые ткани, но с каждой сросшейся клеткой пациента она ощутила, как её собственное тепло словно по трубам перетекает в чужое тело, оставляя внутри неё колючий, тянущий холод. Это вытягивало из неё последние остатки сил, но признавать это вслух она не собиралась. Под её прикосновением разорванные ткани медленно начинали восстанавливаться, а мужчина судорожно втянул воздух, словно вынырнув с огромной глубины.       — Пару часов назад.       — Врёшь.       — Тогда зачем спрашиваешь?       — Проверяю, насколько нагло ты собираешься мне врать сегодня.       — Иди к чёрту, — тихо фыркнула она.       — Я только что оттуда, пока назад не собирался.       Тёплое раздражение, которое неизменно вызывал в ней Рэн, оказалось неожиданно приятным. Настолько приятным, что на несколько секунд ей удалось забыть о боли, криках и запахе крови вокруг. Будто его присутствие создавало вокруг неё крошечный островок нормальности посреди безумия, в которое давно превратилась их жизнь.       Рэн опустился на свободный складной стул неподалёку и, привычно откинув голову назад, прикрыл глаза. Со стороны могло показаться, что он просто отдыхает, но Аояка слишком хорошо его знала. Он никогда не позволял себе расслабляться полностью. Даже сейчас его плечи оставались напряжёнными, а пальцы правой руки время от времени едва заметно постукивали по бедру.       — Перестань так смотреть, — его голос заставил её моргнуть.       — Как?       — Будто проверяешь, не отвалились ли у меня по дороге конечности.       — Может, действительно проверяю. Ты же никогда не признаешься мне в подобном добровольно.       — Тогда вынужден сообщить, что все детали на месте и даже инструкция не потерялась, — усмехнулся он, не открывая глаз.       Несколько секунд она молча наблюдала за ним, сама не понимая зачем. В тот момент он казался удивительно спокойным. Словно война, окружавшая их со всех сторон, была чем-то далёким и не имеющим к нему отношения. Словно завтрашний день действительно существовал.       Где-то далеко прогремел взрыв.Глухой, раскатистый звук прокатился над лагерем и быстро затих, растворившись среди голосов, шагов и звона медицинских инструментов. Никто не обратил на него особого внимания. Для большинства присутствующих это был всего лишь ещё один звук войны — такой же привычный, как команды офицеров, стоны раненых или гул генераторов. Работа не остановилась ни на секунду. Медики продолжали заниматься пациентами, кто-то негромко переговаривался у соседней палатки, кто-то, воспользовавшись короткой передышкой, пил воду из фляги и смотрел в сторону линии фронта.       А потом раздался второй взрыв, гораздо ближе первого. Ударная волна прокатилась по земле и заставила металлические стойки палатки дрогнуть. Разговоры оборвались сами собой. Несколько человек одновременно повернули головы к выходу.       Рэн открыл глаза, исчезла с его лица прежняя расслабленность. От недавней улыбки не осталось и следа. Взгляд стал сосредоточенным и настороженным, а всё тело будто мгновенно собралось в ту напряжённую готовность, которая появлялась у него всякий раз, когда ситуация начинала выходить из-под контроля.       — Это уже нехорошо, — тихо сказал он, поднялся со стула и направился к выходу из палатки.       Девушка проводила его взглядом. Тревога, до этого едва заметная, вдруг неприятно кольнула где-то под рёбрами. То самое чувство, которое приходит за мгновение до беды и которое почти никогда не ошибается.        Мужчина откинул полог и выглянул наружу. Снаружи доносились голоса, быстрые шаги и короткие команды. Казалось, лагерь жил своей привычной напряжённой жизнью, где каждая минута могла принести новые раненые или новый приказ.       Затем мир взорвался в третий раз. Грохот ударил так близко, что воздух словно сжался вокруг них. Госпиталь ощутимо тряхнуло, стойки палатки жалобно заскрипели, подвешенные лампы качнулись под потолком, а сверху посыпалась мелкая пыль. Где-то рядом вскрикнул человек, ему ответила чья-то резкая ругань. Аояка инстинктивно подалась вперёд, чувствуя, как сердце тяжело ухает вниз от внезапного ужаса.              И в тот же миг сон рассыпался.       Она резко села. Воздух со свистом втянулся в лёгкие. Сердце истерично билось в горле. Каждый удар — глухим набатом в висках. Пальцы судорожно вцепились в сбившуюся простыню. Несколько долгих, бесконечных секунд она просто сидела в темноте. Ждала. Пыталась понять, откуда придёт взрыв, и почему липкое чувство беды всё ещё сжимает её горло. Вдох. Ещё один.       Реальность возвращалась неохотно. Никакого брезента. Никакого песка на губах. Никакой войны. Это её съёмная квартира, тишина. Бледный свет уличного фонаря разрезал мрак комнаты. Медленно, слишком медленно из темноты проступали знакомые контуры:угол шкафа, письменный стол, спинка кресла. Привычный мир, настоящий и безопасный.       Аояка провела дрожащей рукой по лицу. Смахнула холодный пот. Заставила себя сделать длинный, осознанный выдох, взять себя в руки и успокоиться.       Но сердце всё ещё билось слишком быстро.

***

      Кабинет директора ЮУЭЙ утопал в мягком утреннем свете. За огромными окнами начинался очередной учебный день, и до кабинета то и дело доносились приглушённые голоса учеников, спешащих на занятия. Однако внутри царила почти уютная тишина, нарушаемая лишь тихим постукиванием маленьких лапок по поверхности стола.       Директор Незу задумчиво перелистывал несколько папок, лежащих перед ним, время от времени останавливаясь на отдельных страницах и делая какие-то пометки. Напротив расположились Сотриголова и Исцеляющая девочка. Последняя выглядела необычно серьёзной, что само по себе уже заставляло насторожиться.       — Итак, — наконец произнёс мышонок, снимая очки и откладывая документы в сторону. — Насколько я понимаю, вопрос о новом сотруднике медицинского корпуса больше нельзя откладывать?       Старушка тяжело вздохнула. В последние годы её возраст всё чаще напоминал о себе. Причуда по-прежнему оставалась незаменимой, но объём работы в академии рос с каждым годом. Ученики становились сильнее, тренировки опаснее, а количество желающих испытать пределы собственных возможностей порой вызывало у неё искреннее желание запереть половину героического курса в лазарете на профилактику.       — Нельзя, — подтвердила она, покачав головой с тем выражением усталой решимости, которое появлялось у неё всякий раз, когда речь заходила о собственном здоровье. — Ещё немного, и я начну выдавать больничные сама себе, а это, согласитесь, уже будет свидетельствовать о том, что ситуация вышла из-под контроля.       — Это звучит тревожно, — заметил директор, внимательно наблюдая за ней поверх сложенных на столе лап.       — Я слышу это в десятый раз, Незу, — сухо отозвалась она, и в её голосе прозвучала редкая для неё нотка раздражения.       Мышонок негромко рассмеялся, однако за этой лёгкой реакцией скрывалось вполне серьёзное понимание проблемы. Он слишком давно работал рядом с ней, чтобы не замечать признаков переутомления, и прекрасно знал, что если даже она начинала жаловаться на нагрузку, значит, положение действительно требовало внимания.       — В таком случае, — произнёс он после короткой паузы, — предлагаю перейти к рассмотрению кандидатов.       — Можно взять любого врача из Центрального госпиталя, — заметила Чиё, слегка прищурившись и откинувшись на спинку кресла. — Там хватает хороших специалистов, опытных и достаточно квалифицированных для работы в академии.       Айзава, до этого молча наблюдавший за разговором, едва заметно поднял взгляд. Он слишком хорошо знал эту интонацию. Именно таким голосом люди обычно произносили фразы вроде «выбирай кого хочешь», имея в виду одного конкретного человека. Незу тоже уловил это. Его уши заинтересованно дёрнулись.       — Но? — мягко спросил он, явно ожидая продолжения.       На её лице появилась улыбка, в которой было нечто настолько подозрительное и недоброе, что он невольно насторожился ещё прежде, чем она успела произнести хоть слово.       — Но есть одна кандидатура.       — Настолько хорошая?       — Насколько хорошая, настолько и ужасная.       После этих слов в кабинете воцарилось недолгое, но весьма выразительное молчание. Незу несколько раз моргнул и внимательно посмотрел на собеседницу, словно пытаясь определить, скрывается ли за её словами привычная ирония или же она говорит совершенно серьёзно. Однако выражение её лица не оставляло места для сомнений. Более того, сидевший рядом учитель устало прикрыл глаза с таким видом, будто уже заранее знал, к чему приведёт этот разговор, и не испытывал ни малейшего желания в нём участвовать.       Старушка между тем сохраняла невозмутимость, и чем дольше мышонок наблюдал за ней, тем яснее становилось, что она нисколько не преувеличивает. Напротив, создавалось впечатление, что она ещё и сознательно смягчает свои оценки.       — Интересно, — наконец протянул директор, задумчиво складывая лапы на столе и слегка наклоняясь вперёд. — Обычно подобные характеристики сопровождаются хотя бы каким-нибудь смягчающим уточнением. Люди редко бывают настолько плохи, чтобы о них нельзя было сказать ничего хорошего.       — В её случае уточнения только ухудшают картину, — невозмутимо прозвучал ответ. — За всю свою жизнь я не встречала человека с более отвратительным характером.              Незу медленно повернул голову к Айзаве, рассчитывая увидеть хотя бы намёк на несогласие или попытку оспорить столь суровый вердикт, однако тот даже не изменился в лице.       — Даже хуже меня? — осведомился директор с искренним любопытством.       — Намного хуже, — без колебаний ответил брюнет.       Мышонок несколько секунд внимательно смотрел на неё, словно пытаясь определить, насколько серьёзно следует воспринимать услышанное, после чего медленно откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы перед собой. На его морде появилась задумчивая улыбка, из тех, что неизменно возникали всякий раз, когда он сталкивался с человеком, способным его по-настоящему заинтересовать.       — Теперь я просто обязан познакомиться с этим человеком, — произнёс он наконец с явным любопытством.       — Я так и думала, — отозвалась Чиё, и в её голосе не было ни малейшего удивления.       Шота без лишних слов открыл лежавшую рядом папку и положил её на стол директора, словно заранее предвидел, к чему всё идёт.       — Уже подготовил досье? — спросила Исцеляющая девочка, бросив на него быстрый взгляд.       — Да.       — Значит, ты тоже знаешь, о ком речь.       — К сожалению, знаю, — ответил он с тем спокойствием, которое обычно свидетельствовало о накопленном опыте общения с человеком, оставившим после себя слишком яркие впечатления.       Старушка лишь негромко фыркнула и покачала головой.       — Не преувеличивай.       — Она однажды устроила мне выговор за то, что я вышел на патруль с незажившими травмами, — напомнил тот.       — Потому что ты действительно вышел на патруль с незажившими травмами, — немедленно возразила она. — После нескольких часов, которые она потратила на твоё лечение, подобное решение выглядело не только безответственным, но и откровенно оскорбительным для любого врача. Вся её работа пошла насмарку.       — Меня некем было заменить, — спокойно ответил он, хотя в его голосе уже начинало проступать едва заметное раздражение человека, который не впервые сталкивался с подобными упрёками и давно перестал считать необходимым оправдываться за принятые решения.       — Для меня это не оправдание, — снова возразила она, сохраняя тот же строгий и непреклонный тон, который ясно давал понять, что ни обстоятельства, ни благие намерения не способны изменить её отношение к подобным вещам.       Директор, наблюдавший за их перепалкой с тем живым и неподдельным интересом, который он неизменно проявлял ко всему необычному, уже успел открыть папку и теперь неторопливо перелистывал её первые страницы, словно заранее предвкушая знакомство с человеком, сумевшим вызвать столь единодушную реакцию у своих собеседников.       На первой странице находилась фотография молодой женщины, которой на вид едва ли можно было дать больше двадцати лет. Её тёмные волосы были собраны в небрежный хвост, будто она не считала нужным тратить лишнее время на собственный внешний вид, а выражение лица оказалось настолько мрачным и раздражённым, что создавалось впечатление, будто сам факт существования фотографа являлся для неё серьёзным личным оскорблением. В этом взгляде не было ни попытки произвести благоприятное впечатление, ни привычной для официальных снимков сдержанной вежливости; напротив, он выдавал человека, который терпел процедуру исключительно потому, что был вынужден это делать.       Незу с заметным любопытством склонил голову набок и ещё несколько секунд рассматривал фотографию, словно пытаясь составить первое впечатление ещё до того, как перейдёт к содержимому досье.       Под снимком значилось имя: «Аояка Цугичи».       После этого он углубился в чтение. В кабинете постепенно воцарилась тишина, нарушаемая лишь негромким шелестом переворачиваемых страниц. Незу внимательно изучал досье, не пропуская ни одной детали; время от времени его взгляд задерживался на отдельных пунктах, которые по какой-либо причине казались ему особенно примечательными, и тогда он ненадолго замирал, задумчиво постукивая коготком по поверхности стола, прежде чем вновь возвращаться к чтению.       Он перелистнул ещё несколько страниц и, задержавшись на одной из них дольше обычного, слегка нахмурился. До этого момента биография кандидата производила впечатление удивительно цельной и последовательной: годы обучения, работа в госпиталях, участие в международных гуманитарных миссиях, служба в военных медицинских подразделениях и работа непосредственно в зонах боевых действий, в условиях, далёких от комфортных, — всё складывалось в логичную картину человека, который сознательно выбрал для себя трудный путь и неуклонно следовал ему. Именно поэтому одна короткая строчка, на которую он сейчас смотрел, показалась ему настолько странной.       — Любопытно, — произнёс он наконец, не отрывая взгляда от документов.       Айзава поднял глаза от чашки кофе, которую до этого лениво держал в руках, и вопросительно посмотрел на директора.       — Что именно?       — После возвращения из Ирака она практически сразу ушла из армии, — ответил Незу, слегка постучав когтем по соответствующей строке в досье. — Для человека с таким послужным списком это выглядит довольно неожиданно. Обычно люди, сумевшие пройти через подобный опыт и добиться такого уровня признания, либо продолжают службу, либо переходят на работу в крупные медицинские центры, но здесь решение выглядит слишком резким, словно произошло нечто, заставившее её изменить всю дальнейшую жизнь.       На несколько секунд в кабинете установилась тишина. Чиё медленно отвела взгляд к окну, за которым виднелись школьные корпуса, и в её обычно спокойном выражении лица промелькнуло что-то похожее на усталость.       — Да, неожиданно, — негромко согласилась она.       Мышонок внимательно посмотрел сначала на неё, затем на Сотриголову. Реакция обоих была слишком сдержанной для простого совпадения обстоятельств, и потому ответ начал вырисовываться сам собой ещё до того, как был задан следующий вопрос.       — Причина была личной?       Шота некоторое время молчал, словно сама необходимость возвращаться к этому разговору вызывала у него внутреннее сопротивление. Он сидел неподвижно, глядя куда-то поверх стола, и лишь спустя несколько секунд едва заметно кивнул, подтверждая догадку директора. Этот короткий жест оказался красноречивее любых объяснений.       — Да.       Ответ прозвучал спокойно и сухо, однако именно его лаконичность делала дальнейшие расспросы неуместными. В нём не было ни желания обсуждать подробности, ни попытки что-либо скрыть; напротив, одного этого слова оказалось достаточно, чтобы стало ясно: причиной ухода со службы были не разногласия с начальством, не усталость от профессии и не разочарование в выбранном пути.       Незу вновь опустил взгляд на лежавшие перед ним документы и медленно пробежался глазами по датам, которые ещё минуту назад казались обычными строчками официальной биографии. Теперь же они складывались в последовательность событий, за которой угадывалась история, не отражённая ни в одном отчёте. Служба в Ираке, возвращение домой, а затем почти немедленное увольнение — слишком резкий и неожиданный поворот для человека, который сознательно посвятил себя военной медицине и, судя по всему, добился на этом поприще значительных успехов.       Некоторое время он размышлял молча, внимательно рассматривая лежавшие перед ним документы, словно надеясь обнаружить в сухих строчках отчётов и характеристик нечто такое, что позволило бы объяснить этот внезапный и, на первый взгляд, совершенно нелогичный поворот в биографии человека с подобным послужным списком. Наконец он слегка поднял голову и негромко спросил:       — Потеря сослуживца?       Айзава не ответил сразу. Его лицо оставалось таким же невозмутимым, каким было всегда, однако в затянувшейся паузе ощущалось нечто большее, чем простое нежелание касаться неприятной темы. Казалось, он подбирал слова не потому, что не знал, что сказать, а потому, что любое объяснение неизбежно сводилось к одному короткому и слишком тяжёлому факту. Когда молчание стало почти ощутимым, он наконец произнёс:       — Человека, за которого она собиралась выйти замуж.       Лёгкая улыбка, до сих пор сохранявшаяся на лице Незу, исчезла без следа, и выражение его глаз заметно изменилось. Он вновь опустил взгляд на раскрытое досье, но теперь видел перед собой уже не просто набор сведений о перспективном специалисте. Его внимание задержалось на фотографии молодой женщины с раздражённым и немного усталым выражением лица, затем скользнуло по длинному перечню наград, рекомендаций и профессиональных достижений, после чего остановилось на датах, отмечавших годы её работы после увольнения из армии.       То, что ещё несколько минут назад казалось особенностями характера, внезапно приобрело совершенно иной смысл. Замечания, оставленные коллегами и руководителями, больше не выглядели случайными наблюдениями. Напротив, они складывались в цельную картину человека, который однажды пережил потерю и после этого предпочёл спрятаться за работой, дисциплиной и привычкой держать окружающих на расстоянии.       «Предпочитает работать самостоятельно».       «Редко обращается за помощью, даже в сложных ситуациях».       «Предпочитает брать дополнительную нагрузку».       «Плохо переносит бездействие».       «Крайне требовательна к себе и окружающим».       «Склонна к резким и прямолинейным высказываниям».       «Часто использует сарказм в профессиональной коммуникации».       «Может проявлять излишнюю жёсткость при оценке действий коллег».       «Не склонна смягчать критику».       «С трудом скрывает раздражение при столкновении с халатностью».       «Склонна скрывать собственное эмоциональное состояние».       «Поддерживает профессиональные отношения, избегая излишней близости»       — Давно это произошло? — спросил Незу после недолгого молчания.       — Несколько лет назад, — ответила Исцеляющая девочка, немного помедлив. — Насколько мне известно, после этого она практически полностью ушла в работу.       — И до сих пор не выбралась обратно, — спокойно заметил Шота. В его голосе не было ни осуждения, ни сочувствия; он говорил так, словно констатировал очевидный факт, который давно принял как данность.       Директор медленно закрыл папку и некоторое время задумчиво держал на ней ладонь.       — Значит, под всеми этими колючками всё-таки есть причина.       — Есть, — со вздохом согласилась старушка. — Только очень прошу, не вздумай превращать её в тему для собеседования.       Тот поднял на неё взгляд и с самым невинным видом поинтересовался:       — Неужели я похож на настолько бестактного человека?       Сотрудники одновременно посмотрели на него. Их молчание оказалось настолько выразительным, что не требовало никаких пояснений.       Выдержав несколько секунд, мышонок негромко кашлянул и отвёл взгляд.       — Хорошо, признаю, вопрос был риторическим.