Затеряться в её смертельной красоте

      Старый серый седан Киры стоял почти полностью занесённый снегом. Двигатель был заглушён уже несколько часов, и в салоне стало холодно, как в холодильнике. Дыхание вырывалось облачками пара, пальцы закоченели, и даже горячий кофе в термосе давно остыл, превратившись в горькую, ледяную жижу. — Я больше не могу, — прошептала Сэди, сидевшая на заднем сиденье. Она натянула капюшон так, что были видны только глаза, и поджала ноги под себя, пытаясь согреться. — Мои пальцы отваливаются. Я их не чувствую. — Ты уже говорила это час назад, — устало ответила Кира, сидевшая за рулём. Она сжимала в руках пустой термос и смотрела на университетское здание, которое маячило впереди серой, заснеженной громадой. — У тебя всё ещё есть пальцы. Я проверяла. — Ты не проверяла, — обиженно сказала Сэди. — Ты просто хочешь, чтобы я замёрзла. — Если бы я хотела, чтобы ты замёрзла, я бы выгнала тебя из машины, — парировала Кира, но в её голосе не было привычной насмешки. Только усталость. Холодная, тягучая усталость, которая накапливалась уже второй день. Эллиот сидел на пассажирском сиденье, сжимая в руках ноутбук, и смотрел на экран. Его пальцы, такие же замёрзшие, как и у всех, почти не слушались, но он продолжал что-то печатать, пытаясь найти хоть какую-то информацию о Хелен — старые записи, упоминания в университетских газетах, что угодно. Пока что ничего. — Она должна скоро выйти, — сказал он, не отрывая глаз от экрана. — У неё лекция заканчивается в два. — Или она уже вышла, а мы не заметили, — мрачно предположила Сэди. — И сейчас она стоит где-то за углом и смотрит на нас. — Не пугай, — тихо сказала Кира, но в её голосе послышалась дрожь. Она не хотела признаваться, но Сэди была права. После того, как Хелен вышла утром, они потеряли её из виду на несколько минут и этих минут хватило, чтобы в голове Киры поселился липкий, холодный страх. Что, если Хелен заметила их? Что, если она ждёт подходящего момента? Нет, — подумала Кира, сжимая руль. — Мы осторожны. Мы держимся на расстоянии. Она не могла нас заметить. — Кира, — голос Сэди вырвал её из мыслей. — А если она правда знает? — Не знает, — отрезала Кира. — Она не могла. — Она Хелен, — прошептала Сэди, и в этом шёпоте было столько страха, что Кира почувствовала, как внутри неё что-то сжимается. — Она всё может. Эллиот поднял голову от ноутбука и посмотрел на подруг. Его лицо было бледным, почти серым в тусклом свете зимнего дня, и очки запотели, делая его взгляд рассеянным. — Мы не можем так сидеть, — сказал он. — Если она нас заметила, мы в опасности. Нужно уезжать. — И что мы скажем Ривен? — спросила Кира. — Что мы струсили и сбежали? — Лучше струсить и остаться в живых, чем быть храбрыми и мёртвыми, — тихо сказал Эллиот. Кира хотела возразить, но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Они играли с огнём. Они следили за девушкой, которая, возможно, убивала людей, и теперь сидели в холодной машине, замёрзшие и напуганные, и ждали, когда она выйдет. Мы сошли с ума, — подумала Кира. — Мы все сошли с ума. Она снова посмотрела на университетское здание. Вход был пуст. Только снег и ветер, который гонял по асфальту белые, колючие вихри. Внутри горел свет, и в некоторых окнах мелькали силуэты студентов, но никто не выходил. — Ладно, — сказала Кира, поворачивая ключ зажигания. — Уезжаем. Сейчас. Пока... Она не договорила. Потому что в этот момент кто-то постучал в стекло её машины. Тук-тук-тук.       Три коротких, чётких удара, от которых Кира подпрыгнула на месте, а Сэди вскрикнула, прижав ладонь ко рту. Эллиот резко обернулся, и его ноутбук соскользнул с колен, с глухим стуком упав на пол. За стеклом, улыбаясь той самой мягкой, почти дружелюбной улыбкой, стояла Хелен. Она была в длинном чёрном пальто, застёгнутом на все пуговицы, и тёплом шарфе, обмотанном вокруг шеи. Волосы, выбившиеся из-под капюшона, падали на плечи светлыми, блестящими прядями, и снег таял на них, превращаясь в крошечные, дрожащие капли. Она выглядела спокойной, почти безмятежной — как студентка, которая случайно заметила знакомых и решила поздороваться. Только в её глазах не было ни случайности, ни дружелюбия. Она смотрела на них. На троих подростков в старой, заснеженной машине, которые думали, что они невидимы. И улыбалась. — Какого... — выдохнула Кира, и голос её сорвался на фальцет. Сэди закричала. Не громко, а так, как кричат, когда страх перехватывает горло — тихо, прерывисто, почти беззвучно. Она прижалась спиной к сиденью и смотрела на Хелен широко открытыми глазами, в которых застыл неподдельный, животный ужас. Эллиот замер. Он не двигался, не дышал, только смотрел на Хелен поверх очков, и его лицо было белым, как снег за окном. Кира, несмотря на шок, первая пришла в себя. Она опустила стекло на пару сантиметров, достаточно, чтобы говорить, но недостаточно, чтобы Хелен могла просунуть руку внутрь. — Что тебе нужно? — спросила она, и голос её дрожал, хотя она старалась говорить ровно. Хелен улыбнулась шире. В этой улыбке было что-то почти тёплое, почти нежное и от этого она становилась ещё страшнее. — Привет, — сказала она, и голос её был мягким, бархатным, как всегда. — Я знала, что вы здесь. — Что ты хочешь? — повторила Кира, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Хелен наклонила голову, и в этом жесте было что-то кошачье, грациозное, опасное. — Ничего, — сказала она. — Просто хотела сказать... не нужно следить за мной. Это бесполезно. Она сделала паузу, и в этой паузе было столько холода, что Кира почувствовала, как мороз пробегает по спине. — Машина старая, — продолжила Хелен, и голос её стал чуть тише, почти задумчивым. — Асфальт скользкий. И в Сейворте так много несчастных случаев. Она улыбнулась в последний раз и развернулась, уходя в снежную пелену. Кира смотрела ей вслед, чувствуя, как её руки, сжимающие руль, дрожат. Сэди плакала. Эллиот молчал, и его лицо было бледным, как мел. — Уезжаем, — выдохнула Кира, поворачивая ключ зажигания. — Быстро.       Двигатель чихнул, кашлянул и завёлся с третьей попытки. Кира выжала сцепление, вдавила педаль газа, и старый седан вылетел из переулка, оставляя за собой облако снега и пыли. Они не оглядывались. А Хелен шла по заснеженной аллее к университету, и на её губах всё ещё играла та самая мягкая, почти нежная улыбка. Она знала, что они уедут. Что они будут напуганы, но не остановятся. Что они расскажут Ривен. Хорошо, — подумала она. — Пусть знают. Пусть боятся. Она вошла в университет, и дверь за ней закрылась с мягким, почти неслышным стуком. Студенты сновали по коридорам, кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то спешил на лекции. Обычная жизнь, которая текла своим чередом, не замечая ничего. Хелен поднялась на третий этаж, где располагался факультет искусствоведения. Коридор был почти пуст, только профессор Уилсон стоял у двери своего кабинета и разговаривал с какой-то студенткой. Молодой, испуганной девушкой, которая смотрела в пол и нервно теребила край куртки. — Вы меня поняли? — говорил профессор, и голос его был тихим, почти ласковым. — Если у вас будут вопросы, вы всегда можете прийти ко мне. В любое время. Девушка кивнула, не поднимая глаз, и быстро ушла, оставив профессора одного. Хелен остановилась в нескольких шагах от него, сложив руки за спиной, и улыбнулась. — Профессор Уилсон, — сказала она мягко, и голос её был бархатным, как шёлк. Он обернулся. На его лице появилась заинтересованная улыбка. — Хелен, — сказал он, и голос его стал чуть теплее. — Как я рад вас видеть. Вы хотели задать вопрос по лекции? — Да, — ответила она, делая шаг к нему. — Можно зайти в кабинет? — Конечно, конечно, — он открыл дверь и жестом пригласил её войти. — Проходите. Хелен переступила порог кабинета, и дверь за ней закрылась с тихим, почти неслышным щелчком.

***

      Кабинет профессора Уилсона был небольшим, но уютным — стены, увешанные репродукциями картин, книжные полки, заставленные старыми фолиантами, и массивный письменный стол, заваленный бумагами. В воздухе пахло пылью, старыми книгами и чем-то сладковатым — дешёвым одеколоном, которым профессор, видимо, пользовался каждый день. Хелен вошла и остановилась у стола, сложив руки за спиной. Она смотрела на профессора Уилсона, на его усталое, морщинистое лицо, на седую бородку, на глаза, которые уже скользили по её фигуре с тем самым знакомым, липким интересом, который она видела у многих мужчин. Дед, — подумала она. — Старый, гнилой дед, который думает, что может трогать молодых девушек. — Садитесь, садитесь, — сказал профессор, указывая на стул перед столом. Голос его был мягким, почти заботливым, но в нём слышалась та самая слащавая нотка, которая заставляла студенток ёжиться. — Что у вас за вопрос? Хелен не села. Она осталась стоять, слегка склонив голову набок, и смотрела на него спокойным, почти безразличным взглядом. — Профессор, — сказала она, и голос её был бархатным, как шёлк, — я хотела спросить... вы часто приглашаете студенток в свой кабинет? Уилсон моргнул, не ожидая такого вопроса. Его лицо на мгновение потеряло свою слащавую мягкость, но он быстро взял себя в руки и улыбнулся улыбкой, которую, наверное, считал обаятельной. — Ну, я всегда рад помочь студентам, — ответил он, чуть подаваясь вперёд. — Особенно таким талантливым, как вы, Хелен. Вы ведь одна из лучших на моём курсе. — Я знаю, — спокойно ответила Хелен. — Но я не об этом. Она сделала шаг к столу, и профессор инстинктивно откинулся на спинку кресла, чувствуя, как что-то в воздухе меняется. Что-то неуловимое, почти незаметное, но отчего у него по спине пробежал холодок. — Я видела вас сегодня утром, — сказала Хелен, и голос её стал тише, почти шёпотом. — С той девушкой. С рыжеволосой. Она плакала. Уилсон побледнел. Его руки, лежавшие на столе, слегка дрогнули. — Я не знаю, о чём вы... — Вы знаете, — перебила Хелен. — Вы всегда знаете. Вы приглашаете их в кабинет, вы закрываете дверь, вы говорите им, что они особенные. А потом вы делаете то, что делаете. Она наклонилась вперёд, опершись руками о стол, и теперь её лицо было совсем близко к его лицу. Ледяные голубые глаза смотрели прямо в его глаза, и в них не было ни гнева, ни ненависти. Только спокойная, абсолютная пустота. — Я знаю, что вы делаете, — повторила она. — И я здесь, чтобы остановить вас. Профессор попытался встать, но Хелен уже была рядом. Её рука легла на его плечо — мягко, почти нежно, но с такой силой, что он не мог двинуться. — Что вы... — начал он, но не договорил. Потому что в этот момент Хелен схватила карандаш.       Он лежал на столе — длинный, чёрный, с остро заточенным грифелем. Она взяла его, не глядя, и одним движением, быстрым, точным, как удар змеи, вонзила его прямо в глаз профессора. Он не закричал. Не успел. Только всхлипнул коротко, по-детски, и его тело дёрнулось, как у рыбы, которую выбросили на берег. Карандаш вошёл глубоко, почти до половины, и из глазницы хлынула тёмная, густая кровь, заливая его лицо, рубашку, стол. Хелен не отпустила карандаш. Она вдавливала его глубже и глубже, чувствуя, как хрустят кости, как пробивается череп, как мягкая ткань глаза разрывается под давлением грифеля. Профессор Уилсон пытался схватить её за руку, но его пальцы уже не слушались, они бились по столу, по стене, по воздуху, как у сломанной куклы. — Тихо, — прошептала Хелен, и голос её был мягким, почти ласковым. — Сейчас всё закончится.       Она выдернула карандаш. Резко, с влажным, хлюпающим звуком, и из глазницы хлынула новая волна крови, заливая всё вокруг. Тело профессора обмякло, голова упала на грудь, и он замер, открыв рот, будто хотел сказать что-то, но не успел. Хелен смотрела на него. На его лицо, искажённое болью и ужасом, на пустую глазницу, из которой текла кровь, на карандаш, который она держала в руке, чёрный грифель которого был покрыт тёмной, липкой жижей. Она не чувствовала ничего. Ни отвращения, ни удовлетворения. Только тихое, почти безразличное спокойствие. Ещё один, — подумала она. — Ещё один, кто не сделает больно ни одной девушке.       Она положила карандаш на стол, аккуратно, как будто это была не улика, а обычный предмет и огляделась. Кабинет был в крови. Стол, пол, стены, книги — всё было забрызгано тёмными, красными пятнами. Хелен вздохнула и начала убирать. Она работала быстро и методично. Сначала она протёрла стол, потом пол, потом стены. Она использовала бумаги, которые лежали на столе, и тряпку, которую нашла в шкафу. Она стёрла отпечатки пальцев, свои и профессора, и тщательно вычистила всё, к чему могла прикасаться. Тело она оставила так, как оно сидело — в кресле, с головой, упавшей на грудь, с открытым ртом и пустой глазницей. Она знала, что полиция найдёт его. Когда она закончила, она посмотрела на профессора Уилсона в последний раз. — Ты больше никому не сделаешь больно, — прошептала она, и в её голосе не было ни злости, ни радости. Только тихое, почти материнское удовлетворение. — Чертов извращенец.       Она вышла из кабинета, закрыв за собой дверь, и направилась к выходу из университета. В коридорах было пусто, все студенты были на лекциях, и никто не видел её. Она вышла на улицу, и снег тут же облепил её лицо, волосы, ресницы. Она шла по заснеженной аллее, и на её губах играла та самая мягкая, почти нежная улыбка. Она не чувствовала вины. Не чувствовала страха. Только холодную, ледяную уверенность в том, что она сделала правильно. Он заслужил, — думала она. — Они все заслуживают. Она села в свой серебристый седан, завела двигатель и выехала с парковки. Снег всё так же падал, и дворники мерно скрипели, разгребая белую кашу. А где-то на третьем этаже старого корпуса, в кабинете профессора Уилсона, его тело медленно остывало, и в пустой глазнице застыла вечная, безмолвная тьма. Он больше никому не сделает больно.