шило

В заброшенном убежище пахло металлом, озоном и страхом. Если точнее, старой пылью, но Френчи чувствовал только озон, тот самый, что бывает после удара молнии. Он стоял у пульта радиационной камеры, чувствуя, как холодный пот стягивает кожу на висках, и смотрел на гаснущие показатели дозиметра. Где-то там, за свинцовыми щитами, Сестра Сейдж утаскивала в укрытие Кимико. Ослабевшую, дрожащую, но живую. Он знал, что времени нет. Патриот выследил их. Шейпшифтер, сученыш, успел сдать координаты, прежде чем Бутчер размозжил ему череп. И теперь где-то над ними, в ночном небе, летела смерть в трико. Френчи сжал зубы, чувствуя, как от соли пекут уголки глаз, то ли пот, то ли что похуже. Он поднял руку и дважды ударил костяшками по металлической обшивке камеры. Бам. Бам. Гулкое эхо прокатилось по подземелью, и Френчи знал: суперслух уже поймал этот сигнал. Маяк зажёгся. Он не успел досчитать до трёх. Воздух схлопнулся, и Патриот просто оказался рядом. Не вломился сквозь стену, не прожег дыру, а возник, как всегда, с этой его нечеловеческой грацией. Плащ ещё не опал, а он уже стоял в двух метрах от Френчи и... Нет, не улыбался. Растягивал губы. Та самая ухмылка, от которой внутри всё переворачивалось, потому что ты понимал: эта тварь только что смотрела сквозь тебя насквозь. — Серж, — голос Патриота прошелестел тихо, почти интимно, — А я думал, ты умнее своих друзей-неудачников... — Слушай, mon ami, а я много чего думал. Например, о том, какая у тебя жалкая задница в этом трико. Все никак не давало покоя. — Ты очень хочешь пойти на упокой, как я погляжу. – спокойно отвечает Патриот на этот недостойный выпад. Но убивать не торопится, — Спрятаться в бомбоубежище? Серьёзно? Думал, я не найду? Френчи выпрямился. В руках у него был только разводной ключ. Смешно, да? Но он смотрел Патриоту прямо в глаза и не отводил взгляда. — Поздравляю... – Французик не терял пыла, будто намеренно пытался вывести оружие массового поражения из себя, медленно поднимая руку, — Приз — мой средний палец. Патриот не двинулся. Только голова дернулась, как у птицы, сканируя пространство. Френчи знал, что он видит: свинцовые щиты, провода, пульт, цистерну с охладителем. И пустую камеру... Патриот с раздраженным выдыхом хватает Френчи за палец. — Я сейчас вырву его, если ты не скажешь, где сука Сейдж. — Ты не по адресу, дружище. Её давно тут нет. Разве ты не за мной пришёл? – улыбка, хоть и болезненная, даже вернее сказать гримаса, Французика откровенно раздражала. Почему Патриота перестали бояться? Раздается хруст пальца. Ключ в руке выпал с громким лязганьем. Френчи не сдерживает вскрика, после же тяжело дышит через нос, пытаясь подавить рвущиеся из груди болезненные стенания. Лишь бы не услышала Кимико. Лишь бы не нашла силы выбежать. — Усрался ты мне. – огрызается Патриот, с раздражением оглядывая пространство, — Ты думаешь, я не знаю? — в голосе прорезалась та самая интонация: смесь скуки и превосходства, от которой хотелось то ли бить, то ли блевать. — Про вашу маленькую грязную бомбу для маленькой грязной девочки... Солдатик номер два, серьезно? Френчи молчал, сжав здоровую руку в кулак до бела костяшек. — Вы облучаете её, — Патриот шагнул ближе. Запах от него был странный: озон и что-то сладковатое, как разлагающийся мед. — Как в старых добрых лабораториях, где из Солдатика делали бомбу. Думаете, насытите её кости радиацией, и она сможет выжечь из меня V? Сжечь меня, как батарейку? – трудно понять он искренне возмущён или потешается, — Не поможет. Френчи облизал пересохшие губы, чувствуя вкус соли и металла. — И ты пришёл лично, чтобы лично мне это сказать? Что-ж, посмотрим, теперь я бы хотел забинтовать свой палец или хочешь мне второй для симметрии сломать? — Нет, — Патриот наклонил голову, разглядывая его, как букашку под лупой. — Ты не смотришь, Сержи. Ты просто убиваешь её. Медленно. Своими вот этими руками... Каждая секунда в этой камере — ещё одна капля яда в её кровь. Её регенерация не резиновая. Она сдохнет раньше, чем станет оружием. Ты знаешь, как умирают от лучевой? Сначала тошнота, потом волосы, потом внутренности. И ты будешь сидеть рядом и смотреть. Герой блядский. Воздух в убежище стал тяжелым. У Френчи в горле стояла та самая пластинка, вдавливающаяся краями. Он хотел что-то сказать, но слова застревали. Потому что Патриот был прав. Где-то внутри, под диафрагмой, он знал это с самого начала. — Ты же любишь её, — сказал Патриот почти нежно. Почти как человек. — Я вижу. У тебя в голове. В сердцебиении. Ты не хочешь её терять. Он сделал ещё шаг. Теперь между ними было меньше метра. Френчи чувствовал жар, исходящий от его тела, неестественный, как от печи. — И я её не потеряю... Будь наша воля, не руинь ты жизни, сука, мы бы уже отдыхали на дальних островах, и не думали сидеть в этой камере.. – чуть ли не рычит Френчи. В порыве раздражения он не замечает, как в голове у незванного гостя загорается лампочка. — Вы вполне ещё можете улететь на острова, — произнес Патриот. Тишина. Где-то за стеной капала вода. Кап. Кап. Кап. Как отсчёт. — Я помогу тебе спасти её. У меня есть доступ к антидотам, которых нет даже у твоего бешеного Мясника.. Я вытащу её с того света, куда вы её сейчас толкаете. Я могу сделать так, что она выживет. Френчи молчал. Пульс был бешеный, вены на висках, казалось, вот-вот лопнут. — Не по доброте душевной ты это предлагаешь... — голос прозвучал глухо, будто не его. — Да, увы, придется постараться ради счастливого финала.. Ты расскажешь мне, где Сейдж, расскажешь все о гребанном Билли Бутчере, а потом вы уедете далеко отсюда. Где вас никто не беспокоит, – наблюдая за реакцией, вкрадчиво обещает Патриот, — Ни войт, ни так называемые пацаны. Френчи смотрел на него. Долго. Очень долго. Казалось, что воздух застыл и перестал поступать в легкие. Где-то там, за свинцовыми щитами, лежала Кимико — изможденная, слабая, с кожей, которая, возможно, уже начала облезать. Его Кимико. Та, что молчала и всё равно говорила с ним. Та, ради которой он пошёл бы на всё. Он вспомнил, как она впервые коснулась его лица — осторожно, будто дикое животное, не давая себе поверить. Как они сидели в машине, ели дерьмовые бургеры и смеялись без слов. Как она смотрела на него, когда согласилась войти в эту камеру. В её глазах не было страха. Было доверие. Он шагнул вперёд. Самую малость. Но этого хватило, чтобы Патриот нахмурился. — Ты предлагаешь мне предать людей, которые стали мне семьёй. Предать Сейдж, которую я сам уговорил помочь. Предать Бутчера, который, может, и ебанутый, но он никогда не просил меня лгать. И ты хочешь, чтобы я поверил тебе? Toi? Человеку, который разорвал пополам сотни людей просто потому, что ему было скучно? Френчи покачал головой. Губы скривились в усталой усмешке. — Иди на хуй, Патриот. Я не верю ни единому твоему слову. Так что вперед, убей меня. Патриот моргнул. Впервые за всю сцену. И в этом моргании было что-то страшнее любой угрозы, будто человек, который долго притворялся кем-то, на секунду показал пустоту внутри. Кукла с выжженными глазами. — Ладно, — сказал он просто. Спокойно. Как будто Френчи только что подтвердил что-то, что Патриот и так знал. Он не убил его. Не свернул шею, не прожег лазерами. Просто развернулся. Плащ взметнулся, подняв облачко пыли. — Тогда встретимся на могиле Кимико. И исчез. Взлетел сквозь технический проём в потолке, не задев ни одного кабеля. Только плащ хлопнул, как надломленное крыло. Френчи остался стоять. Внутри у него всё кричало, но снаружи — тишина. Он слышал ритм своего сердца в горле, ощущал в кончиках пальцев, и этого стука было так много, что хотелось вырвать сердце к чертовой матери, лишь бы не стучало. Лишь бы перестало. Где-то за свинцовым щитом тихо, едва слышно, застонала Кимико.

***

Солдатик стоял, прислонившись плечом к дверному косяку убежища, и смотрел на Патриота с тем самым выражением — смесь брезгливости и усталого недоумения. Он видел, как этот придурок только что вылетел сквозь потолок, оставив Французика со сломанным пальцем и дрожащими руками. Видел и ничего не понимал. — Эй, — окликнул он, и голос его прозвучал как удар кулаком по столу. Тяжело. Гулко. Без права на игнор. Патриот замер. Медленно обернулся. Лицо его всё ещё было застывшим — гипсовая маска с плохо замазанными швами. Глаза — две тусклые лампочки, которые светят, но не греют. — Ну и какого хрена ты тут устроил, — Солдатик оттолкнулся от косяка и шагнул в комнату. — Я тебя спрашиваю. Объясни мне. Ты прилетел, сломал палец какому-то мужику и улетел. И всё? Это твой великий план? Патриот вскинул голову. В горле у него ещё клокотало раздражение после того, как этот французский заморыш отказался от сделки. — Ты не знаешь, о чём говоришь, — бросил он резко. — Это не какой-то мужик, а пособник Вильема Бутчера.. Через него я достану Сейдж. Через Сейдж — Бутчера. Ты хоть понимаешь, что Бутчер — это не просто парень с монтировкой? Это единственный человек, который не боится. Который уже дважды чуть не убил меня. И пока он дышит, никакого «великого плана» не будет. Будет война. — Бутчер, — повторил Солдатик, и в голосе его прозвучала та самая интонация — не злая, нет. Усталая. Как у человека, который уже сто раз слышал это имя. — Этот Бутчер был тебе угрозой, пока был в коалиции со мной, забыл? – в голосе впервые прозвучало что-то похожее на ревность, — Зачем ты вообще паришься о шайке Пацанов, если у тебя есть V1? Ты же теперь бог, разве нет? Сам мне так сказал. «Я — бог». Я, блядь, запомнил, как ты орал. Патриот дернул плечом. Почти незаметно. Но Солдатик заметил. — Ты объявил себя Господом Богом, а сам трясешься над каждой угрозой, как будто ты всё ещё тот сопляк, которого я нашел. Что с тобой не так? — Ты не понимаешь... — было начал Патриот, но его перебили. — Да нет.. Я понимаю. – с усталым разочарованием отозвался Солдатик, — Ты не успокоишься. Потому что ты бездонная бочка, Джон. Сколько побед в тебя ни заливай, ты никогда не наполнишься. Ты всегда найдёшь ещё одного врага. Ещё одного Бутчера. Ещё одну угрозу. Тебя создали с шилом в заднице. — Ты в корне не прав! — лицо Патриота исказилось, трещины в маске стали глубже. — Ты просто не понимаешь... Бутчер — это не просто очередной враг. Он особенный. Он преследует меня годами. Годами, Бен! Он.. Он убил Мэдлин. Он настроил против меня Райана. Он — корень всего дерьма в моей жизни. И когда я вырву этот корень, всё изменится. — Да ничего не изменится. — рявкнул Солдатик, и эхо прокатилось по подземелью. — Потому что ты сам — корень. Ты можешь убить хоть тысячу Бутчеров, и всё равно будешь просыпаться в холодном поту и искать, кто там ещё на тебя косо посмотрел. Патриот замер. Губы его сжались в тонкую линию. Пальцы сжались в кулаки. Солдатик видел — где-то глубоко внутри у него сейчас ворочается что-то тёмное и голодное, и ворочается оно всегда. — Так вот слушай меня, сынок, — выдохнул Солдатик, и в этом «сынок» было не презрение. Что-то другое. Что-то, от чего у Патриота внутри всё сжалось в тугой комок. — Прекрати эту истерику. Хватит. Хоть один гребаный раз займись чем-нибудь, за что мне не было бы стыдно. Ты бы знал, сколько проблем ты создаешь мне своими выходками. Я не для того дал тебе эту сыворотку, чтобы ты бегал и ломал пальцы каким-то выродкам. Я дал тебе её, потому что... Он замолчал. Отвернулся. Челюсть сжалась так, что зубы скрипнули. — Потому что что? — голос Патриота дрогнул. Почти незаметно, но дрогнул. Он вздохнул. Тяжело, как будто выдыхал весь этот разговор разом. Солдатик не ответил. Стоял спиной, и плечи его — широкая, несокрушимая глыба — на секунду будто просели под чем-то невидимым; думал о том, что не мог сказать вслух. Не про Клару. Нет, про Клару он сказал, чтобы этот засранец не зазнавался. Солдатик смотрел в стену перед собой, но видел не ржавую арматуру и свинцовые щиты. Он видел другое. Лабораторию. Холод. Иглу, входящую под кожу. И ещё — этот придурок, который сейчас топчется за его спиной и ждёт ответа. Как будто бывают слова, которые всё исправят. Как будто он сам когда-то их нашёл. Не нашёл. Никто не нашёл. А он хотел, чтобы хоть у кого-то вышло иначе. Но, видимо, поздно. Видимо, порода — это не лечится. Он провёл ладонью по лицу. Коротко. Жёстко. Как будто стирал что-то. — Неважно, — сказал он глухо. — Я уезжаю. Он развернулся. Сделал шаг к двери. — Подожди. — голос Патриота прозвучал неожиданно. Не зло. Не надменно. Растерянно. Солдатик замер, но не обернулся. — Подожди, Бен. Я понял, забыли про Билли Бутчера. Забыли про всю эту шайку-лейку, я о них не заговорю, да даже не подумаю, клянусь, – просит Патриот, — Останься. Солдатик медленно повернул голову. Взглянул на него через плечо. В этом взгляде не было злости. Только усталость. И что-то ещё — то самое, от чего Патриоту стало холодно. — Нет, — сказал он просто. — Не сможешь. И я больше не хочу на это смотреть. Он шагнул к выходу. И тогда Патриот бросился. Это было быстро. Почти бесшумно. Только воздух свистнул. Солдатик не ожидал — думал, Патриот будет орать, спорить, лазерами светить. А он просто обхватил его сзади и сжал. Рука легла на горло. Солдатик дернулся, попытался сбросить, но Патриот держал крепко. Очень крепко, будто от этого зависила вся его жизнь. Патриот вцепился в него, прижимаясь грудью к широкой спине, чувствуя, как под пальцами бьётся чужая жилка. Солдатик захрипел. Пальцы его вцепились в руку Патриота, пытаясь разжать, но хватка была стальной. Перед глазами поплыли круги. Воздух в легких кончился, и сознание начало медленно гаснуть, как перегоревшая лампочка. Хватка сжалась сильнее. Патриот чувствовал, как тело Солдатика напряглось — сталь, а не плоть. И всё равно давил, давил, потому что если он сейчас отпустит, то... Он не знал, что будет. Не сказать, что он отдает отчет, зачем пытается вырубить солдатика. Но Солдатик был сильнее. Всегда был. Он резко дёрнул подбородком вниз, высвобождая горло из захвата, и одним коротким движением разорвал сцепку рук. Развернулся. И влепил сыну отеческого леща — коротко, хлёстко, ладонью по затылку. Не чтобы ранить. Чтобы отрезвить. — Ты совсем уже берега попутал, — рыкнул он. Патриот зажмурился, ожидая продолжения. Удара. Драки. Но удара не было. Вместо этого тяжёлые ладони легли ему на плечи. Тепло. Твёрдо. Солдатик встряхнул его — раз, другой, — как встряхивают того, кого хотят вернуть в чувство. Почти... по-отцовски. Патриот распахнул глаза. В горле у него что-то сломалось — пластинка, которая всегда давила, вдруг треснула. Он поднял руки и накрыл ладони Солдатика своими. Вцепился. Пальцы дрожали. Он прижимал чужие руки к своим плечам так, будто это был единственный якорь во всём гребаном мире. Кожа к коже. Тепло к теплу. Он не хотел отпускать. Солдатик смотрел на него. Взгляд тяжёлый, но в глубине — не злость. Что-то другое. Что-то, что он сам не назвал бы даже под дулом. — Удачи, сынок, — сказал он тихо. И отдёрнул руки. Патриот остался стоять с поднятыми ладонями, в которых больше ничего не было. Только воздух. Только холод. Солдатик развернулся и пошёл к выходу. — Я могу донести тебя до аэропорта, в полёте.. Было бы быстрее. — тихо сказал Патриот. Голос его звучал глухо, будто не своим. — Пешком дойду, — бросил Солдатик, не оборачиваясь. Тяжёлые шаги прокатились по бетону, стихая. Хлопнула дверь. Патриот остался один в заброшенном убежище, где пахло озоном и страхом. Пальцы его всё ещё были сжаты в том же положении, как будто удерживали что-то, чего уже не было. Кожу на плечах жгло — там, где только что лежали чужие ладони.

***

Лес вокруг стоял чёрный и мокрый. Ноябрьский дождь моросил уже второй час, превращая землю в грязное месиво. Голые ветки дубов скрипели под ветром, и звук этот был как чей-то протяжный, бесконечный стон. Пахло прелыми листьями, сырой глиной и хвоей. Могила была неглубокой. Френчи вырыл её сам — три часа долбил мёрзлую землю сапёрной лопаткой, пока ладони не покрылись волдырями, а сломанный Патриотом палец не раздулся до багрового узла. Он не чувствовал боли. Боль была внутри, и она была такой огромной, что всё остальное — ломаные кости, сорванные ногти, дрожащие от усталости руки — казалось просто шумом, белым шумом на фоне главного. Кимико лежала в яме, завёрнутая в его старую куртку. Френчи закапывал её медленно, комок за комком, потому что каждая брошенная горсть земли отдаляла его от неё навсегда. Где-то далеко треснула ветка под чьей-то ногой, но Френчи не обратил внимания. Ему было всё равно. Кимико была готова. Он — нет. Фрачузик вспомнил, как она согласилась войти в камеру. Ни тени страха. Ни слезинки. Она посмотрела на него своим прямым, ясным взглядом — тем самым, которым смотрела с самого начала, с того первого раза, когда коснулась его лица осторожно, будто дикое животное, не давая себе поверить, что ей можно. И просто кивнула. «Я смогу», — сказали её глаза. «Я выдержу». Она хотела защитить его. Она всегда хотела защитить. Она, которая молчала и всё равно говорила с ним больше, чем кто-либо за всю его пёструю, никчёмную жизнь. А теперь он стоял над холмиком сырой земли, вбивая в неё самодельный крест из двух досок, перемотанных изолентой. Руки тряслись от той молчаливой речи, которую он сейчас выдал внутри себя. На одном дыхании. Ни разу не сбившись, что было явлением практически невозможным. — Прости, — прошептал он. И ещё раз: — Прости, моя милая, моя монами... Кожа на щеках и висках стянулась от подсохшей соли. Уголки глаз пекло. Намного сильнее пекло внутри. Он все ещё не замечал надвигающейся угрозы. Патриот нашёл могилу просто. Он знал, что Френчи не повезёт её в город. Слишком много камер, слишком много глаз. Он помнил местность вокруг убежища — глухие леса, старые заповедники, где десятилетиями не ступала нога человека. Сверху, с высоты птичьего полёта, он облетал квадрат за квадратом, сканируя тепловизором каждую поляну, пока не засёк одинокий тепловой силуэт. Человек стоял на коленях. Неподвижно. Как сломанная кукла, которую поставили на землю и забыли. Патриот опустился бесшумно. Встал за деревьями и стал смотреть. Френчи стоял на коленях перед могилой. Рыдал. Не красиво, не сдержанно — а так, как рыдает человек, у которого больше ничего не осталось. Плечи ходили ходуном, пальцы вцепились в мокрую землю, лицо было запрокинуто к серому небу. Он выстанывал что-то несвязное — не слова, просто звук, просто голый человеческий вой. Холодный пот выступил у него на затылке, хотя сам он дрожал от озноба. Дышать было трудно, как будто лёгкие действительно заполнены водой. Патриот смотрел. Ждал. Френчи вдруг затих. Рука его дёрнулась к поясу — к старому пистолету, который он взял с собой. Он вытащил его. Поднёс к виску. Палец лёг на спуск. И тогда Патриот шагнул вперёд. Глаза его полыхнули алым. Пистолет раскалился мгновенно — из чёрного стал вишнёвым, из вишнёвого белым. Металл потёк, закапал на землю густыми каплями. Френчи вскрикнул, дёрнулся и отбросил оплавленный кусок железа в сторону. Тот упал в траву, зашипев, как разъярённая змея. Кожа на ладони вздулась ожогом, но Френчи этого, кажется, даже не заметил. Он резко развернулся. Встал на ноги. Пошатнулся, но устоял. — Ты, — выдохнул он. — Я, — спокойно ответил Патриот. — Как и обещал. Он шагнул ближе, разглядывая Френчи с холодным любопытством. Осунувшийся. Грязный. Глаза красные, воспалённые, но в них — ни страха. Только пустота. — Жаль, если бы ты поверил мне, то не пришлось бы хоронить её в лесу, как собаку, — он наклонил голову, как птица. Френчи молчал. — Я пришёл не просто так, Сержи, — продолжал Патриот почти ласково. — Я подумал о твоём горе. И знаешь, что? Я не хочу тебе зла. Я хочу тебе помочь. Скажи мне, где Сейдж. Скажи, где Бутчер. И я помогу тебе все исправить. Ты сможешь отомстить. За ту милую азиатку, которую тебя заставили эти идиоты убить своими же руками. — Исправить? — он шагнул вперёд, и голос его прозвучал как удар хлыста. — Ты хочешь это исправить? Ты? Ты, блядь, серьёзно? Патриот чуть приподнял бровь. — Если бы не ты, нам не пришлось бы сидеть в том убежище. Если бы не ты, она бы не согласилась лезть в этот гроб. Она пошла туда, потому что ты существуешь. Потому что ты — ходячая катастрофа, болезнь, чума в трико... И она хотела остановить тебя. Она готова была умереть, чтобы такой ублюдок, как ты, перестал существовать. А ты приходишь на её могилу и предлагаешь мне сделку? Он сплюнул на землю. — Ты даже не можешь понять, что я сейчас чувствую, потому что тебе некого любить. Некого терять. Патриот слушал. Лицо его оставалось неподвижным, но где-то в глубине зрачков что-то дёрнулось. — Ты пришёл на могилу к человеку, которого убил, и думаешь, что я куплюсь на твои дешёвые фокусы? Иди на хуй, Патриот. Иди на хуй со своей местью. Со своей справедливостью. Со своим божественным планом... Дернулось вновь. Раз. Другой. Вскоре глаза полыхнули — красным, глубоким, как угли в топке. — Я разочарован, — сказал Патриот просто. Или повторил. Лазеры ударили через секунду. Френчи не вскрикнул. Не застонал. Только выдохнул — коротко, резко, как будто с облегчением. Тело его рухнуло на могилу Кимико, раскинув руки так, будто он пытался обнять этот холмик сырой земли. Патриот стоял над ним, ожидая увидеть что-то знакомое. Искажённое болью лицо. Оскал муки. Но вместо этого он увидел другое. Глаза Френчи, остекленевшие, замерли в последнем выражении. Это не был страх. Это не было страдание. Это было освобождение. Будто всё бремя, которое он тащил на себе всю свою сломанную, пёструю жизнь, наконец-то слетело с плеч. Будто он увидел что-то там, на той стороне, чего не видел Патриот. Что-то, чего у Патриота никогда не будет. И тогда — не гнев, не удовлетворение, а настоящая досада затопила его изнутри. Мелкая. Липкая. Он убил его, а тот был счастлив. Он победил, а тот ушёл туда, куда ему вход заказан. Патриот улетел, не оборачиваясь, но чувство досады не проходило.