Взрослые игры

После ссоры с Чимином Чонгук не поехал в офис. Он сидел в машине у дома минут двадцать, сжимал руль, пока костяшки не побелели. Потом развернулся и поехал в школу. Не ради Чимина. Ради себя. Он хотел понять, что происходит с его сыном. 19:03. Кабинет директора. Директор школы «Шинхва» потел и кланялся каждые тридцать секунд. — Господин Чон, Чимин — талантливый мальчик, просто... переходный возраст... Чонгук слушал вполуха, глядя в окно. — Он должен хорошо учиться, — перебил он холодно. — Я не для того плачу за эту школу, чтобы мой сын устраивал драки у ворот с какими-то старшеклассниками. — Конечно-конечно! Мы разберёмся! Чонгук встал, поправил пиджак. — Я сделаю школе благотворительный взнос. Новый спортзал. Но если я ещё раз услышу фамилию Чон в контексте проблем — вылетит не только тот омега, но и вы. Ясно? Директор кивнул так быстро, что чуть не сломал шею. 19:17. Чонгук вышел из школы. Его Maybach стоял не у ворот, а чуть дальше, за углом — водитель не нашёл места ближе. Вечер был тихий, влажный после дождя. Фонари отражались в лужах. Чонгук шёл к машине, ослабляя галстук. В голове крутилась ссора с Чимином. «Мои чувства тебе не важны». Чёрт. Он опять всё испортил. Он уже взялся за ручку двери, когда услышал. Тихий звук. Не крик. Скулёж. Еле-еле, на грани слышимости, откуда-то из-за стройки, из переулков. Чонгук замер. Он обернулся. Никого. Пустая улица, пара школьников с наушниками. Но внутри... внутри всё взбесилось. Его альфа — огромный, чёрный зверь, который обычно спал — вдруг заскулил. Зарычал. заметался в клетке рёбер, царапая изнутри. Требуя. Идти. Найти. Защитить. Чонгук нахмурился, приложил руку к груди. Сердце колотилось как бешеное. Что за чёрт? Он не понимал. Запаха не было — слишком далеко, ветер не в ту сторону. Звука почти не было. Но его тянуло туда, в темноту переулка, с такой силой, что сводило зубы. Инстинкт орал: там свой. там больно. там плохо. Логика говорила: тебе показалось. У тебя был тяжёлый день. Садись в машину. Водитель открыл ему дверь. — Господин? Чонгук ещё секунду стоял, всматриваясь в темноту между домами. Его ноздри дрогнули — показалось, или в воздухе мелькнуло что-то сладкое, медное, с привкусом крови и страха? Запах омеги в беде. Он мотнул головой. — Поехали, — бросил он и сел в машину. Maybach тронулся, увозя его прочь. А в двух кварталах оттуда, в грязном переулке, Тэхён лежал без сознания в пиджаке Юнги, и его тело начинало гореть настоящей, первой в жизни течкой, смешанной с болевым шоком от сломанного ребра. Maybach проехал всего два перекрёстка. Чонгук сидел на заднем, смотрел в окно, но его руки сжимали кожаное сиденье до скрипа. Внутри всё выло. Альфа не успокаивался — он бился, скулил, требовал развернуться. — Стой, — хрипло сказал Чонгук. Водитель ударил по тормозам. — Господин? — Останови здесь. Машина прижалась к обочине. Чонгук вышел, не дожидаясь зонта. Хлопнул дверью. Дождь только начинался. Мелкая морось оседала на его дорогом пальто. Он стоял посреди тротуара и оглядывался. Нюхал воздух, как зверь. Люди оборачивались на высокого мужчину в костюме за миллион вон, который стоял с закрытыми глазами и втягивал воздух. И он почувствовал. Слабый, едва уловимый шлейф. Сладкий, молочный, с металлическим привкусом крови. И страх. Чистый, животный ужас омеги. Его альфа взревел внутри и рванул поводок. Туда. Чонгук пошёл. Быстро, почти бегом. Мимо школы, мимо ворот, свернул за угол, к той самой стройке. Водитель кричал ему вслед, но он не слышал. Дождь усиливался. Капли били по лицу, стекали за шиворот. Запах становился сильнее с каждым шагом. Смешанный с грязью, с пылью, с запахом чужой альфы — того самого пиджака старшей школы. Чонгук завернул в узкий переулок между заборами. И увидел. В луже, под мигающим фонарём, лежал комок. Маленький, дрожащий. В огромном, мокром насквозь пиджаке. Тэхён. Свернулся калачиком, обнимая сломанное ребро. Губы синие, разбитые в кровь. Лицо белое как бумага. Дождь хлестал его по волосам, по ресницам. Он не двигался. Только тихо, на выдохе, скулил — тот самый звук, который услышал альфа Чонгука за два квартала. Чонгук замер. Впервые в жизни его инстинкты вели его, а не он их. Его зверь внутри лёг на землю рядом с этим ребёнком и заскулил, закрывая его собой. Чонгук медленно опустился на колени прямо в лужу, не замечая, что портит брюки за три миллиона. — Эй... — его голос сорвался. Он протянул руку, убрал мокрые волосы со лба Тэхёна. Кожа горела огнём. — Эй, малыш... Тэхён не открыл глаза. Только всхлипнул и инстинктивно потянулся к теплу большой горячей ладони. Дождь лупил по крышам. Чонгук стоял на коленях в луже, держа на руках мокрое, дрожащее тело. Он убрал волосы с лица Тэхёна — и замер. Запах ударил в нос не кровью. А чем-то другим. Сладким. Тёплым. Впервые в жизни у этого мальчика прорезался запах омеги — мёд, ваниль и сливки. Густой, молочный, как детская кожа на солнце. И под ним — тонкая, терпкая нотка первой течки. Чонгук задохнулся. Его зрачки расширились. Альфа внутри, который 36 лет спал, вдруг встал на дыбы, заревел и завилял хвостом как щенок. Мой. Истинный. Нашёл. — Твою мать... — выдохнул Чонгук хрипло. Он наклонился ниже, втянул воздух у шеи Тэхёна. Ещё раз. Ещё. Не мог насытиться. Запах забивал лёгкие, сводил с ума. Ткань школьных брюк на бёдрах потемнела — тело само выдавало влагу, которой раньше не было. Первая течка, спровоцированная стрессом и побоями. Чонгук гладил его по мокрым волосам, как безумный. Провёл ладонью по щеке, по разбитой губе — и потом, не отдавая себе отчёта, поднёс свои пальцы к лицу. Вдохнул. Его зверь скулил от восторга. Такой маленький. Такой красивый. Мой. Он потерял рассудок на целых десять секунд. Мир сузился до этого запаха, до этого дрожащего тела в его руках. Тридцать шесть лет контроля — в трубу. А потом Тэхён всхлипнул от боли и попытался свернуться сильнее, прижимая руку к правому боку. Чонгук моргнул. Увидел кровь на его губе. Увидел, как неестественно он дышит — коротко, поверхностно. Увидел синяки на шее, грязь на пиджаке старшей школы. И его как ледяной водой окатило. — Блядь, — прошептал он, приходя в себя. — Блядь, ему же больно. Зверь внутри всё ещё выл «моё, не отдам», но Чонгук сжал челюсти и взял себя в руки. Он не знал, сколько ему лет — 18, 20? Неважно. Сейчас это был просто избитый ребёнок в его руках, который истекал кровью под дождём. Он одним движением снял своё пальто, закутал в него Тэхёна полностью, пряча и запах, и дрожь, и мокрую одежду. Поднял на руки — легко, как пушинку. — Держись, малыш, — прорычал он, уже бегом к машине. — Я тебя вытащу. Водитель распахнул дверь, увидев шефа с омегой на руках, в крови и грязи, и побелел. — В ближайшую частную клинику! Живо! — рявкнул Чонгук, прижимая Тэхёна к груди и закрывая его своим телом от дождя и от всего мира. Тэхён в бреду уткнулся носом ему в шею и тихо, неосознанно, заскулил — впервые чувствуя запах своего альфы. Машина сорвалась с места. Maybach влетел на парковку, подняв волну воды. Чонгук выскочил, не дожидаясь водителя, с Тэхёном на руках, закутанным в его пальто. Тэхён был без сознания. Горел. Дышал рвано, поверхностно, цепляясь пальцами за лацкан чужого пиджака. — Врача! Живо! — рявкнул Чонгук на весь холл. Его личный врач, доктор Хан, уже ждал — водитель позвонил с дороги. Тэхёна положили на каталку. Чонгук не отпускал его руку, пока его везли. — Что с ним? — спросил Хан, на ходу разрезая мокрую рубашку. — Нашёл в переулке за школой. Избит. Под дождём, — голос Чонгука был стальным, но руки дрожали. — И... запах. Хан поднял взгляд. Понял всё без слов. Альфа-врач кивнул медсестре — закрыть двери, включить фильтры. Через двадцать минут — рентген, капельница, анализы крови. Чонгук стоял у стекла, в мокрой насквозь рубашке, и смотрел, как с Тэхёна снимают чужой пиджак старшей школы. Весь в грязи и крови. Доктор Хан вышел с планшетом. Снял маску. — Господин Чон, — сказал он тихо. — У него множественные ушибы мягких тканей, трещина седьмого ребра справа, разбита губа, лёгкое сотрясение. Кто-то бил целенаправленно, профессионально — не дети. Чонгук сжал кулаки до хруста. — И второе, — Хан посмотрел на него поверх очков. — У пациента острая гормональная буря. Ферромоны, температура 39.2, повышенный уровень лютеинизирующего гормона, влагалищная смазка... — Говори по-человечески, — перебил Чонгук. — У него течка, господин Чон. Первая в жизни. Запоздалая — ему шестнадцать, по документам в рюкзаке, — Хан показал студенческий. Ким Тэхён, 16 лет, 2-В класс «Шинхва». — Судя по всему, стресс и травма спровоцировали ранний старт. Организм не справился — отсюда обморок, жар, боль усилилась в разы. Чонгук молчал. В голове стучало одно: шестнадцать,ребёнок,шестнадцать — Он... будет в порядке? — спросил он наконец, и голос прозвучал ниже, чем обычно. — Да. Мы поставили блокатор — мягкий, для первого раза. Обезболили ребро, обработали раны. Он проспит часов шесть. Но... — Хан замялся. — Господин Чон, вы его принесли на руках. Вы его... пометили своим запахом. И он на вас реагирует даже во сне. Вы понимаете, что это значит? Чонгук посмотрел через стекло. Тэхён лежал на белых простынях, маленький, с капельницей в руке, с пластырем на губе. Его грудь поднималась ровно. И даже сквозь лекарства в воздухе витал тот самый запах — мёд, ваниль, сливки. Его истинный. — Я понимаю, — тихо сказал Чонгук. — Подготовьте отдельную палату. Охрану на этаж. Никто не входит, никто не выходит без моего разрешения. — А родители? — спросил Хан. — У него нет родителей, — Чонгук вспомнил пустую графу в карте. — Теперь есть я. Он вошёл в палату, сел на стул рядом с кроватью и впервые за 36 лет просто взял чужую руку в свою. Большую, горячую ладонь альфы, которая накрыла холодные пальцы омеги полностью. Тэхён во сне нахмурился от боли, потом почувствовал тепло и запах — и расслабился. Инстинктивно повернул голову к Чонгуку. Чонгук сидел и смотрел на него всю ночь. Не спал. Не отпускал.