Где всё исчезает

— Андрей Палыч, в-вы идите, я вас догоню! — Катя прижала к груди сумочку. Шеф развернулся от стойки ресепшена с немым вопросом во взгляде. — Мне надо… э-э, простите, а где у вас здесь туалет?       Девушка-администратор, только что заселившая господ Зиминых, указала в противоположную от лестницы сторону. — Я быстро! — Вздёрнув в своём классическом жесте кулачок, улыбнулась Катя настолько весело, насколько смогла. Внутренности ходуном ходили — и органы, и кости, каждая клеточка тела вибрировала в предвкушении и тревоге.       Ибо маленькой невинной девочкой Пушкарёва всё же не была, чтобы там ни думал про неё начальник, да и вообще все окружающие, включая маму с папой, про Старкова тактично «забывших». — Не торопитесь, Катюш, — сообщил ей в спину Жданов, — буду ждать вас в номере… -дцать.       Катя прислонилась спиной к двери уборной, пытаясь совладать с дыханием, что вырывалось сипением. В зеркале над раковиной отражалось нечто испуганное и раскрасневшееся — нет, это не дело! Особых иллюзий насчёт своей внешности у Кати не было, но тем не менее, должна же она приложить хоть какие-то усилия, чтобы понравиться Андрею сегодня.       Кустарную пластическую операцию Пушкарёва сделать не успеет, как и снять брекеты, зато времени хватит немного причесаться, подкрасить глаза украденной из маминой косметички тушью и хлебнуть коньяка из папиной фляжки. Чуть-чуть жидкой храбрости, и Катя сможет войти в чёртов двести?... нет, триста пятнадцатый номер, раздеться перед Ждановым, показать себя и на него посмотреть… — Боже! — Прижав ладони к щекам, она съехала по стене в неверии. Неужели дожила до этого дня? Который, положа руку на сердце, предпочла бы провести исключительно в компании Андрея Палыча — в кафе или даже его машине, только бы слышать его голос, жаться к мощному, горячему телу и подставлять лицо под поцелуи. Жданов очень любил целовать её в лоб. И в шею, и в ухо, что было невозможно щекотно!..       Неужели Катя дожила до этой ночи, за которую нужно будет успеть столько важного? Завтра последний рабочий день, атмосфера в офисе была совсем не трудовой, ибо все уже мысленно пребывали под ёлкой, лицом в салате. Да и сможет ли она сама спокойно сидеть в своём «кабинете» и строить планы на первый квартал две тысячи шестого, когда в голове — только воспоминания о нём, таком близком и желанном?       Второй глоток пошёл легче. Напиваться вдрызг Пушкарёва не планировала — так долго шла к заветной цели (что уж себе врать — хотела, буквально с первой недели работы в Зималетто хотела, но боялась признаться даже дневнику!), преступлением было бы пьяной тушкой завалиться на постель и захрапеть, пока сверху недоумевает полураздетый шеф. — Отставить панику! — Заявив своему подкрашенному отражению, Катя хлебнула ещё коньяка и толкнула дверь дамской комнаты.       В лифте на третий этаж немного потрясла руками и ногами, головой повертела, спину размяла как спринтер перед забегом. Растяжка, разогретые мышцы ей ещё понадобятся, когда Андрей Палыч… нет, просто Андрей! уложит её на кровать, уложится рядом и, обхватив её крепко, но нежно… Дзынь!       В ковровой дорожке глубокого винного цвета Катя утопа́ет каблуками, но храбро идёт, по-генеральски размахивая руками. Пушкарёвы не сдаются, но рядовая Екатерина Валерьевна сегодня точно вывесит белый флаг в форме бюстгальтера. Триста одиннадцатый, триста тринадцатый…       Гостиница приличная, но старая, без новомодных карточек, так что не запертую на ключ дверь девушка, задержав дыхание, просто толкнула и, сунув очки в карман пальто — так будет проще справиться со стыдом, переступила порог номера. Темнота ослепила её ещё сильнее родных минус четыре — шторы-блэкаут были задёрнуты, все источники света выключены.       Мужской силуэт возник совсем рядом — пока она набиралась смелости и коньяка, Андрей успел принять душ, судя по махровому халату — шершавую ткань Пушкарёва ощутила кончиками пальцев, влетев ему в грудь, прямо в облако свежести, мяты и хвои. Сколько раз она украдкой принюхивалась к его пиджаку и волосам, когда ещё помыслить не смела об отношениях! О том, что Андрей будет дарить ей милые подарочки и приглашать на свидания, петь ей песни, драться за неё… Заниматься сексом.       Он даже зубы ради неё почистил. Глупая мелочь, но Катя мысленную засечку сделала: после употребления спиртного и маминых бутербродов со шпротами, Жданов озаботился, подумал — приятно ли Кате будет его целовать. А ей приятно, господи, как же ей приятно, скинув пальто, суматошно стянув с шеи шарф, обхватить руками его шею, ткнуться губами вслепую, наугад — и попасть.       Чуть помедлив, Андрей ответил взаимностью: сначала легонько чмокнул на пробу, словно они целовались впервые — так волнительно, так забавно, — затем провёл кончиком языка по её нижней губе и: — Ой! — Тонкий взвизг от укуса потонул в глубоком, влажном поцелуе. Его щетина слегка царапнула подбородок, а нос немного неуклюже ткнулся ей в щёку, но тут же Андрей склонил голову вбок, одновременно с тем стягивая с Кати жакет — он полетел на пол, а его хозяйку опрокинули на кровать. — Боже!       Мужчина тихо хмыкнул — бархатно, сек-су-аль-но! — и снял один сапожок, потом второй, юбку приподнял на пару сантиметров. А дальше, совершенно не торопясь, прильнул к ней всем телом и вовлёк в очередной поцелуй, сладкий и горячий.       Никогда раньше Жданов не целовал её так — чтобы воздуха было мало, чтобы пылало всё тело, болело от нехватки телесного контакта, нежности, даже укусов! Вероятно, он стеснялся помощницы или просто не представлял себя в подобном сценарии, но теперь… теперь точка невозврата будет вот-вот пройдена. Он осторожно снимет с Кати юбку и блузку, зато с колготками церемониться не будет — какой там лак на стрелки! Придётся новую пачку открывать.       Мысль о столь варварском жесте отозвалась внизу тягучим, острым возбуждением. — Ещё! — Неприлично Пушкарёва лепечет, когда его губы касаются шеи, прихватывают участок кожи прямо над бьющейся венкой, посасывают. Засос оставляют — придётся носить водолазки и свитера под горло, но на подобную жертву Катя готова, лишь бы эта пытка никогда не заканчивалась.       Лишь бы Андрей и дальше помечал её, мурашки вызывал своим обжигающим дыханием, рукой вёл по плечу, по груди — в чашку лифчика, чтобы напряжённый сосок тёрся о его ладонь.       По талии, по бедру и между бёдер: пальцы накрывают там, где нужно. Где Жданов ей просто-таки жизненно необходим. — Пожалуйста, — всхлипывает она ему в рот, — пожалуйста, Андрей… Замерев, он заставляет Катю сомневаться. Не дай бог передумает, не дай бог вспомнит, что перед ним страшилка из кладовки, нелепая хромая Клава! Стыдно лежать перед ним с раздвинутыми ногами, между которыми мокро, но стыднее станет, если Жданов включит свет. Проморгается, посмотрит на кровать и осознает. Пусть они оба совершают ошибку, пусть они обречены, и утром сказочные за́мки рухнут — но в это мгновение сомнения непозволительны. Катя себе не простит. — Я хочу!.. Я сейчас! — Она приподнимается неловко, проваливаясь руками в безумно мягкий матрас. Тянется, полы халата раздвигает. — Позволь мне…       О, он позволяет! Кладёт ладонь ей на макушку — не давит, но направляет, утробно мурлыча.       Пушкарёва совсем не умеет делать это, но старается — больше, чем в офисе, на совете директоров, больше, чем на любом экзамене. Правда, ранее ни одна дисциплина не ассоциировалась у неё с тяжёлой, горячей и солоноватой плотью на языке. Ей вообще не с чем сравнить — Денис даже не намекал на отсос, видимо, боялся совать член в железный рот, — но Андрей только слегка двигает бёдрами вперёд. Подавиться легко, Катя издаёт не самый красивый звук, но его пальцы нежно гладят её щёку, ласкают, он сам тяжело дышит.       Катя слышит в этом комплимент.       Возбуждение накатывает сильнее — от самого́ осознания процесса, что она делает и с кем. Запустив руку под ткань нижнего белья, Пушкарёва скользит по естественной смазке между складочек, кружит пальцами, теряясь в ощущениях. Член получается взять чуть глубже и застонать, посылая вибрацию по всей длине. Пошло чмокая и хлюпая, всхлипывая, когда головка толкается вглубь глотки, а пальцы задевают горошинку клитора — сколько раз она себя трогала под одеялом с мыслями о нём, но никогда ещё это не ощущалось настолько летально — Катя гуляет по грани и слабо понимает, где вообще находится, как выглядит со стороны, что сталось с её причёской — в неё Андрей вцепляется, стонет и, отстранившись, отправляет девушку обратно на постель, лицом вниз.       И сразу же за бёдра вздёргивает: Кате кажется, что сейчас он возьмёт её, но… нет. Ведёт он не членом, а пальцами — поддевает ластовицу промокшего белья, кружит у входа, дразнит так, что хочется вилять, насадиться хочется — распутно, по-животному.       И, когда он проникает внутрь, девушка это делает — подмахивает, намекает на бо́льшее, просит. Указательный и средний растягивают чувствительный вход, срываясь на требующий внимания клитор, снова внутри они сгибаются и находят точку… какую-то точку, отчего Катю подбрасывает на кровати. Это невыносимо, и она готова это невыносить, вцепившись в простыни до треска ткани. — Ах!-ндрей! П-пожалу… пожалуйста-ах!       Заведя руку назад, она впивается ногтями в его бедро, лишь бы удержаться и не рухнуть в пропасть раньше времени. Хотя Катя и так давно уже летит с вершин своих моральных устоев в ад — начала свой вояж ещё в июле, когда соврала родителям о приличной должности личного помощника президента.       Пальцами он мучает её тело — кажется, це́лую вечность, раз за разом подводя девушку к краю, когда до разрядки остаются считанные секунды, и останавливаясь. Так, что она практически рычит – утробно, дико, чтобы тут же заскулить, прося о продолжении. И он продолжает, снова и снова, под её сбивчивые мольбы и проклятия, пока, наконец, не пристраивается сзади: Катя чувствует его горячие бёдра, ладонь на своей ягодице. И всё же неконтролируемо сжимается, когда в неё тычется твёрдое и большое — она не сможет, не сможет, не смо-… — О, б-боже! — Помощь откуда-то Сверху ей точно понадобится, чтобы пережить свои разъезжающиеся по шёлковым простыням коленки, член, скользящий внутрь нарочито медленно, н.е.ж.н.о, и ладонь, снова накрывшую промежность.       Андрей помогает принять его в себя, ласкает бережно, но упорно, не позволяя отстраниться. У них впереди целая ночь, и впервые Жданов никуда не торопится — специально для Кати делает исключение, сдерживает свои порывы, чтобы доставить ей удовольствие. В груди щемит, а на простыне растекается крохотная солёная лужица — Пушкарёвой так приятно, так сладко и остро, всеобъемлюще хо-ро-шо, что эмоции смешиваются в дикий, крепкий коктейль и прорываются.       Плачет ли она или смеётся — Катя не понимает, способная лишь сжимать кулачками ткань постельного белья и двигать бёдрами. Андрей практически лёг на неё, придерживая за тазовые косточки, в затылок загнанно дышит, стонет бархатно, капельки пота со взмокшей груди падают Кате на спину — в комнате вообще стало невозможно жарко, воздух загустел до состояния киселя.       В кисель превратились и мышцы, суставы, сухожилия. Она плавится и гнётся, интегрируется с мужчиной — встаёт в его пазы правильно, до уверенного щелчка, пропитывается им, его запахом, равномерно — так, что с утра и вовсе нельзя будет различить, где заканчивается Пушкарёва и начинается Жданов.       Кажется, она закончилась сегодня. Нет больше Катеньки с косичками, неискушённой девчонки, пишущей переживания в дневник! Есть женщина Катерина, которую держат в руках как величайшую драгоценность, и удовольствие доставляют подобно покорному слуге: быстрее, сильнее, ещё и ещё — всё, что она попросит. Прилипшие волосы с потного лба ей убирают, на загривок дуют, целуют в плечо, чтобы тут же его цапнуть: «ты моя».       Кажется, Андрей начался сегодня — для неё. Он только её — сейчас, в тёмном номере, в этом эгоцентричном, первобытном порыве Жданов принадлежит ей. А завтра… Завтра она разбудит его смешным чмоком в нос, чтобы он поморщился, потянулся как большой сытый кот, а затем обхватил её и прижал к кровати с ленивым «ещё пять минуточек, Катюш!». Завтра они снова прилипнут друг к другу, целуясь, играясь, шепча нежности и пошлости.       Обязательно.

***

      …Катя спала и ей снился прекрасный сон, в котором любимый мужчина наконец перешёл черту. Переступил через свои предрассудки и наконец разглядел желанную, нужную и любящую его женщину — совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки.       Эту самую руку Пушкарёва забросила на соседнюю подушку, ожидая почувствовать тёплое сильное плечо, но увы — только ткань, гладкая и прохладная. Вероятно, Андрей уже проснулся и пошёл в душ?..       Продремала она ещё некоторое время — пока к ней не вернулась способность анализировать обстановку и помнить, что впереди последний рабочий день, а до́ма она так и не появилась, поэтому папа наверняка сейчас рвёт и мечет, ведь уже продрал глаза после вчерашней пьянки. Если, конечно, мама не выдумала историю про вставшую ни свет ни заря Катеньку, убежавшую на работу без кофе и завтрака.       В ванной резко перестала шуметь вода. Звякнуло стекло, что-то зашуршало. Катя осторожно открыла один глаз и подслеповато выцепила белую дверь с латунной ручкой, блеснувшей в свете изящных бра на стене. Люстру Жданов не стал включать, вероятно, не желая разбудить свою соседку по постели.       Сердце забилось бешено где-то в горле — вот сейчас Андрей выйдет, посмотрит на неё, прячущуюся под одеялом. Оценит уже трезвый, отдохнувший — после физических упражнений всегда хорошо спится, это даже неспортивная Пушкарёва знала!       Вчера он был так ласков, внимателен, но при этом напорист. Ей совсем не нужно было видеть его лица, чтобы чувствовать, как он хочет её. На плече остались следы от зубов, а эрогенные зоны, кажется, до сих пор пульсировали, раздражённые, разогретые его руками. — Доб-… — Дверь распахнулась с тихим скрипом, являя мужчину, и Катя открыла рот для смущённой утренней вежливости, но подавилась воздухом, даже без очков различив его.       Нет! Нет, этого просто не может быть! Пискнув, она натянула одеяло на голову, поджала колени к груди. Невозможно! Категорически! Ни в одной альтернативной вселенной Пушкарёва не могла встретиться с этим человеком… в постели.       На простынях, всё ещё хранивших тепло его тела, его запах. Хвоя и мята — Катя не могла перепутать, так пах Андрей! Её Андрей Павлович Жданов, начальник и любовник. Любимый человек, который вчера подарил такую замечательную куколку, вытерпел домашний банкет с родителями, выпил за её здоровье в ресторане, а потом… Боже! — Какой номер? — С трудом уточнила она из-под одеяла. Его краешек вдруг приподнялся.       Никакой ошибки, кроме Александра, мать его, Воропаева. — Что, простите? — Акционер Зималетто улыбнулся уголком губ, в котором остался след зубной пасты. — Номер комнаты. Какой. — Вперившись взглядом в рядом стоящую тумбочку, процедила Катя. — Триста пятнадцатый, а вам какой нужен? — С утра пораньше настроение у Александра Юрьевича было прекрасным, а вот Пушкарёвой хотелось напиться и умереть — из окна выпрыгнуть прямо в пышный сугроб и там замёрзнуть. Просто потому, что иного выхода из ситуации не существует.       Двести. Жданов точно сказал «двести пятнадцатый» — и в первый раз она расслышала его правильно. Но так засуетилась, запаниковала, мыслями пребывая уже в шикарном номере под фамилией Зимина, что своему слуху решила не доверять. Вдобавок добровольно лишила себя зрения, потакая стыду и страху, и оказалась… — Я заказал нам завтрак. — Воропаев отошёл к большому чёрному чемодану, который Катя вчера не заметила, естественно. Да боже, она вчера умудрилась не заметить куда более важные вещи! Че-ло-ве-ка.       Совсем не похожего на Андрея — ну, разве что ростом и выдающимся носом, но и то, у Воропаева он был другой — тоньше, пропорциональнее лицу, с высокой переносицей. На ней родинки, а летом, наверное, ещё и веснушки будут.       Медные волосы даже на вид мягче ждановских, слегка вьются, пока рука не дотянулась до укладочных средств. Фигура изящнее, плечи у́же, как и ладони — не сильные лапы Андрея, что хватали Катю за лицо в каморке, за плечи в салоне автомобиля. Но вчера они казались такими правильными, такими… под-хо-дя-щи-ми. — В-вы куда-то уезжаете? — Она кивнула на чемодан, из которого Александр достал свёрнутые в рулон вещи. Самое времечко для светских бесед, потому что остальное она обсуждать не готова. — По всем законам жанра, как последний подонок бросаю вас и сматываюсь… — Ухмыльнулся он в своей обычной гаденькой манере. — Проведу новогодние каникулы в Санкт-Морице. Лыжи, горный воздух, сырное фондю. — Послушайте! Это… это недоразумение. Я, — путаясь в одеяле, залепетала Катя, — я вообще не хотела! Я думала!.. — Что вы думали? — Повернулся к ней Воропаев с ремнём в руках. Пушкарёва сглотнула. — Учитывая, что вы стонали имя некого Андрея, догадываюсь, какого.       Ремень в его руках щёлкнул, пряжка звякнула. Не армейский, конечно, но таким тоже наверняка очень больно получать по заднице. А Катя готова себя отхлестать — за невероятную глупость, граничащую с клиническим идиотизмом. Так вляпаться — это надо уметь!       Александр тем временем скинул халат, под которым не оказалось ничего, кроме… Пушкарёва по-детски закрыла глаза ладошками. Зашуршала ткань. — Вы приехали сюда со Ждановым и планировали потрахаться, но перепутали номер, судя по всему? — Смешок в его голосе колет отравленным наконечником стрелы. Не сугроб — так яд. — Ввалились ко мне, набросились в полной уверенности, что я — это он. Интересный вы человек, Екатерина Валерьевна, продолжаете меня удивлять.       Она осторожно выглянула сквозь пальцы: Воропаев натягивал джинсы. — Я-то думал, что фальшивые отчёты и укрывательство любовниц Андрюши — ваш потолок! — Чёрный ремень змеёй скользнул через шлейки. Собирался Воропаев в темпе и уже брался за белую футболку, чтобы затем надеть графитово-серый джемпер. — У меня утренний рейс во Внуково, так что после завтрака номер нужно будет освободить. У вас есть десять минут.       Он кивнул на дверь ванной. — Мы же не предохранялись? — Уточнила Катя невпопад, всё ещё с трудом осознавая произошедшее. — Я — нет. — Отрезал мужчина, педантично приводя в порядок причёску перед большим зеркалом в резной раме. — Не планировал как-то. — И я — нет, — грустно вздохнула Катя, предвкушая проблемы — мучительное ожидание, тесты, нервы… Ничему жизнь не учит: с Денисом она тоже не озаботилась контрацепцией сама, а тот и подавно не захотел тратиться на нелепую дурнушку-одногруппницу.       Благо, тогда выстрел оказался холостым, иначе Пушкарёва не представляла свою дальнейшую судьбу: родительский гнев с одной стороны и страшные байки об абортах — с другой. — Рассчитывали залететь от любимого начальника, чтобы уж точно привязать к себе или хотя бы трясти алименты? — Расчёска стукнулась о поверхность комода как-то особенно громко. — Нет! — Прижала одеяло к груди она. Да как он смеет! Даже до такого синего чулка дошло по внутренним каналам (имя им «Женсовет») — Александр сам чуть не стал счастливым отцом ребёнка Вики Клочковой. Но пронесло, и та оказалась не беременной. И не в Италии. — Я не така-… — Такая-такая, — перебил её Воропаев. — В постель с чужим женихом планировали лечь? Значит, такая. Кстати, я жду благодарности. — За что? — За потрясающий секс. За ласку, за удовольствие, за внимательность к её желаниям и потребностям. За завтрак, за разговор без обиняков, на который ты сама оказалась неспособна, Пушкарёва! — Ну как же? Я остановил вас от такой страшной ошибки, — издевательски выгнул брови Александр. — Сами бы потом переживали, что прыгнули в койку к начальнику, к тому же, помолвленному с вашей… коллегой, по сути. Которой и так регулярно врёте в лицо и по рабочим, и по личным вопросам. — Сколько беспокойства о моих чувствах! — Огрызнулась Катя, сползая с кровати в коконе из одеяла. Наступила на лифчик, заозиралась в поиске трусов — те вчера слетели с треском, возможно, возвращаться домой придётся без них.       Воропаев вжикнул молнией на чемодане, собранный, строгий. — Ваши чувства меня беспокоят в последнюю очередь. Но если я могу лишить Киру ещё одного повода поплакать, я это сделаю. — Вы переспали со мной, лишь бы ваша сестра не пострадала в очередной раз из-за измены жениха? — Не сдержалась девушка. — Я переспал с вами, потому что этого хотел, хоть и не ожидал.       Катя споткнулась о свой сапог, чуть не улетела лицом в ковёр, но вовремя выставила руку и плюхнулась на колени аккурат перед мужчиной. Обнажённую грудь обдало сквозняком. — Вы, конечно, были весьма настойчивы, — он потёр челюсть, насмешливо разглядывая её сверху-вниз, — но всё же не смогли бы меня завалить без моего на то желания. А я не дурак отказываться, когда в руки плывёт такое…       Чудовище. Уродка. Гоблинша. Дура-дура-дура! — ...чудо. — Природы? — Кажется, именно так он откомплиментил Катю, когда она сбила его в дверях-карусели. — Просто чудо. — Воропаевское лицо смягчилось на долю секунды, чтобы снова окаменеть, бровями свестись, нижней губой поджаться, заостриться каждой чертой.       Душ она приняла в рекордные сроки — обдала стратегические места водичкой с мылом, выдавила в рот пасту и почистила зубы прямо под лейкой, до выступившей на дёснах крови.       В сумочке, захваченной в ванную, нашла складную расчёску с зеркальцем и выдрала полголовы волос, пока пыталась расчесаться после столь бурной ночи и глубокого сна. Из зеркала на неё смотрела слегка опухшая бешеная сова — с испуганными глазами и следом от подушки на щеке.       Александр чинно пил кофе, когда она вывалилась из влажного облака пара. Голые ноги обдал холодок, Пушкарёва плотнее завернулась в халат. — Сырники жалуете? — Он пододвинул к ней тарелку с двумя соусниками — сметаной на вид и чем-то ягодным. — Д-да, спасибо, Александр Юрич. — Уже «Юрич»? — Взглянул поверх чашки он. — И даже «Александр», надо же! Что ж, собственное имя мне действительно нравится больше. — Прекратите, — опустив глаза на ладони, сжимающие махровый пояс, выдохнула Катя, — пожалуйста. — Что такое, совесть мучает?       Себе он заказал омлет с сыром. Сырники выглядели аппетитнее на пушкарёвский вкус, но кусок в горло всё равно не лез, даже несмотря на родительское воспитание «за что уплочено — то и проглочено». Она отделила вилкой кусочек запечённого творога и макнула его в соус. — Да. — Вишня. И засосы на её теле в цвет вишни, зацелованные губы, душа́ — грудную клетку ноготком царапни — и потечёт густое, алое, липкое. — А за что конкретно? — Про другое правило: «когда я ем…» Воропаев, очевидно, не слышал. — За то, что пытались переспать с обручённым начальством, или за то, что изменили ему?       Раз кусочек, два кусочек. Катя совсем не слышит, что ей говорят. Сметана, вишня, глоток кофе — нужно больше сливок добавить. Ещё кусочек. Не так вкусно, как у мамы, но тоже ничего. Порция сметаны, порция вишни. — Если вдруг последнее, то «изменили» вы главному кобелю Москвы, — Воропаев пробивает её черепную коробку как яичную скорлупу, добирается до сути, — что для вас не новость. А вот вопрос должен был возникнуть: что ж он не кинулся вас искать?       Сырник скользит по пищеводу тяжело, медленно, но задыхается Пушкарёва от другого.       Она тут бросалась на постороннего человека, трахалась с ним так, что картина со стены слетала и за окном вороны с фонаря вспархивали — кажется, она своими криками перебудила пол-отеля, — дрыхла без задних ног, в шоке металась по номеру, мылась, сейчас вот завтракает… А от Жданова ни словечка, ни звоночка.       Он же этажом ниже, он ждал её. Должен был ждать! — и не дождаться, и пойти искать. У администратора уточнить, да хоть в коридорах позвать во всю мощь президентских лёгких!...       Но в дверь воропаевскую никто не долбился, телефон Катин молчал — несколько пропущенных из дома, но и только. А ведь скоро начало рабочего дня — то, которое официальное в девять, но помощница президента всегда приходит раньше, к восьми, а то и к семи. — Больше не будете? — От размышлений её отвлекает низкий, медовый голос. Вчера он ничего не говорил, только урчал довольно, стонал — таких звуков Катя от начальника не ожидала, но с другой стороны — откуда ж ей было знать?.. Пушкарёва, ты глухая тетеря! — Конечно, не буду! — Она подскочила с кресла, кутаясь в халат. Метнулась к своей одежде, кучкой валяющейся у постели, принялась одеваться — плевать уже на стеснение, нужно бежать. – Александр Юрич, я знаю, что я чудовище, из-за меня страдает ваша сестра! Я знаю, что поступила некрасиво, я не должна была, но всё равно поехала сюда, боже, — к чёрту колготки, в длинной юбке и сапогах ноги не успеют замёрзнуть, если Катя прыгнет в такси, — я поверила ему. Да, называйте меня как угодно, я знаю, что повела себя глупо, я доверилась Жданову, его словам, комплиментам. Разве доверие — это грех?.. Да, я подумала, что это возможно, что меня можно любить, что такой мужчина может обратить на меня внимание! Кретинка! — Пуговицы на рубашке она дрожащими руками застегнула через одну, вкривь и вкось, отчего воротник уехал куда-то к уху. — Я сама жалею, я сама себя ненавижу — так попасться во второй раз! Представляете, со мной уже такое было: я по-ве-ри-ла, а получилось… впрочем, не важно! Не забивайте голову, у вас отпуск впереди, и простите, что испортила вам его начало, хотя вчера не сказала бы, что вам так уж и не понравилось, мне вот лично понравилось — ну, объективно! Пусть я думала о друго́м, но с вами… это было волшебно, чёрт возьми, это была лучшая ночь в моей жизни, и я не жалею о ней. И ненавижу себя за это, господи… — Катя! — Одёрнул её Александр, не вставая с места. Затем указал на тарелку: — Я вообще-то говорил про сырники. Вы их больше не будете, я доем?       Она обессиленно рухнула на пол возле кровати.

***

      Жданова разбудил какой-то орущий через стенку мужик, что было странным — одни соседи уже умотали на новогодние каникулы, в другой квартире жила чопорная пожилая дама с котом. Не мог же старина Вильгельм, чёрный с белыми лапками, так горлопанить?       Вздрогнув, президент компании Зималетто с трудом разлепил глаза — взглядом наткнулся на люстру, на лепнину, карниз, какого в его квартире точно нет… Блядь. Он же в гостинице — привёз сюда помощницу, чтобы…       Глухо застонав, Андрей сполз с кровати и оглядел себя: помятый костюм, расстёгнутая на пару пуговиц рубашка, пальто — неудивительно, что ему было так жарко во сне. На негнущихся ногах побрёл в ванную, чтобы отлить.       В номере было пусто, никаких следов Пушкарёвой. Вчерашний вечер оставил после себя головную боль и сушняк — наливка Валерия Сергеевича оказалась изобретением коварным, и накрыло Жданова не сразу — ох, лучше бы он вырубился в пушкарёвской квартире, в ванне на па́ру с Потапкиным!.. Сморило его, когда он присел на кровать в ожидании помощницы, затем откинулся на спину, со смирением смертника ожидая, как будет заниматься с ней, господи прости, сексом. Это было неизбежно — все их дурацкие отношения к этому шли, — и необходимо, ведь тень коварного Николя Зорькина плавно поглощала Катеньку… Но как же, блядь, не хотелось!       Она была доброй. Верной, забавной, полезной, очень умной, но ни одно из этих потрясающих личностных качеств не способствовало простому мужскому желанию — нагнуть, юбку задрать и вставить, на правах победителя, которому покорилась очередная дева, ибо не могла не... — он же красавчик.       Про более сложные сюжеты — с лепестками, свечами и ролевыми играми и говорить нечего. Кире Жданов ещё мог подыграть — руки поясом от халата завязать, съесть с её тела виноградинку, шлёпнуть, чтобы после она позволила взять её на пурпурных простынях привычно и правильно, кинематографично — с разметавшимися по подушке светлыми локонами и алеющими царапинами на его спине. После такого она даже позволяла ему курить в постели.       Катю Пушкарёву же в подобных декорациях Андрей не представлял совершенно. Хотя и между пыльных стеллажей библиотеки не факт, что смог бы: вдыхать аромат дешёвого мыла, ощущать прикосновения холодных, влажных от нервов пальцев и тыкаться ртом в шею, потому что целовать в губы не хочется!       И ничего хорошего из этого принуждения выйти не могло бы: он сам себя с ума сведёт, снова к бутылке потянется, а женщины — они ж всё чувствуют, даже такие, как Катька!       Андрей заснул незаметно: просто прикрыл глаза, вслух жалобно простонал нечто невнятное, жалея себя, потом отрубился намертво. Не мешали ему ни включённые светильники, ни охи-вздохи в номере сверху — кто-то там знатно развлекался, и Жданов бы с бо́льшим удовольствием присоединился к ним вместо интима с помощницей — ответственной, продуктивной и эффективной, но, мать твою, абсолютно не привлекательной и не сексуальной!.. Слава богу, она ему не снилась. Ему вообще ничего не снилось в эту ночь, и это было замечательно!       Наспех умывшись и попив прямо из-под крана, Андрей накинул пальто обратно, поправил покрывало на кровати и поплёлся на выход. Были и плюсы: выспался он хорошо, Катеньку трахать не пришлось, хотя Малиновский ещё сделает ему втык по этому поводу. Но Казано́ву из Тропарёво Андрей просто пошлёт куда подальше, пусть сам с Пушкарёвой возится! На свидания её водит, целует, с родителями знакомится, от гопников отбивает. А Жданов сматывает удочки, всё, баста! Главное — сейчас не сверзиться с лестницы и шею не сломать…       Растерев ладонями со сна опухшую морду, Андрей слетел с последних ступенек широким шагом. Быстрый чек-аут из номера, мини-бар он не трогал, «да-да, всё понравилось, обязательно оставлю отзыв на сайте!». Десять из десяти за спокойную ночь без помощницы, без невесты и прочих баб, без назойливых звонков и приглашений во всякие злачные места.       Нужно будет привычку завести — хотя бы раз в недельку снимать комнату, вырубать мобильный и отсыпаться.       Конфетку из вазочки на стойке Жданов стырил с довольной улыбкой. Сейчас в ближайшей кофейне возьмёт американо на вынос, затянется сигареткой и помчит домой, чтобы переодеться. В офис можно будет явиться к обеду, Пушкарёва в его отсутствие справится, умная же девочка. Всё ещё девочка, чей цветочек он так и не сорвал. Ну да за это она его простит и всё поймёт правильно, как ему нужно. — Видно не судьба-а, видно не-е судьба-а, — тихонько пропел себе под нос Андрей и машинально дёрнулся на резкий звук: лифт звякнул о прибытии и выпустил на волю — да иди ты! — Сашеньку Воропаева, в чёрном пальто, чёрных джинсах и ботинках, с чёрным чемоданом.       И белую с зелёным отливом Катеньку, расхристанную, распущенную — в смысле отсутствия привычных косичек, — которая, завидев начальника, побледнела ещё сильнее, вцепилась в рукав воропаевского пальто и выкрикнула непонятное: — Возьмите меня в Санкт-Мориц!..