Белая ночь и ни одного обещания

В коридоре третьего этажа пахло мелом и дешёвым освежителем воздуха — тем самым, который школьная уборщица щедро распыляла каждое утро, словно пытаясь заглушить само существование старого здания. Осаму Дазай шёл не спеша, засунув руки в карманы форменных брюк, и чувствовал, как солнечный свет, просачиваясь сквозь высокие окна, ложится на его плечи тёплым, почти живым весом. Он не любил школу. Впрочем, он не любил многое, но школа занимала в этом списке особое место — как место, где всё было слишком предсказуемо, слишком расставлено по полочкам, слишком... скучно. Дазай ценил скуку, как ценил тишину, но не тогда, когда скука становилась обязательной, навязанной извне. Его шатеновые волосы, вечно находящиеся в состоянии идеального беспорядка, отбрасывали мягкие тени на высокий лоб. Он не носил школьную форму так, как следовало — пиджак был расстёгнут, галстук съехал набок, и даже его походка была слишком лёгкой, почти танцующей, словно он шёл не на урок, а на собственную казнь, которую встретить следовало с достоинством, но без особого энтузиазма. Первый урок был литературой. Дазай слегка скривился — не потому, что не любил литературу, а потому, что знал: сегодня они будут разбирать «Преступление и наказание». Роман, который он прочитал трижды, и каждый раз находил в нём что-то новое, но скорее из упрямства, чем из любви. Он вошёл в класс за минуту до звонка, бросил взгляд на своё место у окна и замер. На его парте сидел кто-то чужой. Точнее, не сидел — сидел он, Дазай, всегда на этом месте, потому что никто больше не хотел сидеть у окна на третьем этаже, где сквозняк гулял даже в безветренную погоду, а доска была видна под таким углом, что приходилось постоянно поворачивать голову. Но сейчас на его месте сидел парень с длинными смольными волосами, собранными в низкий хвост, из которого выбивались пряди — непослушные, живые, словно не желающие подчиняться дисциплине. Дазай моргнул. Парень сидел, чуть сгорбившись над раскрытой тетрадью, и что-то быстро писал, не поднимая головы. Его пальцы — тонкие, бледные, почти прозрачные в утреннем свете — двигались с пугающей скоростью. Дазай заметил, что на запястье у него висит тонкая цепочка с крошечным крестиком, и почему-то эта деталь его раздразила. — Это моё место, — сказал Дазай, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно. Парень поднял голову. И Дазай на секунду потерял мысль. Фиалковые глаза. Такого оттенка он никогда не видел — насыщенного, глубокого, словно в них смешались сумерки и что-то ещё, что Дазай не мог определить. В них не было удивления, не было раздражения, не было вообще ничего, что можно было бы прочитать. Только спокойствие — то особое спокойствие, которое бывает у людей, которые привыкли смотреть на мир с безопасного расстояния. — Я вижу, — ответил парень, и его голос был тихим, почти шелестящим. — Но здесь лучше видно доску. — Здесь дует, — парировал Дазай, чувствуя, как поднимается раздражение. Он не любил, когда его планы нарушали. Даже такие мелкие. — Я люблю ветер. Дазай открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент прозвенел звонок, и учительница, пожилая женщина с усталыми глазами, вошла в класс, даже не взглянув на них. — Садитесь, дети. Парень с фиалковыми глазами снова опустил взгляд в тетрадь, и Дазай понял, что проиграл этот раунд. Оставалось только найти другое место, и он с раздражением плюхнулся на свободную парту рядом — оттуда доску было видно ещё хуже, и приходилось выворачивать шею. «Ну и ладно, — подумал он, — я всё равно не собирался слушать эту скуку». Но почему-то он не мог перестать смотреть на незнакомца. На его спину, чуть ссутуленную, на длинные пальцы, которые всё ещё писали что-то, хотя доска была чиста, и учительница только начала говорить о Достоевском. «Интересно, — мелькнула мысль, — он вообще слышит, что происходит вокруг?» --- После урока Дазай подошёл к парню, который уже собирал вещи — аккуратно, неторопливо, словно каждое движение было выверено заранее. — Ты новенький? — спросил Дазай, наклоняя голову и улыбаясь той улыбкой, которую он приберегал для тех случаев, когда хотел казаться беззаботным. Парень поднял на него взгляд. Фиалковые глаза снова ничего не выражали — только спокойствие, за которым могло скрываться что угодно. — Фёдор Достоевский, — сказал он, и Дазай чуть не рассмеялся — совпадение с писателем было слишком забавным. — Я перевёлся. — Осаму Дазай, — представился Дазай, протягивая руку. — Ты, наверное, слышал обо мне. Фёдор не взял его руку. Он просто посмотрел на неё, потом снова на лицо Дазая, и уголки его губ чуть дрогнули — в улыбке ли, в насмешке ли, Дазай не понял. — Да, — сказал Фёдор, и в его голосе послышалась лёгкая тень чего-то, похожего на иронию. — Тот самый, кто дважды пытался утопиться в школьном фонтане. Говорят, тебя спас учитель физкультуры. Дазай замер. Это было не то, чего он ожидал. Обычно люди либо боялись его, либо восхищались, либо делали вид, что не замечают. Но этот парень... этот парень смотрел на него так, будто видел насквозь, и не собирался притворяться. — Ты много слушаешь сплетни, — заметил Дазай, убирая руку. — Это не самое лучшее качество. — Я наблюдаю, — поправил Фёдор. — Это другое. Он закинул рюкзак на плечо и двинулся к выходу, но на пороге обернулся. — Кстати, Дазай-кун, — сказал он, и его голос был всё таким же тихим, но в нём появилась странная, почти хищная нотка, — ты знаешь, что в твоём любимом романе Раскольников был одержим идеей, а не человеком? Интересно, это вообще важно — иметь идею или человека? Дазай хотел ответить, но Фёдор уже вышел, оставив после себя только лёгкий запах — не духов, не табака, а чего-то другого, почти неуловимого. Может быть, старых книг. «Странный тип», — подумал Дазай, но почему-то его ладони вспотели. --- Прошла неделя. Фёдор Достоевский оказался тем, кого сложно было игнорировать. Не потому что он был громким или вызывающим — нет, он был тихим, почти незаметным, но в его молчании было столько веса, что невозможно было не обращать на него внимание. Дазай начал замечать его повсюду. В библиотеке, где Фёдор сидел за дальним столом, окружённый стопками книг, и что-то быстро печатал на ноутбуке — его пальцы двигались с той же скоростью, что и в тот первый день. Дазай как-то подошёл посмотреть, но Фёдор закрыл экран, даже не обернувшись. — Не люблю, когда заглядывают через плечо, — сказал он, не поднимая головы. — А что ты пишешь? — спросил Дазай, наклоняясь ближе. — Сочинение? Или, может быть, заказ? Фёдор наконец повернулся, и в его глазах мелькнуло что-то вроде удивления — быстрое, как вспышка, и тут же исчезнувшее. — Откуда ты знаешь? — Я тоже кое-что умею, — улыбнулся Дазай, садясь напротив. — Наблюдать. Фёдор хмыкнул, но ничего не ответил, и они какое-то время сидели в тишине — Дазай рассматривал стеллажи, а Фёдор печатал, изредка останавливаясь, чтобы поправить выбившуюся прядь волос. Это было странное ощущение — сидеть с человеком, который не пытался его развлечь, не ждал от него слов, не боялся его молчания. Фёдор просто существовал рядом, как отдельная планета, и Дазай чувствовал себя исследователем, который случайно наткнулся на нечто неизведанное. В какой-то момент Фёдор закрыл ноутбук и посмотрел на Дазая в упор. — У тебя нет друзей, — сказал он, и в его голосе не было сочувствия или насмешки — только факт. — Ты всех отталкиваешь, потому что боишься, что они увидят тебя настоящего. Или ты боишься, что увидят? Дазай почувствовал, как по спине пробежал холод. Ему не нравилось, когда его анализировали — особенно так точно. — А ты любишь анализировать людей, — ответил он, улыбаясь той улыбкой, которая обычно помогала ему выигрывать время. — Это не всегда безопасно. — Безопасность меня не интересует, — сказал Фёдор. — Меня интересует правда. Он встал и, даже не попрощавшись, вышел из библиотеки, оставив Дазая в одиночестве. И только тогда Дазай заметил, что всё это время не мог оторвать взгляда от его длинных пальцев, которые касались клавиш с почти музыкальной точностью. --- Вторая неделя. Дазай поймал себя на том, что ищет Фёдора взглядом в коридорах, в столовой, на переменах. Это было неосознанно — сначала он просто замечал смольные волосы среди толпы, а потом обнаружил, что его взгляд сам тянулся к ним, как игла к магниту. Он ненавидел это чувство. Он ненавидел то, что Фёдор всегда был спокоен, даже когда всё вокруг рушилось, и то, что он отвечал на вопросы учителей так тихо, что приходилось напрягать слух, и то, что в его глазах иногда появлялась странная, пугающая пустота — будто он смотрел на мир с такой высоты, что всё остальное казалось неважным. Дазай попытался найти на него компромат. Он узнал, что Фёдор действительно писал рефераты за деньги — и делал это так хорошо, что к нему стояла очередь. Дазай выяснил, что Фёдор живёт с тётей, потому что его родители погибли в аварии, и что он почти не общается с одноклассниками, предпочитая проводить время в одиночестве. «Замкнутый тип, — думал Дазай, перебирая эти факты в голове. — Обычный одиночка. Пока всё понятно». Но почему-то это не объясняло странного чувства, которое возникало у него в груди, когда он видел, как Фёдор сидит в столовой за дальним столом, один, с чашкой чёрного чая и книгой в руках. Он выглядел одновременно уязвимым и несокрушимым. Дазай не мог этого вынести. Он подошёл к нему в пятницу, после последнего урока, и сел напротив, даже не спросив разрешения. Фёдор поднял глаза и посмотрел на него с лёгким прищуром. — Осаму-кун, — сказал он, и его голос прозвучал почти ласково, но Дазай знал, что это не так. — Ты преследуешь меня? — С чего ты взял? — улыбнулся Дазай, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Мы просто часто оказываемся в одних местах. — В библиотеке трижды, — перечислил Фёдор, загибая пальцы. — В столовой — сегодня четвёртый раз. У кабинета литературы — дважды. Это слишком много для совпадения. Дазай хотел сказать что-то острое, колкое, но вместо этого услышал собственный голос: — Ты прав. Фёдор моргнул. Это было первое проявление удивления, которое Дазай видел на его лице, и оно заставило его улыбнуться — не той дежурной улыбкой, а настоящей. — Я... — начал Дазай и замолчал, не зная, как продолжить. — Ты странный. — Как и ты, — ответил Фёдор без тени иронии. — Может быть, именно поэтому ты здесь. Они снова замолчали, и в этом молчании было что-то новое — не враждебное, не напряжённое. Почти... спокойное. Но Дазай всё ещё не знал, что ему делать с этим чувством. --- Прошёл месяц. Отношения между ними были странными — они не стали друзьями, но уже не были врагами. Иногда Фёдор садился рядом на перемене, если все другие места были заняты, и они могли обменяться парой слов — о книгах, об учителях, о погоде. Дазай замечал детали, которые раньше ускользали от его внимания. Как Фёдор касался своего крестика, когда нервничал — хотя казалось, что он никогда не нервничает. Как его пальцы подёргивались, когда он долго не писал. Как он слегка прикусывал нижнюю губу, когда решал сложную задачу. Это было раздражающе. Дазай пытался убедить себя, что это просто любопытство — обычное человеческое любопытство, которое он испытывал ко всем необычным людям. Но он знал, что врёт. Он начал видеть сны. Короткие, обрывочные, в которых были фиалковые глаза и длинные пальцы, и голос, который говорил: «Меня интересует правда». Просыпаясь, Дазай чувствовал странную пустоту в груди. «Это пройдёт, — думал он, глядя в потолок. — Всё проходит». Но не проходило. --- Однажды, в конце сентября, Фёдор не пришёл в школу. Дазай заметил это сразу — пустое место у окна, где Фёдор обычно сидел, казалось слишком большим, слишком заметным. Он пытался сосредоточиться на уроках, но перед глазами стоял пустой стул, и на душе было гадко. После уроков он нашёл адрес Фёдора в школьной базе — это было легко, он всегда умел находить информацию, если она ему нужна. И теперь, стоя у старого дома с облупившейся краской на двери, он чувствовал себя глупо. «Зачем я здесь? — думал он, сжимая кулаки в карманах пальто. — Что я скажу? Что пришёл узнать, почему он не был в школе? Это же смешно». Но он всё равно позвонил. Дверь открыла женщина — высокая, худая, с такими же фиалковыми глазами, как у Фёдора, но более тусклыми, уставшими. — Ты друг Фёдора? — спросила она, и Дазай не нашёл сил солгать. — Да. — Он болеет. Простуда. Уже несколько дней лежит с температурой, но не хочет вызывать врача. Ты бы мог... — она запнулась, и Дазай заметил, как дрожат её руки. — Ты бы мог поговорить с ним? Он не ест, не пьёт, только лежит и смотрит в потолок. Дазай кивнул, чувствуя, как внутри поднимается что-то странное — может быть, тревога, а может быть, чувство вины за то, что он ничего не знал. Комната Фёдора оказалась маленькой, заставленной книгами. На подоконнике стояла пирамида из тетрадей, а на столе — ноутбук, окружённый исписанными листами. Сам Фёдор лежал на узкой кровати, укрытый до подбородка, и его смольные волосы разметались по подушке, делая его лицо ещё более бледным, почти прозрачным. Глаза были закрыты, но когда Дазай вошёл, они открылись — медленно, тяжело. — Ты, — выдохнул Фёдор, и в его голосе было больше усталости, чем удивления. — Зачем ты пришёл? — Сказать, что ты идиот, — ответил Дазай, садясь на край кровати. — Болеть и не вызывать врача — это глупость, даже для тебя. Фёдор слабо улыбнулся — и эта улыбка была настолько искренней, что у Дазая защемило в груди. — Ты первый, кто пришёл, — сказал Фёдор. — За всю мою жизнь. И Дазай не нашёл слов. Он просто сидел рядом, чувствуя, как тонкая рука Фёдора касается его запястья, и молчал. Внутри поднималась буря — злость на себя, на Фёдора, на весь мир, который сделал его таким одиноким. Но он ничего не сказал. Только накрыл ладонь Фёдора своей и замер, чувствуя, как её холод проникает под кожу. --- Часть вторая: Одержимость --- После той встречи что-то изменилось. Дазай начал приходить к Фёдору каждый день. Сначала с книгами, потом с едой, потом просто так — чтобы сидеть рядом и смотреть, как Фёдор поправляется, как возвращается цвет его лица, как снова появляется блеск в глазах. Фёдор не возражал. Он принимал заботу Дазая как должное, но иногда в его взгляде появлялось что-то неуловимое — почти нежность, почти удивление. Это сводило Дазая с ума. «Я схожу с ума, — думал он, возвращаясь домой вечером. — Я думаю о нём постоянно. Я вижу его во сне. Я хочу знать, что он делает, с кем говорит, о чём думает. Это ненормально». Но он не мог остановиться. В школе он следил за Фёдором взглядом, отмечая каждое его движение. Как он поправляет волосы, как касается страниц книги, как улыбается, когда читает что-то смешное. Он начал замечать, что Фёдор иногда смотрит на него — украдкой, мельком, и от этого взгляда по спине пробегали мурашки. Они общались чаще. Иногда Фёдор оставался после уроков, чтобы помочь Дазаю с математикой — хотя тот и не просил, — и они сидели в пустом классе, пока за окном темнело, и разговаривали. О разном. О книгах. О жизни. О том, что значит быть человеком. Фёдор говорил о Боге, о смысле, о грехе, и в его голосе было столько убеждённости, что Дазай почти верил. Почти. — Ты не веришь в Бога, — как-то сказал Фёдор, глядя на него фиалковыми глазами. — Я вижу. — А ты веришь? — спросил Дазай, и Фёдор ответил не сразу. — Я верю в то, что у всего есть причина. И в то, что мы не можем её понять, но это не значит, что её нет. Дазай хмыкнул. — Звучит как отговорка. — Может быть. Но когда ты один, — голос Фёдора стал тише, — иногда отговорки — это всё, что у тебя есть. Дазай не знал, что сказать. Он просто смотрел, как Фёдор касается своего крестика, и чувствовал странную боль в груди. --- Он начал понимать, что влюбился, когда понял, что больше не может представить свою жизнь без Фёдора. Это осознание пришло не как вспышка — нет, оно росло медленно, как сорняк, который сначала почти незаметен, а потом заполняет всё вокруг. Дазай сопротивлялся изо всех сил, пытался убедить себя, что это просто увлечение, что оно пройдёт, но каждый раз, когда он видел Фёдора, его сердце билось быстрее, и все аргументы рассыпались в прах. Он был одержим. Он знал это и ненавидел себя за это. Он был человеком, который презирал зависимость — от людей, от чувств, от чего бы то ни было. И вот теперь он зависел от человека, которого сначала считал врагом. Это было иронично. Это было жестоко. Это было неизбежно. Как-то раз они сидели на крыше школы — Дазай нашёл этот путь давно, и Фёдор последовал за ним, когда Дазай предложил. Ветер трепал волосы, и Дазай смотрел на город, который казался маленьким и игрушечным с такой высоты. — Знаешь, — сказал Фёдор, глядя в небо, — я всегда думал, что умру один. Что никто не придёт, никто не заплачет, и мир будет жить дальше, будто меня и не было. Дазай повернулся к нему. — Ты думаешь об этом? — Постоянно, — ответил Фёдор, и его голос был спокоен, будто они обсуждали погоду. — Я не боюсь смерти. Я боюсь, что моя жизнь не будет иметь значения. — Она имеет, — сказал Дазай, и услышал в своём голосе такую уверенность, что сам испугался. Фёдор посмотрел на него с лёгким удивлением. — Откуда ты знаешь? — Я знаю, — ответил Дазай, глядя в фиалковые глаза, которые сейчас казались почти чёрными в сумерках. — Ты имеешь значение. Для меня. Тишина повисла между ними. Фёдор не отводил взгляда, и Дазай чувствовал, как его сердце бьётся где-то в горле. — Осаму, — сказал Фёдор тихо, почти шёпотом. — Что ты делаешь? — Понятия не имею, — ответил Дазай, чувствуя, как его лицо расплывается в улыбке — той самой, искренней, которой он никому не показывал. — Но я не могу остановиться. --- Они не поцеловались в тот вечер. Дазай хотел, но что-то остановило его — может быть, страх, что Фёдор оттолкнёт его, а может быть, осознание того, что этот момент слишком важен, чтобы его разрушить. Но с этого дня всё стало другим. Они начали проводить больше времени вместе — не по необходимости, а по желанию. Фёдор перестал уходить после занятий, оставаясь ждать Дазая, даже если тот задерживался. Дазай перестал искать компромат и начал просто наслаждаться их общением. Но внутри него всё равно горело что-то тёмное, что-то, что требовало большего. Он хотел знать о Фёдоре всё — не только то, что тот показывал, но и то, что прятал глубоко внутри. Он хотел видеть его слабости, его страхи, его тёмные стороны. Он хотел обладать им. И это пугало его больше всего. — Я не знаю, что со мной происходит, — признался он однажды ночью, лёжа на полу своей комнаты и глядя в потолок. Телефон был зажат в руке, и он слышал дыхание Фёдора на другом конце линии. — Хочешь, я приду? — спросил Фёдор, и его голос был спокойным, но Дазай слышал в нём что-то, что не мог объяснить. — Нет, — ответил Дазай. — Я должен справиться сам. — Справиться с чем? Дазай закрыл глаза. — С собой. Фёдор молчал долго. Потом сказал: — Ты не обязан делать это в одиночку. И Дазай почувствовал, как по щеке скатилась слеза — первая за много лет.