Там, где заканчивается молитва - начинается любовь

Резкая трель телефона заставила парня проснуться. Он измученно простонал - голова гудела, а настойчивый повторный звонок лишь усилил пульсирующую боль. В комнате было темно: плотные шторы надёжно перекрывали дневной свет. Когда телефон зазвонил в третий раз, парень с трудом приподнялся, пытаясь на ощупь определить, куда мог закинуть телефон. После вчерашнего бурного вечера он ожидал увидеть хаос на полу, но, к его удивлению, комната оказалась чище обычного, одежда аккуратно сложенной стопкой лежала на стуле, а наверху телефон. Пересилив себя, поднялся. Голышом дошёл до стула, не всматриваясь в номер звонившего, ответил: —Ало. — на столе стояла минералка, он о себе так не заботится обычно. "—Наконец-то ты ответил! —" обрадовался знакомый голос. Прижав телефон ухом к плечу, парень открыл бутылку с водой выпуская газ, жадно делая пару глотков. "—Ты сказал что позвонишь, но от тебя так и не было вестей, я переживал. Ты так резко пропал вчера. —" тараторили ему в ухо, но после осушенной бутылки он чувствовал себя лучше. —А сколько время..? — Минхо казалось что еще утро, но он чувствовал себя выспавшимся. "—Пять... —" знатно выругавшись Минхо шагнул в сторону штор, распахивая их. "—Ты как? Стоит приехать? —" Минхо прикрыл глаза на секунду, обдумывая. —Да. — сбросив звонок парень отправился в душ. *** — Этот урод даже номер свой не оставил. — вытирая влажные волосы, ворчал парень. Феликс, приехавший через двадцать минут с едой и ещё парой бутылок минералки, сидел на кухне, готовя импровизированный завтрак для друга. — Кто это был вообще? — резонный вопрос, на который повисла тишина. Минхо кинул полотенце на стул. — Урод. — Минхо плохо помнит лицо. Лишь глубокий голос, просивший называть его Чаном и хваливший его ночью. Светлые, почти пепельные волосы, широкая спина и сильные руки, что не давали упасть в пропасть прошлой ночью. А на утро он остался один, с идеальным порядком в квартире, но полным бардаком в голове. —Минхо? — вывел его из транса его друг. —Тебе стоит поесть. — вероятнее всего Минхо ему еще все расскажет, но тому стоит поесть и переварить, буквально вчерашний вечер. Вечер... Время близилось к ночи. Один из крупных клубов Пусана был переполнен. Люди уже были пьяны. Танцы превратились в хаотичные движения, восхищённые оры толпы для диджея. Минхо нравилось это. Почти каждую неделю он выбирался в клуб. Чаще с друзьями - отдохнуть и расслабиться, но и один сходить не брезговал. Напиться, а после уехать с красавчиком или красавицей домой для продолжения вечера. Сейчас он стоял в самой гуще танцпола, и тело уже не принадлежало ему - оно жило отдельно, подчиняясь только ритму. Басы пробивали грудную клетку, вибрировали в позвоночнике, отдавались пульсом в висках. Громкость была такой, что собственные мысли тонули в низкочастотном гуле, и это было идеально. Никаких размышлений, никакой тревоги - только такт, только движение, только свет, что резал глаза и рисовал на коже причудливые тени. Минхо запрокинул голову, закрыл глаза и позволил музыке вести себя. Руки скользили по собственному телу, бёдра двигались в такт, ноги сами находили нужный ритм. Каждый удар баса отзывался в нём чем-то первобытным, почти животным. Он не думал о том, как выглядит со стороны, не искал ничьих взглядов - он просто жил этим моментом. Пот стекал по шее, по спине, волосы прилипали ко лбу, но это только подогревало. В этом хаосе движений, тел, запахов пота и духов, в этом аду из света и звука он чувствовал себя живым. Настоящим. Парень опрокидывает в себя очередной шот, чувствуя, как градус ударяет в голову, но тело продолжает двигаться — уже само, без его воли. — Я отойду! — Что!? — не расслышав, Минхо был вынужден приблизиться к своему другу почти вплотную. — Я отойду! — повторил он, перекрикивая музыку. — Тебе плохо!? — обеспокоился тот. Даже в таком состоянии он не был мудаком. В эту же секунду был готов сорваться и ехать домой, если другу плохо, и пусть тому будет лучше плохо у него дома и на его совести, чем тут... — Нет! Я быстро! — кивнув, Минхо остался один. Музыка снова взяла своё. Он закрыл глаза на мгновение, позволяя басу вновь забрать его. Тело снова повело, бёдра пошли волной, руки поднялись над головой, пальцы растопырились, ловя несуществующий ветер от колонок. Он чувствовал, как напрягаются мышцы пресса, как работают ноги, как шея тянется в такт — годы тренировок не прошли даром, тело помнило каждое движение, каждый изгиб. Долгие годы он занимался танцами, но пришлось бросить это дело, как и мечту стать хореографом. Родители были против: «Этим ты ничего не добьёшься, тебе нужна нормальная работа». Танцы пришлось оставить в прошлом, но тело не забывает. Оно помнит всё. И сейчас, в этом клубе, под эту музыку, среди этих людей, он чувствовал себя так, как не чувствовал уже давно - свободным. От активных движений по шее скатывались капли пота. Пробегаясь кончиком языка по губам, он двинулся к бару за холодным коктейлем, чтобы сбить этот жар, что разгорался внутри. Бар был переполнен, люди окружили бедную стойку. Кто-то хотел очередной коктейль, кто-то клеился к сидевшим, а кто-то и вовсе, кажется, плевал на нормы приличия. Минхо пробирался сквозь толпу, касаясь чужих плеч, локтей, спин - и это тоже было частью танца, частью клуба, частью этой ночи. В дальнем углу он заприметил одного сидящего парня. Тот сидел сгорбив широкие плечи, потягивая что-то из своего стакана. Светлые волосы будто после салонной укладки, но не закрывали лицо. Этот профиль... Минхо жадно облизнулся. Он смотрел на что-то запретное, по его мнению, и вместо огромной очереди поплёлся туда, ведомый не то алкоголем, не то любопытством, не то тем самым животным чувством, что разбудила в нём музыка. — Красавчик, — голос был низким, тягучим, почти мурлыкающим. — Почему сидишь один в таком месте? Скучаешь? Грация его не спасла. Минхо запнулся об основания барного стула, падая на своего собеседника. Для того, чтобы удержаться, он схватился за чужое плечо, второй рукой упёрся в бедро. Широкое. Мясистое. Боже, какое же оно твёрдое под тканью. — Вау... — выдохнул он заворожённо, не стесняясь разглядывать. Чужие руки поймали его за талию, удерживая. Сильные, уверенные. Минхо почувствовал, как внутри всё сжалось от этого прикосновения. Он еле удерживал себя в руках, и штанах. — Ты в порядке? — голос низкий, ровный, такой, что Минхо хочет пустить себе по венам. Пальцы на его боку дрогнули. Минхо усмехнулся, наклонился ближе, почти касаясь губами его скулы: — Скажи мне своё имя, и я, может быть я буду в порядке. — наклоняясь еще ближе, выдыхая куда-то в скулу. Рука с плеча соскользнула ниже, на спрятанные мышцы, он закусил губу. — Можно просто Чан, — ответил тот, но голос сел на последнем слоге. Минхо прикрыл глаза, наслаждаясь тем, как это имя звучит. Как оно оседает в нём. — Чаааан, — протянул он, пробуя на вкус, облизывая каждый звук. — А знаешь, Чан... — он опустил взгляд на его губы, задержался слишком долго. Он увидел, как дёрнулся кадык Чана, как тот сглотнул. — Я могу всю ночь стонать твоё имя. Громко. Так, что соседи будут стучать по батареям. — он снова облизнулся. Губы пересыхали от нахождения рядом с таким горячим парнем. — Господи, прости мне этот грех... — прошептал Чан. Почти неслышно. Почему-то это «прости» прозвучало не как отстранение, а как мольба. — Что? — Минхо наклонил голову, заглядывая в глаза. Музыка била по ушам, говорить приходилось громко, скорее кричать. Вместо ответа рука Чана скользнула по талии вниз, почти касаясь поясницы. Минхо заворожённо выдохнул, когда его притянули за шею, выдыхая прямо в губы: — Уверен? — голос сорвался на шёпот. Чан смотрел на него так, будто решал, прыгнуть ли в пропасть. И Минхо видел эту борьбу. Видел, как в глазах мелькает что-то голодное, как он кусает губу изнутри, пытаясь сохранить контроль. Ему снова не ответили. Жаркий выдох, прямо в губы, еще секунда сомнений, за которую рука Минхо съехала по бедру ниже, сжимая сильнее, чувствуя как оно напрягается. — Ты даже не представляешь, что я хочу с тобой сделать. — поторопил его парень. — Я хочу, чтобы ты положил меня на эту стойку, — шептал он ему прямо в губы, горячо, грязно, почти не стесняясь. — Прямо здесь. Чтобы все видели. Чтобы никто не забыл, как я кричу твоё имя. Чан замер. На секунду. Потом его рука сжала его шею сзади, пальцы запутались в волосах, и он притянул Минхо к себе, врезаясь поцелуем так, что тот потерял дыхание. Снимая губы, Чан бесцеремонно вторгся в его рот - грубо, властно, будто больше не мог сдерживаться. Обводил верхний ряд зубов, нёбо, сплетал языки, заставляя Минхо стонать ему прямо в губы. Ноги подгибались. Если бы у него была хоть капля морали, он бы сел на колени и заставил Чана взять его прямо здесь, но вместо этого... — Поехали, — выдохнул он, утыкаясь губами в его щёку, скользя к уху, кусая мочку. — Сейчас же. Или я сделаю что-то, о чём мы оба пожалеем только завтра утром. Чан схватил его за запястье, сжал до боли, и хрипло выдохнул ему прямо в ухо: — К тебе? Минхо тихо простонал, кивая, и потянул его за руку, чувствуя, как его собственная рука дрожит, как сердце колотится где-то в горле, как всё тело горит от одного этого взгляда. Они покидают клуб. По пути к выходу Минхо печатает сообщение трясущимися пальцами: «Я уехал с кем-то ахуенным. Прости! Расскажу завтра». Он так делает не часто, правда. Сегодня был исключительный случай. Минхо сам давно не испытывал такого волнения. Они ловят такси. Запнувшись, Минхо называет адрес дома и заваливается на заднее сиденье, притягивая Чана за собой. Алкоголь уже частично выветрился, сейчас у него была другая проблема - например, давящее возбуждение в штанах, которое невозможно было игнорировать. Такси трогается, и на первом же повороте Минхо съезжает по сиденью ближе к своему спутнику, упираясь бедром в чужое бедро, рукой в опасной близости паха. Водитель смотрит в зеркало заднего вида и отводит взгляд - ему явно не платят за это. — Ой, — хихикает Минхо, при повороте головы чудом, не врезаясь в чужое лицо. Он чувствует запах Чана, его дорогой парфюм, смешанный с лёгким потом, и от этого кружится голова. — Господи, прости... — снова еле разборчивый шёпот. Чан сжимает край сиденья так, что побелели костяшки. Он пытается смотреть в окно, пытается дышать ровно, но бёдра Минхо прижимаются к нему с каждой кочкой, и это невыносимо. Его рука сама тянется к чужой талии, сжимает сквозь ткань, притягивая ближе, хотя мозг кричит: «Держи дистанцию. Ты не знаешь его. В такси. При водителе». Но пальцы не слушаются. Они уже давно живут своей жизнью. Новый поцелуй был ещё лучше, чем в клубе. Минхо пытался побороться за право вести, прикусил нижнюю губу Чана, но был быстро повержен. Чан целовал так, будто хотел выпить его до дна - жадно, глубоко, властно, забыв, где они находятся. Его рот грязным образом вылизывали, язык проникал всё глубже, руки сжимали талию сквозь одежду. Широкой спиной он закрывал Минхо от всего мира - от водителя, от мелькающих за окном огней, от всей этой реальности. Минхо запустил пальцы в его волосы - на удивление мягкие, сжимая возле корней, притягивая ещё ближе, чувствуя, как Чан стонет ему в рот. Этот звук разорвал что-то внутри. Минхо больше не существовало - был только он. Музыка в такси заиграла громче - водитель явно включил радио, чтобы не слышать того, что происходит сзади, прибавляя скорость. Было плевать. Минхо не мог думать ни о чём, кроме этих пухлых губ, что наглым образом перешли на его шею. Чан целовал так, будто искал пульс - нашёл, прижался губами, провёл языком, втянул кожу в рот, оставляя след. Минхо выгнулся, хватая ртом воздух, вцепившись в плечи Чана. В кожаных штанах уже тесно до боли. Откидывая голову назад, Минхо то и дело пытался потереться хоть о что-нибудь - о чужое бедро, о сиденье, о руку Чана, но руки Чана постоянно пропадали, как только замечали его движения. Чан отстранялся на секунду, пытался взять себя в руки, сглатывал, сжимал челюсть до скрипа, но через мгновение его пальцы снова впивались в бёдра Минхо, притягивая обратно, и он целовал его снова, ещё отчаяннее. Это была непрекращающаяся борьба. Чан проигрывал её с каждой секундой, и Минхо видел это - видел, как он дрожит, как его дыхание сбивается, как он пытается прошептать что-то, но вместо слов вырываются только сдавленные стоны. Минхо готов был разреветься на месте от этого порочного круга. Он чувствовал, как Чан теряет контроль, как его руки дрожат, как он дышит так, будто только что пробежал марафон. И это заводило ещё больше. — Чан... — выдохнул Минхо, когда тот на мгновение отстранился, и в голосе было столько отчаяния, что он сам испугался. — Пожалуйста... Чан смотрел на него. В темноте салона его глаза блестели — растерянные, голодные, потерянные. Он провёл большим пальцем по губе Минхо, сжал его подбородок. — Ты даже не знаешь, что со мной делаешь, — прошептал он хрипло, и голос сорвался. — Я пытаюсь... Но ты... — он не договорил, прижался лбом ко лбу Минхо, тяжело дыша, и Минхо чувствовал, как он дрожит. — Это… ты мне говоришь?, — прошептал Минхо ему в губы, обхватывая его шею руками. Он ощущал себя лужей. Такси резко остановилось. Они даже не заметили, как приехали. Оставив щедрые чаевые и даже не взглянув на водителя, Минхо выскакивает из машины как ошпаренный. Волосы взлохмачены, глаза большие, шальные, губы припухшие от поцелуев. Он почти бежит к подъезду, чувствуя за спиной тяжёлый шаг Чана, чувствуя его взгляд на своей спине. Подъездную дверь они преодолевают легко. Чан выглядел превосходно. Точнее, спокойно, будто они будут пить чай. Лишь покрасневшие уши выдали его, лишь пальцы, которые дрожали, когда он нажимал на кнопку лифта. Лишь взгляд, который метался от губ Минхо к его глазам, к шее, снова к губам - голодный, растерянный, потерявший всякую надежду на контроль. Когда лифт подъехал, Минхо утянул Чана с собой, позволяя прижать себя к поручню. Тот давил на позвоночник, заставляя выгнуться, но кого это волновало. Минхо не может уже терпеть. Он трётся о чужое бедро при любой возможности, стонет на чужое ухо от своих же грязных действий, кусает мочку, проводит языком по шее, чувствуя, как Чан напрягается, как его пальцы впиваются в его бёдра до боли. Ему до невозможности плохо. И странно - ему никогда не было так хорошо от того, что его ведут. Обычно он сам выбирал темп, сам решал, как и когда. Но Чан... Чан заставлял его забыть обо всём. Оставить контроль. Просто быть. И это пугало до дрожи в коленях, но одновременно освобождало. С ним Минхо чувствовал себя в безопасности. Впервые за долгое время он позволял кому-то нести ответственность за него. Покидая лифт всё ещё сплетёнными, они врезаются во входную дверь. Минхо коротко вскрикивает от неожиданности, начиная лазить по карманам. Руки дрожат так сильно, что он с трудом попадает в карман, начинает психовать, ругаться сквозь слёзы. — Спокойнее, — шёпот на ухо только больше нервирует. По спине бегут мурашки от глубокого голоса, и Минхо сдаётся окончательно. — Не могу... — стонет он, утыкаясь лбом в чужую грудь, руками сжимает накачанные плечи, что скрыты этой ненавистной рубашкой. Почему она прячет такую красоту? — Руки не слушаются, я... я не знаю, что со мной. — его голос срывается, он чувствует, как слёзы подступают к глазам. Он никогда не был таким. Никогда не терял себя настолько. Ему хрипло смеются на ухо, будто издеваются. По его карманам быстро пробегают чужие пальцы в поисках заветных ключей, а сам он думает о том, что ему что-то подмешали, что он себя так ведёт и чувствует. Но разве он что-то пил при Чане? Разве кто-то мог подмешать ему вот это - желание отдаться, потеряться, перестать быть собой, стать его. Это был чистый, первобытный, ничем не замутнённый голод. И он впервые в жизни позволял ему взять верх. Щелчок замка и они вваливаются в темноту квартиры. Минхо снова прижат к стене. В обычный другой день его начало бы раздражать, что им протирают все поверхности, но в случае Чана, что нависал над ним как стена, это казалось правильным положением. Единственно возможным. Он смотрел в глаза Чана - тёмные, глубокие, в которых больше не было борьбы. Только голод. Только желание. Только он. Они стукаются зубами при попытке поцеловаться, но кто на это обращает внимание. Чан сжимает талию — сильно, до побеления костяшек, до боли, которая почему-то ощущается как спасение. Минхо вскрикивает, когда его резко подхватывают под бёдра, поднимают. Он от неожиданности стонет, откидывает голову назад, ударяясь затылком о стену, но даже боль кажется приятной, правильной, нужной. Этот парень сводит его с ума. Особенно когда своими пухлыми губами присасывается к его шее. Облизывает солёную кожу, настойчиво, не проходя мимо пульсирующей вены, впиваясь в неё зубами. Чан дышит тяжело, пытается быть нежным, но каждый его поцелуй перетекает в укус, в засос. Минхо готов кончить в эту же секунду. — Блять... — надрывисто стонет он, впиваясь пальцами в ворот рубашки Чана, пытаясь её снять. Но руки дрожат так сильно, что даже простое движение становится непосильным. — Быстрее, — уже хнычет парень, пытаясь потереться о чужое возбуждение, но будто на зло его вжимают в стену полностью, не давая и шанса пошевелиться. — Пожалуйста, Чан-и... — голос срывается на всхлип. Это прозвучало так отчаянно, так искренне, что Чан замер на секунду. Его глаза расширились, зрачки дрогнули. В них мелькнуло что-то тёплое, почти испуганное и в ту же секунду он прижался лбом к плечу Минхо, тяжело дыша. — Ты сводишь меня с ума, — прошептал Чан хрипло, и его голос сорвался, — Ты... ты заставляешь меня забыть, кто я. Он не договорил. Вместо этого его руки наконец отпустили стену, и Минхо оказался в воздухе - Чан нёс его, не отрывая губ от его шеи, и это ощущение полёта, полной потери контроля, чужого тепла и запаха ударило в голову сильнее любого алкоголя. Минхо закрыл глаза и позволил себе просто быть. Быть в этих руках, быть желанным, быть спасённым от самого себя. Минхо оказывается на кровати, но уже намного оживлённее, чем пару минут назад в коридоре. Он поднимается, не желая больше ждать, хватая края футболки, дёргая наверх. Путается в ней, чертыхается, отбрасывает на пол как только удаётся. Он взлохмачен, щёки горят, дыхание сбивчивое, тяжёлое. Чан сидит неподвижно. Смотрит на него заворожённо, будто видит впервые. Его грудь вздымается, пальцы сжимают край кровати, как единственную опору. — Что ты со мной делаешь... — выдыхает Чан одними губами. И в этом голосе нет вопроса - только отчаяние. Только понимание, что он уже не принадлежит себе. Что этот парень с жадными глазами и дрожащими губами сломал его за несколько часов. Усмехнувшись, Минхо со своеобразной грацией подползает ближе, забирается на чужие колени, чувствуя возбуждение своего неторопливого спутника. Чан твёрдый, горячий - Минхо ощущает это через ткань, и по телу пробегает дрожь. Прикусив губу, парень стягивает с Чана рубашку, открывая вид на накачанные плечи, на грудь, на ключицы, которые хочется целовать вечно. Он тихо стонет от одного лишь вида, медленно двигая бёдрами, притираясь, заставляя Чана сходить с ума. — Господи, прости меня... — вырывается с губ Чана, и его голос дрожит. Он запрокидывает голову, сжимая глаза, будто молится. Будто умоляет кого-то дать ему сил не сорваться, не взять этого парня прямо сейчас, не потерять себя окончательно. — Молишься, чтобы я остановился? — игриво шепчет Минхо, легко царапая плечи, забираясь под лямки майки, переходя на спину. Он чувствует, как Чан напрягается под его пальцами, как его дыхание становится рваным. — Чтобы хватило сил... — всё так же, не открывая глаз, шепчет Чан. Его руки дрожат на бёдрах Минхо, сжимая до боли. — Остановиться, — дополняет он, и Минхо усмехается. Он наклоняется, касаясь губами уголка губ Чана, и шепчет прямо в рот: — Я не просил останавливаться, Чан-и. *** —Ну урод. — продолжаю свою тираду Минхо поедая рамен. —Делал со мной все что вздумается ночью, а на утро сбежал без следа. Я его увижу... Все его зубы выбью. — Феликс сидел молча слушая и пересказ вечера, благо без интимных подробностей, как и возмущения и угрозы. —Обычно тебе плевать. — хихикнул он, чем разозлил Минхо сильнее. —Не злись, Хён. — Феликс не боялся его. Тот может казаться злым и грубым, да и не сомневается что сбежавшему парню он надерет зад при возможности, но на деле Минхо слишком добрый и чувствительный, но не показывает этого даже родным. —Сильно тебе понравился этот загадочный Чан, да? — Минхо надулся и отвел взгляд в сторону. Его уши покраснели, позорно сильно, но он бы отрицал все и списал на острую лапшу, Феликс лишь улыбнулся. *** С того момента прошла неделя. Минхо не переставал думать о том вечере. Как это было... Превосходно. И в то же время он ненавидел Чана. Весь опыт до него, все встречи в клубах стали какой-то пылью - безвкусной, безэмоциональной. Раньше он даже целовался не со всеми подряд, следил за процессом, контролировал, а утром сам выгонял гостей из квартиры и продолжал отсыпаться. Но с Чаном всё было иначе. Чан сломал все его правила. Сломал его. За неделю он так и не увидел его в клубе. Искал среди толпы, возле бара, у выхода, но знакомого силуэта не было. Он почувствовал отчаяние. Тупое, липкое, от которого хотелось выть. Как можно было исчезнуть после такой ночи? Как можно было просто взять и пропасть оставив после себя давящую пустоту? *** — Минхо! Фух, — Феликс упирается руками в колени, пытаясь отдышаться. — Спасибо, что согласился. Минхо лишь хмыкает. — Садись, а то не успеем. Феликс слушается, садится на пассажирское и сразу пристёгивается. Его друг может водить как сумасшедший - перестраховаться не лишнее. — Что за подработка в Кимхэ? Разве ты не занят учебой постоянно? — его друг был немного младше и почти заканчивал учёбу. — Да там... Ты сможешь меня подождать? — Минхо нахмурился, бросая взгляд в сторону. — Я-то подожду, но секрет так себе, — он не любит, когда от него что-то скрывают. Повисла тишина. Минут на двадцать. Минхо уже думал, что Феликс не ответит. — В хоре я пою, — наконец сознаётся Феликс. — У брата на работе. — Что? — Минхо вопросительно выгнул бровь, бросив короткий взгляд на друга. — В хоре пою, говорю. Минхо лишь пожал плечами. Он не ожидал такого, но осуждать не собирался. —Ты ничего не скажешь? — не выдержал Феликс тишины. —А должен? — снова короткий взгляд в сторону. —Главное чтобы тебе нравилось. Снова наступила тишина. Ли гнал по пустым дорогам до самого Кимхэ, а потом, уже с навигатором, они выехали к церкви. Здание было небольшим, выложенным из светлого кирпича. Оно не блистало золотыми куполами или лепниной - если бы не одинокий крест на выступающей части, Минхо бы и не понял, что это церковь. — Если хочешь, можешь зайти, — сказал Феликс, а Минхо задумался так ли хорошо он знает своего друга. Они не говорили про религию обычно, как-то не доходило, Минхо на секунду почувствовал себя плохим человеком. — Может, познакомлю со своим братом. А то он не вылазит с работы, — грустно отозвался Феликс. Минхо шагнул следом. Честно признаться, он был удивлён. Ему всегда казалось, что церковь - это тёмное место, пропитанное дешёвым воском, запахом подгнившего дерева, старостью, трещащими стенами и потемневшими иконами. Как минимум так было в детстве, когда бабушка брала его с собой. Он застыл на пару секунд. Светлые высокие стены были разрисованы изображениями ангелов. Из-за вечерней атмосферы освещение оказалось приглушённым - мягкие тени ложились на росписи, свечи добавляли какого-то даже уюта. Пахло ладаном и травами. Тепло. Тихо. Неожиданно спокойно. Минхо перевёл дыхание и почувствовал, как внутри что-то отпускает. Хотя бы на мгновение. —Красиво? — Феликс шел впереди изредка оборачиваясь когда шаги терялись. —Да, неплохо. — парень улыбнулся незаметно для Минхо. —Прямо общий зал, а я к своим. Мы не надолго. Если ты уйдешь ничего страшного. — проговорив быстро блондин убежал, он остался в растерянности, но встряхнув головой пошел дальше. Общий зал был ещё больше. По бокам стояли резные колонны, упирающиеся прямо в потолок. Длинные деревянные скамьи были развёрнуты к алтарю, где уже сидели прихожане. Немного. В основном, люди преклонного возраста и маленькие внуки. Все сидели перед алтарём. Минхо предпочёл сесть поодаль, справа, в тени последней колонны. Отсюда его почти не видно, но самому ему открывался полный вид на алтарь и хор. Слева, на возвышении, собирался хор. Там он заметил Феликса - уже переодетого в белую рубашку, улыбающегося, оживлённо переговаривающегося с другим парнем. Высокий, длинноволосый, кажется, Феликс упоминал какого-то друга в пол голоса ранее, наверное это он и есть. Минхо машинально помахал другу, и Феликс радостно махнул в ответ. Тот парень тоже посмотрел в его сторону. Взгляд скользнул равнодушно, задержался на секунду дольше, чем нужно, и вернулся к нотам. Минхо почему-то стало не по себе. Как будто этот парень с длинными волосами уже всё про него понял. Будто прорыл яму у него в черепе и прочитал все, что там храниться. Странный тип, но интересный. Витражи создавали красивые узоры на стенах и полу. Солнце уже садилось, и последние лучи, проходя сквозь цветное стекло, окрашивали каменный пол в кроваво-красные и глубокие синие пятна. Иконы в тяжёлых окладах - вероятнее всего, некоторые из них были оригиналами и стоили целое состояние. Минхо отвлёкся на движение у алтаря. Из боковой двери, почти незаметно, вышел священник. Чёрная сутана до пят, белый жёсткий воротник, туго обхватывающий шею. Никакой торжественной парчи - только строгая, почти аскетичная одежда. Будничная служба, без излишеств. Минхо узнал его сразу. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле, мешая вдохнуть. Этот голос. Эти плечи - даже под тканью сутаны угадывалась широкая спина, за которую Минхо хватался неделю назад. Эта манера держать голову - чуть наклоняя, будто вслушиваясь в тишину. Чан. Точно Чан. Тот самый урод, который трахал его всю ночь, а на утро сбежал. Минхо облизнул пересохшие губы. Становиться интересно. Минхо сжал край скамьи так, что побелели костяшки. — Благословен Бог наш всегда, ныне и присно, и во веки веков, — произнёс Чан негромко, но его голос разнёсся по всему залу — низкий, тягучий, спокойный. — Аминь. — Аминь, — отозвались прихожане и хор. Минхо дёрнулся, поняв, что надо встать. Люди поднимались с мест - разом, будто по команде. Он поспешно вскочил, чувствуя себя неуклюжим, чужим, нелепым в этой тихой, размеренной торжественности. Хор начал петь. Без инструментов. Только голоса, высокие, чистые, переплетающиеся в прозрачную мелодию, которая, казалось, плыла под высокими сводами, отражалась от витражей, оседала где-то под рёбрами. Феликс пел в первой партии, его голос Минхо узнавал без труда, светлый, мягкий, чуть ниже остальных, но это не сбивало, наоборот давало ощущение глубины. Их голоса сплетались, расходились, сходились снова, и в этом звуке было что-то древнее, почти гипнотическое. Чан тем временем читал псалмы. Не пел - именно читал, размеренно, чуть нараспев, делая паузы на каждом стихе. Минхо почти не понимал слов. Латынь? Древнегреческий? Корейский, но архаичный? Он не разбирал, но звук завораживал. Вот Чан произнёс что-то, и хор отозвался короткой фразой. Снова Чан - и снова хор. Как диалог. Как перекличка между небом и землёй, только вместо неба - священник в чёрном, а вместо земли - два десятка голосов. Минхо не молился. Он смотрел. Он смотрел, как двигаются губы Чана, когда тот читает, спокойно, без надрыва. Как его пальцы перебирают чётки, почти механически, привычка. Как свет от лампады падает на его скулы, подчёркивая усталость под глазами. Он смотрел и думал: «Как этот человек утром сбежал от меня, а теперь стоит здесь и говорит о боге?» Злость пульсировала где-то под рёбрами. Но вместе с ней - другое. Тягучее, липкое, горячее. Губы пересыхали от частого дыхания, Минхо почти машинально их облизывал. Хор замолк. Чан вышел вперёд, к аналою — небольшому наклонному столику с раскрытой книгой. — Чтение из Послания апостола Павла к Колоссянам, — произнёс он ровно. Минхо выдохнул. Даже голос тот же. Даже интонации. Будто вчера. Чан читал короткие строки на корейском - на этот раз понятном. — Братья: облекитесь, как избранные Божии, святые и возлюбленные, в милосердие, благость, смиренномудрие, кротость, долготерпение… Минхо усмехнулся про себя. Милосердие? Благость? Он вспомнил, как Чан шептал ему на ухо "Господи, прости меня" в вперемешку с чем-то грязным, что Минхо охватывала дрожь. Смиренномудрие? Когда его руки сжимали чужую талию до синяков? До сих пор не прошли еще. — …прощая друг друга, если кто на кого имеет жалобу. Как Христос простил вас, так и вы. Минхо замер. Прощая друг друга говоришь. Обида кольнула где-то в груди. Это он должен прощать? Того, кто сбежал, как трус, не удосуживаясь оставить ни записку, ни номера, ни подождать, ни разбудить? Он хотел бы злиться. Но почему-то смотрел на сгорбленные плечи Чана, на его усталое лицо, и вместо злости чувствовал что-то другое. То, чему не хотел давать имя. После чтения наступила тишина. Хор замер. Чан отошёл от аналоя и взял кадило - металлическую чашу на цепочках, из которой уже поднимался тонкий, сладковатый дым. Ладан, им пропитаны даже стены, не дурно, приятно даже. Хор запел снова. Но на этот раз иначе, торжественно, мощно, почти пугающе красиво. — Magnificat anima mea Dominum… Минхо не понимал латыни, но чувствовал: сейчас происходит что-то важное. Чан обошёл алтарь, размахивая кадилом так, что дым поднимался вверх, к самому куполу. Его движения были отточенными, почти танцевальными, но не театральными. Привычными, идущими изнутри. Люди вокруг крестились, кланялись, шептали что-то. Минхо стоял, не двигаясь. Его взгляд был прикован к Чану, к его рукам, к его профилю в дыму ладана, к его губам, которые шевелились в беззвучной молитве. В какой-то момент Чан поднял голову. Их взгляды встретились. Всего на секунду, но этого хватило. Но Минхо успел увидеть, как расширились глаза Чана, как дёрнулась его рука с кадилом, как он тут же отвернулся - резко, почти испуганно. Он узнал его. Минхо растянул губы в медленной, почти хищной улыбке. Попался. Всё остальное Минхо почти не запомнил. Какие-то прошения, ответы хора, общая молитва «Отче наш», он стоял, смотрел и ждал. Прихожане начали расходиться. Кто-то задерживался, шептался, ставил свечи перед иконами. Несколько человек выстроились в очередь у двери в комнату примирения, туда, куда только что ушёл Чан. Феликс быстро спустился с хора, всего на минутку. —Мы сейчас придеремся быстро и... — его перебили. —Не торопись. — Минхо сверлил взглядом дверь. —Я все равно подожду. — добавил он уже смотря в глаза друга, счастливые. Тот быстро кивает и убегает, Минхо остаётся на месте. Он сидел на скамье, смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как где-то в груди разгорается азарт. Решил сбежать, но кажется, судьба была не на твоей стороне, подумал Минхо. Старушка, проходя мимо, заметила его и ласково сказала: — Сынок, ты на исповедь? Отец Чан сейчас принимает. Иди, не стесняйся. Минхо поднялся. Поклонился, правила вежливости никто не отменял, тем более к столь взрослым людям. — Спасибо, матушка. Обязательно схожу. И направился к двери. За которой сидел его сбежавший любовник. Минхо облизнул пересохшие губы и скользнул в комнату. Она была небольшой - посередине стоял простой деревянный стол, за которым сидел Чан. Тот что-то читал, или делал вид, что читает, опустив глаза в книгу. Перед столом стоял ещё один стул, пустой, приглашающий. Минхо тихо притворил за собой дверь. — Господь да будет в сердце твоём, — произнёс Чан буднично, устало, даже не поднимая головы. Заученные фразы лились с его губ механически, и Минхо вдруг подумал, что он, кажется, очень устал. — Что тебя беспокоит, дитя моё? Минхо сел напротив. Стул скрипнул под его весом. — Простите, святой отец, ибо я согрешил… — он выдержал паузу, чувствуя, как внутри поднимается тот самый азарт. — В прошлую пятницу я переспал с мужчиной. Он произнёс первое, что пришло в голову. Первое, что должно было стать ключом. Не мог же он ошибиться? Он был пьян в ту ночь, но голос - этот низкий, тягучий голос, он запомнил точно. — И не перезвонил… — ответил Чан. — Что? — Минхо опешил, не ожидая такого поворота. Сердце ёкнуло, потом забилось чаще. — Я сказал… — Чан запнулся, понял, что проболтался. Его пальцы сжали край стола, побелели на костяшках. Он поднял взгляд. Да. Перед ним сидел тот самый Чан из клуба. Вблизи, при тусклом свете единственной свечи, Минхо узнал его окончательно. Те же плечи, тот же разрез глаз, те же губы, которые он чувствовал на своей шее. — Я бы позвонил, — усмехнулся Минхо, облокачиваясь на стол и подпирая голову рукой. — Но ты не оставил номер. А теперь я оказался тут. — Он наклонил голову, рассматривая Чана как диковинного зверя. — Не знал, что ты священник. Кажется, сама судьба свела их снова. Или какая-то другая, более злая сила. — Твоя епитимья — десять «Отче наш», — Чан пытался сохранить лицо, но голос сорвался, выдал его с головой. — И… не делай так больше. — Оу… — Минхо провёл пальцем по столешнице, приближаясь к чужой руке. Смотрел исподлобья, больше похожий на игривого кота, чем на кающегося грешника. — Тогда мне стоит помолиться прямо сейчас. Игривый интерес овладел им полностью. Он чувствовал, как напряжение в комнате сгущается, как Чан сглатывает, как его взгляд мечется между лицом Минхо и дверью, за которой весь мир, который не должен узнать о том, что здесь происходит. Чан поправил плотный воротник. Потом сжал корешок Библии, закрыл глаза и, кажется, начал молиться про себя. — Посмотри на меня, отец Чан, — тихо, почти ласково попросил Минхо. Грязный приём. Очень грязный. Он знал это. Но не мог остановиться. Чан открыл глаза и Минхо поймал его взгляд. Не отводя своих глаз, он медленно, со своей особой, хищной грацией, сполз со стула и опустился на колени. — Что ты… — Чан дёрнулся, резко, с шумом отодвинул стул назад. — Встань. Нельзя. Он обхватил Минхо за плечи, пытаясь поднять. Тот не двинулся с места. Будто приклеился к полу. Будто его колени вросли в деревянные доски. Минхо прижался щекой к бедру Чана, туда, где под тканью сутаны угадывалось тепло живого тела. Провёл щекой по складкам ткани, почти мурлыча, как сытый кот. — Минхо… — Чан замер. Руки, которые пытались поднять его, замерли на плечах. Не оттолкнули. Не прижали. Руки Минхо поползли вверх от самых лодыжек, медленно, дразняще, ощущая приятную ткань брюк под пальцами. Они огибали колени, поднимались выше, забирались под рясу, поднимая её. — Господи, прости… — вырвалось у Чана. Слишком громко для исповеди, но слишком тихо для молитвы. Он судорожно перекрестился, глядя в потолок, будто там, наверху, было спасение. Будто кто-то мог его спасти от этого человека, который прижимался щекой к его паху, уже не скрывая, не стесняясь. Минхо чувствовал, как под тканью брюк нарастает жар. Как напрягаются мышцы, как Чан сглатывает, как его дыхание сбивается. Пальцы Минхо нашли молнию и пуговицу, они поддались легко, будто сами просили его прикосновений. Он подцепил ткань пальцем, приспустил её ровно настолько, чтобы освободить то, что хотел. — Помилуй, Господи… — продолжал шептать Чан, сжимая подлокотники стула так, что затрещало дерево. Он понимал, что если они не остановятся сейчас, то последствия будут. Необратимые. Греховные. Но его руки не слушались, не отталкивали, не защищали. — Мне остановиться? — спросил Минхо, целуя розовую головку. Он провёл языком, облизнулся, обхватив основание пальцами. Член оказался большим, Минхо усмехнулся своим мыслям. Конечно. Такой мужчина не может быть иначе. — М-м… — сдавленно выдавил Чан. Дерево под его пальцами жалобно скрипнуло. Он сжал челюсть, зажмурился, пытаясь не смотреть. Не видеть, как этот дерзкий парень, который ещё минуту назад сидел на стуле с невинным видом, сейчас стоит на коленях у его ног и… — Чан-и, — позвал Минхо мягко, почти нежно. — Мне остановиться? Он сделал медленное движение рукой, от основания до самой головки, потом обратно. Влажно провёл языком по открывшейся розовой плоти, чувствуя, как Чан вздрагивает, как его дыхание перехватывает. Чан замер. А потом резко, словно очнувшись от наваждения, закрыл рот рукой - с силой, с хлопком, отозвавшимся эхом в маленькой комнате. Он ударил себя по лицу? Или просто прижал ладонь, чтобы не закричать? Минхо не понял. Но он принял этот жест как разрешение или как согласие. Как приглашение продолжать. Он взял головку в рот. В комнате стало тихо. Только тяжёлое дыхание Чана, только влажные звуки, только поскрипывание старого стула под их весом. Чан откинул голову назад, глядя в потолок, но икон там не было, только голая штукатурка. И он впервые подумал: «Господи, если ты есть, отвернись сейчас. Не смотри на меня». Минхо работал ртом, не торопясь, смакуя. Он чувствовал, как Чан дрожит, как его пальцы впиваются в его плечи, не отталкивая, а наоборот, притягивая ближе. — Чан-и, — прошептал он, отрываясь на секунду, чтобы перевести дыхание. — Ты дрожишь. — Молчи, — выдохнул Чан машинально запуская руку в чужие волосы. — Не хочу. — Господи… — Его здесь нет, — тихо сказал Минхо, облизывая губы. — Только мы. — почувствовав легкий толчок по голове усмехнулся. Он снова взял в рот, глубже, сильнее, быстрее. Чан застонал, сквозь зубы, сквозь ладонь, сквозь все запреты, которые он выстроил за годы в церкви. А потом - тишина. Короткая, острая вспышка, и Чан кончил ему в рот, сжавшись, закусив губу до крови, царапая ногтями его затылок, чувствуя, как мир рушится и собирается заново в одном единственном движении. Минхо сглотнул, облизнулся, поднял голову. — Вкусно, — сказал он облизываясь. —Демон. — сдавленно отозвался Чан нервно дергая одежду в попытках одеться, спрятаться. Минхо продолжал хищно улыбаться, оттолкнул чужие руки, дрожащие, и сам застегнул молнию, поправляя рясу. —Возможно. — Минхо поднялся. Колени ныли, деревянный пол не самая удобная поверхность, снова появятся синяки, но он не жалеет. —Я оставлял тебе свой номер. — почти шепотом добавил блондин. —Иди. — его щёки были красными, как и уши и шея, это было мило и забавно. Отправив воздушный поцелуй Минхо скрылся. Даже если его снова обманули, он точно знает где его найти. — Вот ты где. Минхо дёрнулся, не ожидая услышать голос так близко. Феликс стоял в двух шагах, обеспокоенно оглядывая его с ног до головы. — Всё хорошо? — спросил он, вглядываясь в лицо друга. — Да, знаешь… непросто говорить о своих грехах, — Минхо провёл ладонью по волосам, приглаживая их, поправил съехавшую набок толстовку. Стало чуть лучше, но не намного. Он чувствовал себя так, будто только что выбрался из стиральной машины. — Ты… исповедовался? — Феликс задал вопрос осторожно, будто боялся спугнуть. — Да, непросто это, скажу я тебе. — Минхо покосился в сторону закрытой двери комнаты примирения. — Кажется, отец Чан не выдержал. Придётся прийти во второй раз. Он облизнул губы - снова. Привычка, которая появилась у него только что, и он никак не мог от неё избавиться. Феликс смотрел на него с непониманием, но ничего не спрашивал. Только моргнул пару раз, переваривая услышанное. — Всё в порядке? — раздался голос сбоку. Минхо повернул голову. Рядом стоял тот самый высокий парень, который пел в хоре, длинные тёмные волосы, острое лицо, внимательные глаза. Он смотрел на Минхо с лёгкой усмешкой, которую, кажется, не собирался прятать. — О, да, — оживился Феликс. — Минхо исповедовался. Я… немного удивлён, если честно. — Он повернулся к другу. — Минхо, знакомься, это Хёнджин. Я тебе про него рассказывал. Хёнджин, это Минхо. — Тот самый крутой парень?, — протянул Хёнджин, разглядывая Минхо с интересом. — Приятно познакомиться. Он протянул руку. Минхо пожал её, длинные, тонкие пальцы, костлявая кисть, будто многие годы играл на пианино или перебирал чётки. — Как молитва? — спросил Хёнджин, и в его голосе прозвучало что-то такое, от чего Минхо понял, этот парень знает. Минхо усмехнулся. — Взаимно, — ответил Минхо, пожимая руку. — Очень тяжело. За один раз Отец Чан не смог выдержать все мои грехи. Придётся возвращаться. Повисла тишина. Феликс смотрел то на одного, то на другого, явно чувствуя, что упускает что-то важное. Хёнджин и Минхо смотрели друг на друга и понимали друг друга без слов. — Хён! — голос Феликса разорвал напряжение. Чан только что вышел из дверей ризницы, поправляя воротник сутаны. Он заметил брата и тут же замер, потому что в компании Феликса стоял тот самый искуситель. Демон. Минхо. — Приветствую, — стараясь держать лицо, Чан подошёл ближе. Его голос звучал ровно, но Минхо заметил, как дёрнулся кадык, как пальцы сжали край рукава. — Минхо, знакомься, это мой брат, Чан, — Феликс, кажется, светился изнутри от счастья. Он переводил взгляд с одного на другого и, наверное, видел в этой встрече только хорошее. — А это мой лучший друг Минхо. Я рассказывал тебе о нём. — Какой… грешный у тебя друг, — выдохнул Чан, глядя куда-то в сторону. Феликс хихикнул. Хёнджин сделал вид, что рассматривает витражи. А Чан уже прикидывал, сколько времени ему понадобится, чтобы переварить этот вечер. Если он вообще сможет. Минхо покосился на него, украдкой, быстро, но Чан успел заметить этот взгляд. И колючую усмешку на губах. — Уже поздно, — сказал Минхо, взглянув на телефон. — Нам ещё почти час ехать до Пусана. Он не то чтобы злился. Он любил ездить по ночам - пустые трассы, тишина, только фары выхватывают разметку. Но сейчас ему хотелось остаться. Хотя бы на минуту. Хотя бы чтобы посмотреть, как Чан снова покраснеет. — Ой, точно, — Феликс занервничал, начал перебирать в сумке, проверяя, ничего ли не забыл. Но быстро успокоился, когда рука Хёнджина легла ему на плечо. Спокойно. Всё под контролем. — До встречи, — Чан вежливо поклонился, развернулся и ушёл. Закрывая за собой дверь ризницы, прислонился к косяку и только тогда выдохнул, тяжело, со свистом. Его трясло. Руки дрожали, в горле пересохло. Он не знал, смеяться ему или плакать. Или молиться. Или всё сразу. — С тобой точно всё хорошо? — спросил Феликс, когда они шли к машине. — Выглядишь… таким довольным. Я тебя таким вижу редко. Только после… — Духовное очищение творит чудеса, — перебил Минхо, не давая ему закончить. Он уже выруливал с парковки, и с его губ не сходила глупая, какая-то по-детски счастливая улыбка. Феликс смотрел на него и не верил своим глазам. — Ты завтра на учёбу? — спросил Минхо, переключая передачу. — С обеда. А что? — В клуб? — Ты же духовно очистился, — напомнил Феликс. — Ещё не полностью, — Минхо усмехнулся, выезжая на трассу. — Демоны до сих пор искушают меня. Приказывают ехать в клуб и грешить дальше. Для него это была забавная игра. Своя, закрытая, понятная только ему одному. Но Феликс рассмеялся - искренне, легко, и Минхо вдруг стало теплее. Домой они поедут с услугой трезвого водителя, потому что Минхо планировал напиться в щепки. Феликс не спорил. Так и было. Утро выдалось тяжелым. Минхо открыл глаза с усилием, будто веки склеили, а к голове привязали камень. Тело было ватным, во рту пересохло, и каждая мысль давалась через боль. Он попытался перекатиться на бок и с глухим стуком свалился с кровати. — Чёрт… — простонал он.— О? — удивление от падения сменилось другим удивлением. Под кроватью, прямо на уровне глаз, лежала маленькая бумажка, чуть мятая. Минхо потянулся, достал, развернул. И засмеялся. Громко, от души, запрокинув голову. — Ты в порядке? — в дверях стоял Феликс, взъерошенный, сонный, с кружкой воды в руке. — А? — Минхо прищурился, проморгался. — Ты как здесь? — Ты сам просил, чтобы я остался вчера, — напомнил Феликс, подавая ему воду. — Кажется, ты перепил. — Точно, — Минхо сел, сделал глоток, поморщился. Потом снова посмотрел на бумажку. Красиво выведенные цифры. Аккуратным, чуть наклонным почерком. И подпись: «Чан». — Как себя чувствуешь? — Феликс помог ему подняться, усадил на кровать. — Прекрасно, — Минхо всё ещё улыбался, разглядывая находку. — Я нашёл номер. — Что? Минхо показал бумажку. Феликс взял, прочитал, улыбнулся. — Завалилась под кровать? — спросил он. — Завалилась, — усмехнулся Минхо, отбирая листок. Только спустя минуту, до него дошло: этот Чан, чей номер он сжимает в кулаке, брат Феликса. Тот самый священник из церкви. Феликс только что держал в руках номер своего брата и ничего не понял. «И не узнает», — решил Минхо. По крайней мере, не сейчас. — Поздравляю, — Феликс хлопнул его по плечу, ничего не подозревая. — Теперь сможешь надрать ему зад. За то, что сбежал. — Обязательно, — пообещал Минхо, — Обязательно надеру. Он усмехнулся своим мыслям, допил воду и побрёл в душ. "Держись, Чан-и, — подумал он, открывая кран с холодной водой. — Я только начал".