Принц и сосуд

Жил-был Принц в одном далеком королевстве. Земли его простирались от края и до края. Люди там ссорились из-за мелочей, болели, старели, завидовали соседям — словом, жили как жили. Но по ночам над замком всегда горели звезды. И не было в том королевстве великих бедствий: мор обходил его стороной, война не стучалась в ворота, скот — в хлеву; пшено — в амбарах.  На памяти только и осталось, что одно несчастье: молодая королева не пережила рождение первенца.  Разродилась она раньше срока. Младенец вышел красным, щекастым, голосистым. И видимо под несчастливой звездой, ведь королева-мать только и успела что взглянуть на свое дитятко из рук няньки-повитухи, да вымолвить имя: — Ноаль.  И испустила дух. Король, узнав о её кончине, ночи не спал, дней не вставал. Горевало и королевство сорок дней и сорок ночей.  Снедаемый тоской, Король развязал войну с соседним государством и денно и нощно пропадал в рвах да окопах. Как знать, может и погибели искал, да только старуха с косой никак не желала к нему заглядывать.  Тем временем дитя росло под надзором сердобольных нянек. Как и полагается всем принцам он был превелико красив, невинен и немного наивен.  Хлопал ли он густыми ресницами, надувал ли наливные румяные щечки, всяк, кто смотрел на того младенца замирал очарованный под дивным лазоревыми взглядом. А губы — и вовсе излом ангельского крылышка.  Оберегали наследника от злых ветров и косых взглядов. Король, хоть и редкий гость в покоях наследника, на стражу не скупился. А ещё при замке был Маг — тот ещё плут и проныра. Никто не знал когда он появился, но был он при дворе ещё при прошлом короле. Поэтому и проныра.  Коли так, а и все же, Маг был умен как двести старцев и глуп как рассохшийся черпак, что валялся у кадки на задворках. Поговаривают, он видел сотворение солнца, а все скакал козлом вслед за маленьким Принцем по всем деревьям, и канавам, и горкам-запригоркам. Да и выглядел Маг так будто старость боялась коснуться его почти благородного лица, длинных угольных волос и гибкого худого тела. Он был ни мал, ни велик. И глаза у него – карие. Да такие тёмные, что в сумерках казались чёрными. Во всём королевстве больше ни у кого таких не сыскать. Поэтому и звали его — Маг. Только старая нянька, видавшая еще почившую королеву, кликала его старым дураком. Но и то, только когда гневалась. Маг, как и полагается, носил колпак и пурпурную мантию с россыпью звезд. Когда принц не мог уснуть, Маг взмахивал своей мантией и звезды оживали прямо над головой у Принца. Хотя, чем больше взрослел Ноаль, тем меньше волшебство работало. Тогда, Маг прибегал к другим своим талантам. — Маг, сколько тебе лет? — однажды спросил Принц, надвигая покрывало до самого подбородка. Маг поправил шелковую перину, взбил семь подушек у изголовья. И наконец ответил: — Много. Больше, чем тебе, Ноа. — Мне уже шесть годков. А тебе? — не отставал малой и с любопытством глазел на него. — Ну, сколько? — Вот же неслухмяный… — Маг остановился в своем деле и тяжело вздохнул, хлопнув по лбу рукой. — Не отстанешь, да?  Ноаль покачал головой, а губы растянулись в хитрющей улыбке.  — Начни считать сейчас и к утру досчитаешь. Я приду разбудить тебя как только произнесешь мой возраст.  — Один, два… – начал считать Принц. Маг подоткнул покрывало, а потом вдруг скорчил рожу — вытаращил глаза, надул щёки и высунул язык — и Ноаль захохотал, натягивая покрывало до самых глаз. — Три… четыре… — ещё улыбаясь считал он. Глаза Ноа начали закрываться под счет.  — … двадцать пять, двадцать ше… Принц засопел мирно, а Маг, лишь кивнул собственной ловкости и, тряхнув мантией, вышел из покоев Принца. Маг всё не мог решить, кто он при нём — дядька, страж или придворный шут. Иногда он нацеплял на колпак гусиное перо и ходил по замку с важным видом, пока Ноаль не начинал хохотать и не стаскивал перо, чтобы прицепить себе. Иногда — показывал фокусы с исчезающими монетками. А иногда просто молча сидел рядом, пока Принц учил уроки. Мальчик рос крепким, ловким и резвым. Да таким, что древний Маг еле поспевал за отроком. Когда Ноаль проскакивал меж двух пузатых бочек с вином, снося всё на своём пути, задевал кастрюли-поварёжки — те брынцали и с оглушительным звоном падали наземь. Пожилая нянька еле удерживалась на ногах. — Неугомонный! Где тот пухлощекий ребенок, спокойно сосущий пальчик в своей колыбеле, а?— неряшливо вытирая широкие ладони о фартук и упирая их в крупные бока, причитала она. — Эк, чертенок! Бес в него вселился, не иначе!  Вслед за Принцем пробегал Маг, а за ним и пурпурная мантия. И кухонная утварь бряцала второй раз. — И этот туда же! Постыдился бы, а! — грозно махала кулаком им в след нянька. — Ведь не челядь же какая-то!  Старая нянька была безграмотна, груба и безобразна, а, может быть, и немного слепа. Ее массивные веки так сильно нависали над глазами, что и не скажешь когда она смотрит, а когда нет. Но при этом она была мудра, хоть и своей крестьянской мудростью. И она-то первая приметила: мальчик вырос. А годы и правда летели как ласточки над башенными шпилями. Весны сменяли осень, жар на холод. Что-то кончилось, а что-то началось.  Ноалю минуло пятнадцать.  Да только Принц и Маг как носились по всему замку с деревянными мечами, так и носились. Старая нянька уже не причитала, только повторяла: «Ведомо порода такая», смотря как те играли в прятки.  Ноалю всегда нравилось прятаться от Мага. Ведь кто бы не хотел победить само волшебство? Иногда Маг и вправду не находил его. Просто бросал искать, чтобы на следующий день с недюжим любопытством сказать: «А где ты был? Я так и не смог тебя найти! Ты так хорошо спрятался!» И Принц очень радовался и хвастался как просидел за какой-нибудь смердящей кадкой в хлеву пока смеркалось.  Как-то раз Принц спрятался в покоях Мага: ловко зацепился за дубовую балку балдахина, упер носок меж каменной кладки стены и, оттолкнувшись посильнее, подтянулся. Залез на самый верх ложа. И сокрытый плотной тканью верхнего убранства начал ждать, предвкушая, как Маг удивится не найдя его нигде. Тот взаправду поискал, поискал, да бросил — время было позднее. Луна давно взошла над самой высокой башней замка.  Маг вошел и как ни в чем ни бывало начал приготовления ко сну. Принц наблюдал завороженно: как Маг снимает свой пурпурный плащ, колпак повесил на подставницу. Услышал как бряцнула металлическая пряжка ремня, послышался шорох ткани.  Ноаль отвел взгляд. Когда же Принц вновь посмотрел на Мага, тот стоял перед зеркалом в одном исподнем, таком тонком, что светился в свете свечей. Он расчесывал свои длинные темные волосы костяным гребнем.  Щеки Принца воспылали. Ноаль не мог оторвать взгляда от того как строен стан Мага, как горделиво держит он осанку — до ложбинки меж острых, хрупких плеч. Словно ему было двадцать, а не… много лет.   Со всем стыдом Ноаль позволил себе опустить взгляд ниже и залюбоваться тем, как мягкий свет свечей проходил сквозь ткань и играл на упругой коже под исподнем. «Срамота кака!» — пронесся в его голове голос няньки. Принц затаил дыхание, наблюдая. Тем временем Маг положил свой гребень в шкатулку – мягко стукнулось дерево о дерево – и он, отодвинув бархатный полог, лег в кровать. Чёрные волосы рассыпались по шелковой подушке. И Принц увидел: спелые губы, открытую шею, изящные длинные пальцы, упокоившиеся на груди. Он так засмотрелся зачарованный, что не заметил как наклонился вперед — всё ближе, ближе — и, не удержавшись, бухнулся вниз.  Ох, и ору-то было тогда! Весь замок слышал чертыханиях да проклятья. Вот так представление. И на ярмарке в воскресный день не сыскать диковину такую — чтоб сам наследный Принц бежал с позором до своих покоев. Так старый хрыч ещё и сальным тапком вслед запустил! А Маг сам еле дышал от страха. Оперся на руки и смотрел на свое перекошенное лицо в зеркале. Долго так смотрел. Только видел пред собой не то, что должен был. А то, как с бухты-барахты взявшийся Принц застыл над ним — точно обмер. Взгляд в привычных лазоревых глазах такой другой.  Комната судорожно вдохнула.  И собственное лицо — и без того не тронутое временем — раскраснелось, карие глаза потемнели до самых краёв, сверкнули в полутьме. Где-то глубоко внутри, под сердцем, шевельнулось что-то тёмное и довольное. Он трогал свои скулы, губы, брови и не узнавал — что за сила сделала его таким? Вожделенным. Маг в испуге забил по лицу руками, тёр щёки, мотал головой. И тьма отступила — нехотя, медленно, словно змея, уползающая в нору. Зеркало вновь показало Мага таким, каким он был — настоящим, уставшим, с горькой складкой у губ. В ту ночь в двух покоях не сомкнули век две пары глаз.  А на следующий день, когда солнце разменяло полдень Принц пришел к Магу с вопросом:  — Как тебя зовут? С тех пор старая нянька не раз повторяла: — Я ж говорила — вырос. А ты, дурак старый, не слушал. Думал, спрячешься за своим колпаком. Тьфу! — и продолжала натирать котелки рваной тряпкой.  Маг уже и сам заметил этот новый взгляд: Принц то смотрел бесстыже, то отводил глаза как заяц, что вот-вот испустит дух от страха. То подпирал собой дверной замок в покои Мага, то вдруг сам в затворника играл.  Сказать по совести, и Маг порядком растерял былую лёгкость. Уже не бегал в салки, не задерживался в покоях Принца допоздна. А иногда вообще бурчал «дела, дела» и покидал врата замка аж до следующего рассвета.  И лишь однажды, возвращаясь по утру, Маг не заметил тень за старой статуей у крепостной стены. Та в один широкий шаг наскочила на него сбоку, почти сбивая с ног. Маг только и успел, что ахнуть, когда твердая рука Ноаля подхватила его за поясницу, а лазоревый взгляд жадно впился в губы. Тогда бы понял каждый, кто увидел: Принц пылок — Принц влюблен. Где-то глубоко внутри, у Мага под сердцем, шевельнулось то самое — тёмное, жадное, узнавшее этого статного юношу. Оно жаждало податься вперёд всего на дюйм, навстречу Принцу. Маг сглотнул, отвёл горящее лицо, и вырвался из хватки. Не сказав ни слова, он скрылся за воротами. Ноаль остался один вдыхать весенний воздух и смотреть как первые солнечные лучи прогоняют тьму на небе. Но не в его смятенном сердце. И вот в день восемнадцатилетия наследника Маг наконец заговорил. Он дал ему такой наказ при всем честном народе в тронном зале:  — Принц будет счастлив и удачлив всю жизнь, но нельзя ему будет одного — целовать Мага.  Придворные лорды и дамы громко посмеялись над Магом и быстро позабыли сей конфуз. Но Принц запомнил.  И когда тот покинул праздник, пришел в покои Мага требовать ответа. Ворвался со всей силой, чуть не срывая дверь с петель от гнева.  — Что это за издевка?! — крикнул Принц с порога. — Ты отдалился, а теперь ещё и публично унижаешь меня условием, которое выглядит как бред! Маг стоял у своего зеркала уже без колпака и мантии. Он спокойно повертел в руках диковинные пузырьки и, не глядя на Принца прямо, заметил: — А публика смеялась. — Не неси околесицу! — Ноаль подскочил к нему совсем близко, но тот не отшатнулся. Лишь поднял взгляд.  — О, как скажете Ваше Величество, — повел аккуратной бровью он. И махнул длинными пальцами, как прежде играя в поддавки: — Тогда условимся, что на меня наложено проклятье. Тот кто меня поцелует, выпустит зло и мир погибнет. — Хватит меня кормить своими сказками! Я уже не ребенок! — Принц с яростью дернул рюшевое жабо, будто оно его душило. — А ты все слеп!  Небольшой просвет нежной юной кожи на груди оголился сам собой. Маг резко отвернулся. Так быстро, как только смог. Невольно он схватился за собственную рубаху, под которой колотилось его уставшее сопротивляться сердце. Ведь что-то темное и вязкое опять поднимало голову и снедало его изнутри. — А что поделать? Мне много лет, — глухо проговорил Маг и пожал плечами. — Люди в старости страдают слепотой, туги на уши… слабоумие, в конце концов. — Ты слеп и глух? — усмехнулся Ноаль. — Ты стар только к моей любви! — Принц, Вам пора отдохнуть, ступайте к себе. — Нет, я спросил тебя. Я требую ответ. — Ноаль, уже поздно… — Мне, что, — зашипел Принц, — встать на одно колено прямо здесь, чтоб ты ответил? Я же вижу… — Ноа… — вырвалось из обескровленных губ Мага. Его пальцы чуть подрагивали в полутьме. — Ты рядом всю мою жизнь. Ты любил меня, холил и лелеял. Утешал и защищал от всех невзгод. И теперь, когда я могу ответить на всю твою любовь любовью взрослой… молчишь? Ты потратил на меня восемнадцать лет своей жизни! А я даже не знаю как тебя зовут! Маг молчал. Так долго, что Принцу показалось, что он вот-вот получит ответ. Но Маг лишь еле слышно прошептал: — Мое имя утеряно в пыльных веках. Как и твои молочные зубы. Принц больше не вымолвил ни слова. И ушел.  Маг оперся на стол и медленно, почти без сил, опустился на сундук. Дрожащими руками откупорил пузырек и выпил. На щеках вновь показался здравый цвет, пальцы стали слушаться хозяина.  Знал ли Маг, что влюбится в юного Принца? Может и знал, дак кто ж сознается в этаком самодурстве? А Принц тем временем вернувшись в свои покои места себе не находил.  – Ну, что за фарс! – широким гневным шагом он мерил комнату. – Он просто насмехается! Над моими чувствами! Надо мной! — Эх, – тяжело вздохнула старая нянька, сидевшая на скамье у входа, пытаясь попасть ниткой в ушко иглы.  – А он что мне сказал? «Ступай к себе»! И это все, что есть ответить на мое признание?!  – Етить жеж поросенок, а! – поддакнула она, борясь с малюсенькой иголкой в полутьме покоев.  – Почему он не берет моей любви? Я разве недостоин его? Я же Принц! – Ноаль остановился. Замер. – Нянька, скажи мне, почему?  Он обернулся к женщине, что наконец попала нитью в ушко. Но та от чего-то только горче вздохнула.  — Ох, дитя. Не суди ты его строго. Он не всегда был таким… бестолочью. – Она взяла в руки портки и сделала первый стежок. – Когда тебя только принесли из часовни после крестин, он стоял у колыбели и не шевелился. Я подошла поправить одеяльце, а у него лицо было... будто он войну проиграл и выиграл. А потом ты заплакал. А он улыбнулся и взял тебя на руки так, словно ты всегда там был. И ты затих. Я тогда подумала: этот человек знает что-то, чего не знает никто. Маг же, в конце концов. Хотя как знать, может маги тоже когда-то были простым людом. Не из колпака же им взяться? Она помолчала, глядя на вышедший шов.  – Он не хочет со мной говорить, – прошептал Принц, поникнув головой.  – Говорят, вся мудрость в книгах, дитя. Я не умею читать, безграмотна. А ты умеешь. Разгони пыль в библиотеке, авось что и найдёшь. Хуже-то не будет. Хуже уже есть. Ноаль лишь усмехнулся. Какая книга могла бы излечить всю боль, забрать волнение в сердце? Он лишь устало сбросил на пол шелковый камзол и рухнул на кровать.  «Ночь – время, когда звезды выстраиваются в лесенку, чтобы солнце вновь взошло, – повторял Маг и гладил Принца по его ещё детским мягким волосам, когда Ноаль не хотел ложиться спать. – Не будет ночи – не наступит рассвет, Ноа. Всему нужно время».  С этими словами в памяти Принц проснулся утром и, наспех натянув портки, направился в королевскую библиотеку.  Он плохо понимал, какой ответ хочет найти в старинных фолиантах. Почему Маг отвергает его? Почему молчит? Что скрывает? Но книг с такими корешками в библиотеке не нашлось.  Он начал с самых нижних полок – истории их королевства. Но в первой не было ничего примечательного. Как и во второй. И в третьей. Он провел там целый день, но ничего не нашел. Тогда решив, что должен найти хоть какой-то ответ, Принц пришел туда на следующий день и через день. Ноаль продвигался по полкам все выше и выше, проводя дни за учениями по алхимии, за историей королевств, да просто за былинами и сказаниями на потеху, которые зачем-то тоже хранились в библиотеке. Принц и сам не заметил, как ночи стали холоднее, а птицы потянулись на юг.   Чем больше опадали листья, а день становился короче, тем реже возвращался Маг в замок. Люд говаривал, что он все больше проводил времени в заброшенной лесной хижине. Охотники пару раз видели, как туда пробирался лесной дух: бледный, угловатый, с черными глазницами. Дак только присмотрелись – и оказалось, что никакой это не дух, а Маг из замка.  А Принц, не ведая того, листал страницы, уже не вчитываясь. Вековая пыль щекотала нос, знаки и буквы плыли перед глазами. Какая глупость — искать ответ в мёртвых фолиантах, когда живой человек молчит в двух шагах. Но живой человек лишь тенью появлялся у покоев Принца. Поэтому тот всё листал и листал страницы, пока не добрался до самой высокой полки – до сотворения мира. И там нашелся один, самый трухлявый свиток.  Он присел на ступень приставной лестницы и развернул находку, рассыпая пыль и труху на колени. Сперва он не понял, на что смотрит. Какие-то фигурки, звери, человек с длинными волосами и мечом… Даже не письмена – рисунки с чьими-то поздними заметками пером на полях. Неизвестный летописец рассказывал небывалую историю (зуб можно дать, что вымысел): «Всем давно известно, что землю держат три слона, а их – большая черепаха. Но ты, тот кто читает эти заметки должен знать, что мир удерживает еще и один сильный духом муж.  Жил когда-то на свете воин, который своей ловкостью и смекалкой мог обвести вокруг пальца сотню врагов. Именно смекалкой и ловкостью, потому что был он худ, и роста посредственного. Но вот его взгляд заставлял застывать врагов на месте. Настолько он был непоколебим и уверен. И звали его Генра́ль.  Слухи ходят, что когда-то в те времена существовало Великое зло, способное погасить звезды, нагнать ветра и тысячи дождей на простой люд. Единственный способ победить его – заточить в собственном теле как в сосуде. Смельчаков в те времена было много, не то что сейчас. Но никто не мог победить – так сильно было Великое зло. Каждый кто пробовал в себя вобрать необъятную тьму трескался и умирал. Кто-то держался дольше, а кто-то и до восхода солнца не доживал. А маг, который был тогда и не маг вовсе, смог. Генра́ль-воин заточил в себе Великое зло и глаза его стали карими — такими, каких нет больше ни у кого в мире мирском, такими тёмными, что в сумерках казались чернее ночи. Говорили, это тьма, запертая внутри, смотрит наружу. Вместе с тем он получил и свои безграничные силы, и бессмертие, но и проклятье: магу нельзя было влюбляться и влюблять. Ведь буквально один поцелуй — невесомое, мимолетное касание губ — и зло будет распечатано. Оно поселится в том человеке, которого маг поцелует. Как знать, окажется ли этот человек таким же сильным как Генра́ль, чтобы побеждать тьму внутри себя каждый день, или треснет, не прожив и дня как все, кто был до воина, и выпустил Великое зло обратно в мир. Сам же предыдущий сосуд станет обычным человеком, состарится и рассыплется в прах. Но есть и…» На этом свиток обрывался. Рисунок воина был разорван пополам — неровный край осыпался, должно быть, ещё до того, как свиток попал в библиотеку. – Генра́ль, – изумленно выдохнул Принц в тишину.  Древний Маг, что был с ним от зари до зари и с первого дня жизни Ноаля. Неужели он мог выйти из покон веков? Может быть, когда-то давно Маг был обычным человеком. Храбрым воином, побеждающим зло. Принц провел пальцами по блеклому рисунку человека с мечом: худ и роста посредственного, длинные темные волосы и… карие глаза. «Такие теплые, каких больше нет ни в одном королевстве», — Ноаль судорожно сглотнул, вспоминая тот мягкий взгляд, которым обычно одаривал его Маг. А иногда озорной, и строгий, и живой.  «И правда», – подумал он. Принц никогда не видел рядом с Магом ни придворных дам, ни пэров, крутящих перед ним хвостами. Только себя. Все восемнадцать лет.  Принц, оглушенный собственной догадкой, спустился вниз. Но каждый шаг давался как под тяжестью чугунных оков.  «Он обрёл долголетие и магическую силу, но потерял право на влюблённость. Но я, клянусь своим проклятым сердцем… я же чувствую его любовь. Любовь того, кто носит тьму под сердцем из года в год, из века в век. И сей его запрет — не блажь и не издевка над моими чувствами. Защита для меня.» Принц ощутил холодный пол под кожей рук, вверху под куполом на балке свили гнезда птицы. А он не ведал. Так же как не видел в Маге и древнего воина, несущего мир на своих плечах уже которую сотню лет.  «Сколько нужно духа, чтобы делать это изо дня в день? Сколько в нем сил?» На днях нянька сетовала, что Маг в последнее время ходит бледен. А может и вовсе захворал, да никому не признается… Ноаль почувствовал как его сердце замерло.  «А вдруг это конец? Иссякнут силы Мага — дальше что?»  Ответа не было. Вернее, был — один, страшный, ясный, который Принц не мог принять. В один момент он встрепенулся, скидывая морок, вскочил на ноги и побежал прочь из замка. Он несся на коне, сбивая ветер с толку, сквозь люд и ветки елей, пока не показалась темная макушка старой хижины.  Когда Принц ступил на порог, внутри него все колотилось. Но не от трусости – от страха опоздать.  Он толкнул дверь и та без споров поддалась. В полутьме, в слабом луче дневного света, вошедшем вместе с ним, Ноаль увидел Мага, лежащего на земляном полу.  — Генра́ль! — Принц рухнул на колени рядом и подхватил его. Маг был лёгок, как пустой колчан. Ноаль поднял его без усилия, устроил на коленях, прижал к себе. Голова Мага запрокинулась — Принц подхватил и её, уложив в сгиб локтя. Длинные волосы рассыпались по его руке. Он держал его впервые. Так, как хотел всегда. Как больше никогда не сможет. Маг приоткрыл глаза. Он стал бледнее снега. — Уходи. — Голос его был сух, как осенние листья. — Уходи, Ноа, пожалуйста. — Я знаю, кто ты. — Принц попытался улыбнуться, но вышло криво. — Я нашел легенду. Про воина, который заточил в себе Великое зло. Маг замер. Его карие глаза — единственные в мире — расширились. — Тогда ты знаешь, что будет, если ты... — Знаю. — Принц взял его ледяную руку в свою, пытаясь отогреть, и быстро-быстро зашептал: — Ты станешь смертным. Я стану сосудом. И мы больше никогда не почувствуем губ друг друга. Но в тебе больше не будет войны. Ты будешь жить в покое. Не вечно — но достаточно, чтобы увидеть, как я справлюсь. — Ты не понимаешь... — Маг попытался вырвать руку, но силы покинули его. — Я не хочу привязывать тебя. Это навечно. Ты будешь один… — Я буду с тобой. У нас есть годы. — Принц улыбнулся, хотя в глазах стояли слёзы. — А когда ты уйдёшь — я буду помнить. Это мой выбор. Слышишь?  Ноаль прижал ладонь Мага к своей щеке и по ней спустилась первая горячая слеза.  — Нет, Ноа. Ты… — Ты уже слаб. Ты слишком долго носил это в себе. Что если оно вновь вырвется наружу? Маг долго смотрел на него. Потом его лицо смягчилось, и он улыбнулся не шутовской, а настоящей, тёплой улыбкой. — Ты вырос, — прошептал он. — Прости меня... за всё. — Я прощаю. А ты прости меня... за это. И Принц склонился, касаясь мягко бледных губ. Он почувствовал легкий вздох, который поймал губами. И что-то леденящее и горькое, острое и режущее хлынуло в него. Ноаль ощутил как грудь стянуло такой тягой, что ни вздохнуть, ни ахнуть. Глаза прожгло саднящей болью. Он захрипел, согнулся, прижимая Мага к себе. Тьма заметалась, как зверь в клетке, — искала выход, рвала рёбра изнутри. Глаза Мага с тревогой замерли на лице Принца.  Ноаль судорожно вдохнул — раз, другой, — и зло внутри него затихло. Будто узнало. Будто принюхалось — и улеглось у сердца, как пёс у ног хозяина. Очарованное. Как когда-то Маг замирал, глядя на спящего в колыбели Принца.  Ноаль неровно втянул воздух. Живой. Тьма успокоилась, и в наступившей тишине он наконец смог открыть глаза. И первое, что он увидел, — глаза Мага. Они были другими. Не карими. Светлыми, как речные камушки на солнце, как отсвет в небе после грозы. И все ещё родные.  — Генра́ль, — проговорил хрипло Принц и коснулся его щеки пальцами. — Какое красивое имя. Какие красивые глаза. Он любовался им — так, как любуются самым дорогим, самым хрупким, самым долгожданным. — Ты справился, Ноа. – Маг слабо улыбнулся. – И если ты когда-нибудь полюбишь… — Что ты такое говоришь? — вскинул брови Ноаль. — Я же люблю тебя… — Не перебивай, неслухмяный. Если ты полюбишь… — его губы двигались все медленнее, — найди в моих покоях между книг письмо. Я не смог… Я так боялся тебя потерять… — Генра́ль, зачем ты это… — не слушал его Принц. И по спине прошла дрожь. — Мы же вернемся в замок вместе! —…Но может быть теперь… — продолжил Маг слабеющим голосом, — сможешь ты. Быть счастлив даже неся это в себе. Я… — его губы застыли и звук словно вырвался меж них против его воли, — всегда… буду тебя…  любить, мой Ноа.  Принц застыл, увидев как веки Генра́ля опустились, лицо вдруг покрылось морщинами, а в волосах пробилась седина. Время застонало, и Маг начал стареть — не за годы, за мгновения. Прямо здесь, у Ноаля в руках. — Нет, — выдохнул он. — Нет, постой, ты же должен был жить… Он резко стиснул Генра́ля в объятиях, будто мог удержать, будто мог остановить время. Но в лицо дыхнуло только облако пыли. В руках осталась одна пурпурная мантия, усыпанная серебристым пеплом. — Я же спасал тебя, — прошептал он в пустоту. — Я же… Звёздная пыль осыпалась сквозь пальцы. Как если бы все звёзды с неба упали разом в одни ладони — ладони того, кого он назвал «мой Ноа». Генра́ль обратился в прах.

─── ⋆⋅°˖✧˖°⋅⋆ ───

«Люди приходят и уходят, Ноа. Это я понял за сотни лет своего заточения. Но тепло, которое они нам дают, навсегда остается в нас.  Если ты это читаешь, то во-первых ты точно неслухмяный. Во-вторых, я горжусь тобой, мой мальчик. Хоть и не хотел бы для тебя той судьбы, что выбрала нас.  Ведь быть сосудом для тьмы означает вступать с ней в поединок каждый небесный день. И если с Великим злом можно договориться, то с собственными чувствами, что бушуют в сердце, — нет. Ты должен знать все, что знал я, чтобы не рассыпаться на глиняные скорлупки. Ибо знания есть свобода.  Великое зло, которое я носил в себе все это время можно разделить на двоих. Согласись, любую ношу легче донести вдвоем. Что тюфяки с соломой, что Великое зло.  На клочке пергамента, что ты увидишь рядом с письмом я описал подробно ритуал как поделить тьму на двоих. Казалось бы, спасение? Но не все так просто. Помни: разделившие зло на века будут привязаны друг к другу, пока один из сосудов не треснет.  Распорядись сам, что делать с этим знанием.  Я думал, что если ты узнаешь сей способ, то непременно захочешь это сделать. И тогда бы мы были связаны на всю жизнь проклятием, а не любовью. Но что такое быть вместе по принуждению? Это тюрьма. О, а о тюрьмах я знаю побольше, чем кто-либо от одного края неба до другого! Мы стали бы двумя половинками одного заточения. Ты потерял бы свободу выбора — возможность уйти, полюбить другого, жить своей жизнью. А так не должно быть, ведь свобода — высшая ценность.  Знаю, что ты, наверное, злишься на меня сейчас. Всё так, пусть я буду трусом в твоих глазах. Но последнее, чего бы я хотел – ставить тебя на кон. Может быть, ты поймешь мои чувства не сейчас. С годами. А может только через сотню лет.  Но я верю, что ты справишься со своей новой ношей лучше меня. Ведь ты — мой ученик. А ученики всегда превосходят своих учителей. Я люблю тебя, мой Ноа.  Любил. Люблю. И буду любить всегда. Твой Генра́ль» Ноаль дочитал. Опустил письмо на колени. Перечитал снова и уставился на витиеватый почерк. Строчка про разделение зла вдруг показалась диковинными закорючками, не укладывалась в голове. — Нет, — прошептал он. — Не может... Не можешь…  Мысли взвыли вьюгой. Его юное лицо обезобразила маска боли.  — Ты решил за нас! — вдруг выкрикнул он в пустоту покоев. — Ты, старый дурень, решил, что мне лучше без тебя! Он вскочил, сжимая письмо в кулаке. Хотелось разорвать, швырнуть, растоптать. Хотелось, чтобы Генра́ль был здесь — живой, тёплый, настоящий, — и чтобы можно было трясти его за плечи и кричать в лицо: «Я бы выбрал тебя! С тюрьмой, с проклятием, с чем угодно! Я уже выбрал!»  И целовать – долго, сильно, страстно.  Он выдохнул. Шумно, с хрипом, как после долгой погони. Упёрся рукой в холодную стену, опустил голову. — Я бы отдал всё, — тихо сказал он куда-то в каменный пол. — Если бы знал, что нужно отдать. И вдруг — там, под сердцем, где спала тьма, — что-то шевельнулось. Не зло. Что-то другое. Тёплое. Насмешливое. Будто Генра́ль стоял за плечом и качал головой: «Чего буянишь, неслухмяный? Я все равно остался с тобой». Ноаль застыл, прислушиваясь к себе. Тьма молчала. А это — жило. Дышало. Любило. Он поднёс письмо к губам — туда, где чернила сложились в «мой Ноа» и закрыл глаза. — Я тоже, — прошептал он. — Всегда.