Звонок из тишины

Утро началось как всегда — с духоты и тишины. Серхио заступил на смену ровно в восемь. Белая рубашка — ни складки, ни пятнышка, светлые брюки со стрелками, очки в чёрной роговой оправе блестят под лампами лобби. Он принял отчёт ночного портье, пробежался по журналу, отметил свободные номера, особые пожелания гостей. Мигель стоял рядом, пытался не зевать, но всё равно прикрывал рот ладонью. В 8:15 он ушёл на маленькую служебную кухню. Сварил кофе — чёрный, без сахара, в той самой турке, которую никто не имел права трогать. Сделал первый глоток. Горький, обжигающий. Обычно в этот момент он смотрел в окно на океан — полоску синего между корпусами отеля. Но сегодня не смотрел. Стоял, прислонившись к столешнице, и перебирал в голове слова, которые скажет своему боссу Хулио Кабрере. Правду. Только правду. Он не умел врать. Не умел придумывать причины, отпрашиваться по надуманным поводам. За десять лет он ни разу не брал отпуск. Только иногда, когда прилетала мать или Андрес. И каждый раз Кабрера отпускал без лишних вопросов. Потому что знал: Маркина не врёт. Маркина не подведёт. Маркина — скала. Сейчас скала собиралась рушиться. Ровно в девять в лобби вошёл Луис. Генеральный менеджер, мужчина лет шестидесяти, с сединой на висках и усталыми глазами человека, который видел в этом отеле всё. Он кивнул Серхио, привычно поправил галстук, направился в свой кабинет — стеклянная дверь в конце коридора, за которой всегда горел свет. Старший портье подождал пять минут. Потом постучал. — Войдите, — раздалось изнутри. Мужчина сидел за столом, листал бумаги. Поднял голову, увидел Серхио, чуть приподнял бровь. Маркина не приходил к нему просто так. Только по делу. Всегда по делу. — Серхио, — кивнул он. — Что-то случилось? Маркина закрыл за собой дверь. Подошёл к столу, встал прямо, сложил руки за спиной. — Сеньор Кабрера, мне нужен отпуск. На две недели. Возможно, больше. — Директор отложил бумаги. Посмотрел на него внимательно, изучающе. — Впервые за десять лет ты просишь отпуск. Что-то серьёзное? — Мой отец, — сказал он. Голос не дрогнул, но внутри всё сжалось. — Он болен. Рак. Четвёртая стадия. Ему осталось несколько месяцев. Я должен быть там. Луис молчал несколько секунд. Потом кивнул, медленно, будто принимал решение, которое на самом деле не требовало обдумывания. — Бери сколько нужно. Две недели, три, месяц. Если понадобится больше — просто позвони. Работа никуда не денется. — Серхио выдохнул. Не заметил, что задерживал дыхание. — Спасибо. — Передашь дела Карлосу. Пусть пока побудет за старшего. Он давно этого ждёт, — Кабрера усмехнулся краем губ. — Только скажи ему, чтобы не слишком радовался. Ты вернёшься. — Обязательно. Босс кивнул, снова взял бумаги. Разговор был окончен. Он вышел из кабинета, прикрыл за собой дверь. --- В 9:30 он подошёл к стойке регистрации. Карлос Мендоса работал за соседним терминалом, проверял брони, что-то помечал в планшете. Увидел Серхио, нахмурился — обычно босс не подходил просто так. — Карлос, — начал он. — Я уезжаю на несколько недель. По семейным обстоятельствам. Ты остаёшься за старшего. Парнишка замер. Поднял голову, посмотрел на него — в его глазах мелькнуло удивление, потом недоверие, потом что-то похожее на торжество, которое он поспешил спрятать. — На сколько? — Пока не знаю. Кабрера сказал передать тебе дела. Всё в журнале, все контакты, все особые пожелания. Если что-то срочное — звони. Маркина говорил ровно, спокойно, будто речь шла о плановой замене на выходные. Карлос кивнул, сглотнул. — Хорошо. — Ты справишься, — добавил он. Не похвала, не одобрение — констатация факта. Карлос не знал, как это понимать. — Серхио отошёл от стойки. — Мигель смотрел на него широко раскрытыми глазами. — Вы уезжаете? — Да. — Надолго? — Не знаю. Карлос займется тобой, слушай и все впитывай. — Стажёр хотел спросить ещё что-то, но не решился. Только кивнул и снова уставился в экран. В 9:45 Серхио зашёл в свою комнату. Быстро собрал рюкзак — документы, телефон, зарядка, сменная рубашка, бельё и носки, та самая куртка — в Сан-Себастьяне может быть прохладно даже в августе. Взял ноутбук, хотя не знал, зачем. Потом сел на край кровати, открыл браузер на телефоне. Рейс Volotea, Тенерифе-Сур — Бильбао. Сегодня, среда. Дневной, в 14:25. Он нажал «купить». Билет пришёл на почту через минуту. Он посмотрел на время. 9:52. Такси заказывать рано. Есть ещё время. Мужчина спустился в лобби. Сделал вид, что проверяет что-то за стойкой, но на самом деле смотрел в сторону бара. Лена была там. Протирала бокалы, раскладывала салфетки. Сегодня волосы были распущены, тёмные пряди падали на плечи, белая футболка с логотипом отеля заправлена в джинсовую юбку, сверху фартук. Он подошёл к стойке бара. Девушка подняла голову, увидела его, улыбнулась — той улыбкой, которую приберегала только для него. Тёплой, почти домашней. — Привет, — сказала она. — Ты рано. — Мне нужно уехать. — Она перестала протирать бокал. Поставила его на стойку, оперлась локтями о столешницу. — Куда? — Домой, в Сан-Себастьян. Отец болен. — Серьёзно? — Рак. Четвёртая стадия. — Она смотрела на него несколько секунд, не отрываясь. Потом обошла стойку, подошла ближе. — Надолго? — Не знаю. — Ты вернёшься? — Да. Девушка кивнула. Её лицо было серьёзным, но в глазах мелькнуло что-то — беспокойство, может быть, или просто усталость оттого, что он снова уходит в себя, а она остаётся. — Серхио, — начала она тихо. — Я… Лена не договорила. Вместо этого шагнула вперёд, взяла его лицо в ладони и поцеловала. Легко, почти невесомо, в губы. Не страстно, не требовательно — прощание. Он не отстранился. Стоял, чувствуя тепло её губ, запах её духов, её дыхание. Секунду. Две. Потом она отступила, убрала руки. — Возвращайся, — попросила она. — Обязательно. Она улыбнулась — не той тёплой улыбкой, а другой, чуть грустной, и вернулась за стойку. Снова взяла бокал, снова начала протирать. Маркина развернулся и пошёл к выходу. --- Такси он заказал в 10:25. Машина подъехала через пять минут. Водитель — пожилой мужчина, с седыми усами, помог с рюкзаком. Серхио сел на заднее сиденье, назвал аэропорт. — Тенерифе-Сур. — Хороший день для перелёта, — заметил водитель, трогаясь с места. Он не отреагировал. Смотрел в окно. За стеклом проплывали пальмы, белые здания отеля, цветы, которые он видел каждое утро. Потом — дорога, океан слева, холмы справа. Он не смотрел на океан. Смотрел вперёд. В аэропорту он прошёл регистрацию, сдал рюкзак в багаж (хотя можно было взять с собой, но ему хотелось быть свободным, ничего не нести). Прошёл контроль. Сел у выхода на посадку. Вокруг суетились люди. Семейные пары, туристы с яркими чемоданами, бизнесмены в костюмах. Серхио сидел неподвижно, смотрел на взлётную полосу. Внутри было пусто. И шумно. Одновременно. Он не знал, что скажет отцу. Не знал, захочет ли отец его видеть. Не знал, сможет ли смотреть в его глаза. Но знал, что должен лететь. Рейс объявили на посадку. Брюнет встал, поправил очки — привычным жестом, большим и указательным пальцем — и пошёл к трапу. Океан оставался позади. --- Утренний свет едва пробивался сквозь узкие щели жалюзи в палате номер четырнадцать. Комната тонула в серо-голубом полумраке, только настольная лампа у кровати горела тусклым жёлтым светом, бросая тени на стены. Было тихо — только пикал монитор, выплёвывая цифры пульса и давления, да иногда капала капельница, отсчитывая секунды с ровным, гипнотическим звуком. Хесус Маркина не спал. Он лежал на спине, уставившись в потолок — в ту самую трещину, которая тянулась от люстры к углу, тонкая, как паутина. Он разглядывал её уже несколько дней. Или не разглядывал — просто смотрел, невидящими глазами, погружённый в мысли, которые не хотел ни с кем делить. Мариса вошла без стука, как привыкла за эти недели. Сменная форма сидела на ней небрежно — белый халат распахнут, рукава закатаны до локтя, обнажая тонкие запястья, на блузе у ворота не хватало пуговицы, она так и не пришила. В руках она держала планшет с поцарапанным корпусом, — на экране светились анализы, которые пришли под утро. Она уже знала цифры, но всё равно открыла, перепроверила. Они не изменились. Она вздохнула, прошла к кровати, бесшумно ступая по линолеуму. — Доброе утро, сеньор Маркина. — Доброе, — голос Хесуса был хриплым, с металлическим привкусом, но в нём всё ещё слышалась та сталь, которая, казалось, не сгибалась даже под тяжестью болезни. Он повернул голову на подушке, посмотрел на неё. — Выглядишь так, будто не спала всю ночь. — Я и не спала, — она улыбнулась уголками губ, провела ладонью по лицу, разгоняя остатки сна. — Дежурство. — Молодёжь, — он покачал головой, и белая подушка смялась под затылком. — Не бережёте себя. — А вы себя бережёте? — Врач посмотрела на него поверх планшета, чуть приподняв бровь. Хесус усмехнулся — коротко, хрипло, с лёгким кашлем в конце. Капельница качнулась на стойке. — Я здоров как бык. Мариса не ответила. Опустила планшет, положила его на тумбочку рядом с недопитым стаканом воды и блистером таблеток. Посмотрела на его лицо. Оно было отекшим — щёки потеряли былую чёткость, скулы утонули в мягких тканях, которые появились из-за лекарств. Под глазами — тёмные круги, почти фиолетовые, как синяки. Волосы — седые, редкие, остались только на висках и макушке, но уже с проплешинами, сквозь которые просвечивала бледная кожа. Давно пора было сбрить всё, что осталось, но он не решался. Или не хотел. Лёгкая седая щетина покрывала щёки и подбородок, колючая, неровная. Глаза — когда-то острые, цепкие, способные прожечь любого подчинённого одним взглядом — сейчас смотрели устало, грустно, с какой-то тихой обречённостью. Но в них всё ещё тлел огонь. Тот самый, который держал его на плаву. Хесус не любил показывать слабость. Даже сейчас. Даже здесь. Даже когда капельница вливала в вену лекарства, от которых кружилась голова. — Как мои дела? — Спросил он, кивнув на планшет. — Не томи. Девушка выдохнула. Взяла планшет с тумбочки, провела пальцем по экрану, хотя цифры уже знала наизусть. — Анализы плохие, сеньор Маркина. — Она говорила тихо, ровно, но не безразлично. — Метастазы распространяются. Ещё одна операция — слишком рискованно. — Сколько? — Голос его не дрогнул. — Несколько месяцев. — Мариса посмотрела ему в глаза. — Если химия и лучевая дадут результат — может быть, чуть больше. Он кивнул. Не дрогнул. Только сжал челюсть, и желваки заходили на скулах — резко, болезненно. Пальцы его руки, свободной от капельницы, сжали край простыни, побелели костяшки. Он смотрел в потолок. Молчал. — Я так и думал, — сказал он тихо, скорее себе, чем ей. — Наверное, пора уже к моей Марии. Онколог подняла глаза. Замерла. — Она всегда шутила, что я умру раньше, потому что курю и злоупотребляю виски по вечерам, — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. Только горечь. — Кто ж знал, что у неё в мозгу аневризма, которая заявила о себе мгновенно. Никто не успел. Даже попрощаться. Он замолчал. Смотрел в потолок, на ту самую трещину. Мариса молчала рядом, чувствуя, как ком подступает к горлу. Она видела смерть каждый день. Но каждый раз, когда пациент говорил о близких, которых потерял, внутри что-то сжималось. — Сеньор Маркина, — проговорила она мягко, положив планшет на край кровати. — Мы с коллегами не можем допустить, чтобы вы отправились к жене раньше времени. Это наш долг. Так что не мечтайте. Она улыбнулась — не той дежурной улыбкой, которой улыбалась всем пациентам, а другой, тёплой, почти домашней. Хесус повернул голову, посмотрел на неё. И улыбнулся в ответ. Не той усмешкой, которой встречал медсестёр и врачей, которые надоедали ему своими вопросами, а другой — тёплой, почти отеческой. Мариса видела такую улыбку впервые за всё время, что он лежал здесь. — Ты особенная, — вдруг вырвалось у него. — Я это сразу заметил. Она не нашлась, что ответить. Только кивнула, поправила край простыни, подоткнула её под матрас. Проверила капельницу — раствор капал ровно, пузырьки поднимались вверх. Взяла планшет, ещё раз взглянула на анализы, хотя смысла не было. — Хорошего дня, сеньор Маркина, — пожелала она. — Завтрак принесут через час. Потом — химиотерапия. — Хорошего дня, доктор. Она вышла из палаты. Прислонилась спиной к стене — холодная, гладкая поверхность обожгла лопатки. Закрыла глаза. В голове крутился их разговор, его улыбка, его слова о жене. Потом вспомнила свой звонок. Как набирала номер дрожащими пальцами. Как ждала гудков. Как услышала его голос — сначала растерянный, потом жёсткий, потом — тихий, почти сломленный. Её руки дрожали тогда. Они дрожали и сейчас. Она надеялась, что Хесус не засудит её за этот эмоциональный порыв. Когда его младший сын прилетит. Если прилетит. Мариса открыла глаза, выдохнула и пошла переодеваться. Смена закончена. Домой. Спать. Но она знала, что заснуть не сможет. Слишком много мыслей крутилось в голове. --- Квартира встретила её тишиной. Мариса закрыла дверь, прислонилась к ней спиной на секунду, выдохнула. В прихожей пахло пылью и старыми книгами — запах, который она любила, но который напоминал, что дома её почти не бывает. Она скинула кеды, прошла босиком по холодному ламинату в спальню. Шторы были задёрнуты, в комнате царил полумрак. Она упала на кровать, даже не переодевшись, не сняв блузку и брюки. Глаза закрылись сами собой. Мысли путались, превращались в обрывки — лица пациентов, голоса коллег, капельница Хесуса, его улыбка. И голос Серхио в трубке. Она провалилась в сон мгновенно, как в тёмную яму. Разбудил её телефон. Настойчивый, вибрирующий на тумбочке. Мариса не сразу поняла, где находится. Протянула руку, взяла телефон, прищурилась от света экрана. Половина второго. Сообщение от незнакомого номера, но она сразу поняла, от кого. «Это Серхио. Мой самолёт приземлится в Бильбао в 18:25. Потом сразу поеду в клинику. Вы будете там?» Она села на кровати, провела рукой по лицу, разгоняя остатки сна. Набрала ответ: «Нет, я сегодня не дежурю. Напишите заранее, я подъеду. Вместе зайдём». Ответ пришёл через минуту: «Спасибо». Одно слово. Короткое, сухое, как и сам Серхио. Но она почувствовала в нём что-то большее. Может быть, усталость. Может быть, надежду. Она отложила телефон, встала с кровати. Простыня смялась, подушка упала на пол — она подняла её, бросила обратно. Прошла на кухню. Кухня была маленькой, тесной, но уютной. Белые шкафчики, деревянная столешница, раковина, в которой с прошлого утра стояла чашка — она так и не помыла. Мариса открыла холодильник. Достала одноразовый контейнер с крем-супом из брокколи с креветками — купила утром в супермаркете по дороге с работы, когда еле волочила ноги, но заставила себя зайти, потому что знала: дома есть нечего. Вылила содержимое в маленькую кастрюлю, поставила на плиту. Зажгла газ — конфорка чихнула синим пламенем. Пока суп грелся, она достала багет, который тоже купила утром, — и помидор. Порезала его неровными ломтиками, посыпала солью, перцем. Достала тарелку, налила суп, положила рядом хлеб, помидор. Всё это она делала на автомате, не думая, движения были привычными, почти механическими. Она вышла на балкон. Он был маленьким — метра полтора на два, с коваными перилами и двумя пластиковыми стульями, которые она купила в Икее в первый месяц после переезда. С третьего этажа открывался вид на Бискайский залив — полоска сине-серой воды между крышами соседних домов, далёкие силуэты кораблей на горизонте, чайки, кружащие в воздухе. Именно из-за этого вида она купила эту квартиру. Первые накопленные деньги. Ипотека ещё на пять лет, но каждый раз, когда она выходила на балкон и смотрела на воду, она понимала: оно того стоило. Женщина села на пластиковый стул, поставила тарелку на небольшой подоконник. Взяла ложку, подула на суп — пар поднялся кверху, смешиваясь с влажным воздухом, пахнущим солью и водорослями. Съела первую ложку. Вкус был привычным, безликим, супермаркетным, но она не жаловалась. Рядом — хлеб с помидором, хрустящий багет, сок, капающий на пальцы. Она ела медленно, глядя на залив. День стоял ясный, солнце висело высоко, отражаясь в воде яркими бликами. В голове крутился предстоящий вечер. Она подумала о Хесусе — о том, как он отреагирует, когда увидит сына. Скажет что-то? Или просто замолчит? И о самом Серхио — каким он окажется. Голос в трубке был сухим, сдержанным, но в нём чувствовалась боль. Она не знала, какое у него лицо, как он одет, какие у него привычки. Только голос. Только имя. Она доела суп, вытерла тарелку куском багета, отправила в рот. Помидор был сочным, сладким, почти летним. Посмотрела на телефон — пятнадцать минут третьего. Есть ещё время. Она встала, унесла тарелку в раковину. Прополоскала. Поставила сушиться. Заварила чай — мятный, из пакетика, который вытащила из коробки, стоящей на полке уже бог знает сколько времени. Вернулась на балкон с кружкой. Села. Смотрела на воду. Ждала. --- Серхио вышел из здания аэропорта в 19:00 ровно. Солнце ещё висело над горизонтом, но уже не грело — только слепило, отражаясь в стёклах припаркованных машин. Он огляделся, прищурился от яркого света, нашёл стойку такси. Водитель в тёмно-синей форме, с усталыми глазами и седыми усами, стоял у открытой двери белого Mercedes, поправлял галстук, который съехал набок. — До Сан-Себастьяна, — сказал он, опуская рюкзак на землю. — Клиника «Santa Lucía». Водитель кивнул, молча поднял рюкзак, убрал в багажник, захлопнул крышку. Серхио сел на заднее сиденье, пристегнулся. Машина тронулась, в салоне запахло освежителем — ванилью, приторной и чуть тошнотворной. Он опустил стекло, впуская свежий воздух, смешанный с запахом авиационного керосина и влажной травы. Достал телефон. Нашёл переписку с Марисой. Подумал секунду, потом написал: «Я в такси. Буду в клинике через полтора часа примерно». Ответ пришёл через минуту: «Хорошо. Я буду ждать вас в приёмной». Он убрал телефон, посмотрел в окно. За стеклом проплывали пригороды Бильбао — серые дома с облупившейся краской, рекламные щиты, обещающие скидки на мебель, редкие деревья, чьи ветви клонились к земле под тяжестью листвы. Потом трасса, холмы, зелень — бесконечные поля, уходящие за горизонт. Он выдохнул, провёл рукой по лицу, потер переносицу под очками. Снова достал телефон и набрал номер брата. Андрес ответил после третьего гудка. На фоне слышались голоса, стук клавиш, чей-то смех — он явно был ещё в офисе, заканчивал рабочий день или задержался обсудить что-то с коллегами. — Братишка? — Голос удивлённый, немного встревоженный. Он, вероятно, отодвинулся от стола, прижал трубку к уху плечом, освобождая руки. — Ты в Сан-Себастьяне? — Спросил Серхио без предисловий, глядя на разметку, которая убегала под колёса. — Нет, я в Мадриде. — Де Фонойоса говорил тише, чем обычно, будто не хотел, чтобы кто-то слышал. — Собирался к отцу в выходные, с Селией. А что? — Я в такси, еду в Сан-Себастьян. Через час буду в клинике. — Что? — Он замер. Голоса на заднем плане стихли — он, наверное, отошёл к окну или вышел в коридор, подальше от чужих ушей. — Ты уже здесь? — Прилетел час назад. Сейчас еду. — Так быстро… — Андрес помолчал, провёл рукой по лицу — Серхио почти видел этот жест. — Ты вчера сказал, что прилетишь, но я думал, через пару дней. — Не хотел ждать. Тишина. Мужчина тяжело выдохнул, и этот выдох был похож на вздох человека, который готовился к худшему, но всё равно не был готов. — Слушай, Серхио… — начал он осторожно, подбирая слова, будто шёл по тонкому льду. — Я вчера не спросил, но… откуда ты узнал? Про отца? Маркина закрыл глаза на секунду. Вспомнил голос Марисы в трубке — спокойный, ровный, но с той мягкостью, которая режет острее крика. Открыл глаза, посмотрел на свои пальцы, сжимающие телефон. — Врач из клиники позвонила. Отец не знает. — Врач? — Андрес удивился, и в его голосе проскользнула нотка недоверия, смешанная с любопытством. — Просто так позвонила? — Сказала, он зовёт меня в бреду. Каждую ночь. — Он говорил ровно, но внутри всё сжималось, когда он произносил эти слова. — Она решила, что я должен знать. Старший молчал. Серхио слышал, как он сглатывает, как ходит по коридору — шаги глухие, нервные, отдающиеся эхом в трубке. Представил брата: наверное, трёт переносицу, сжимает губы, смотрит в окно на вечерний Мадрид. — Я не знал, что он зовёт тебя, — сказал брюнет тихо, почти шёпотом. — Он никогда при мне… ни разу. — Значит, только когда спит. Пауза повисла в воздухе, тяжёлая, как свинцовое одеяло. Маркина смотрел на дорогу, на бесконечные огни встречных машин, которые проносились мимо, оставляя за собой светящиеся полосы. — Ты злишься на меня, — констатировал Андрес. Не спросил — утвердил. — Злюсь, — ответил он. Без крика, без слёз. Просто — факт, холодный и твёрдый, как камень. — Я не мог, Серхио. — Голос дрогнул, и Серхио вдруг понял, что брат, возможно, ждал этого разговора, боялся его, готовился. — Отец запретил. Сказал, что если я скажу тебе — он больше никогда со мной не заговорит. Ты знаешь его. Он не шутит. — Знаю. И ты вчера уже сказал мне это. — Я не хотел терять его. Матери уже нет. Он остался один. Я единственный, кто рядом. Если бы я предал его доверие, я бы потерял его раньше, чем он ушёл. Серхио закрыл глаза. Прислонил голову к холодному стеклу. Стекло было влажным от вечерней прохлады, и это ощущение — холод, расползающийся по виску, — немного отрезвляло. — Я понимаю, — выдохнул он тихо, и голос его был глухим, как будто он говорил не в телефон, а в пустоту. — Но мне всё равно больно. — Я знаю. — Старший выдохнул, и в этом выдохе слышалась усталость, сожаление, что-то ещё, чему младший не мог подобрать названия. — И мне жаль. Правда жаль. Тишина снова накрыла их, но теперь она была другой — не враждебной, а скорее усталой, как после разговора, который не принёс облегчения, но хотя бы поставил точку. Серхио открыл глаза, посмотрел на часы. Старые, с потёртым кожаным ремешком, которые Хесус подарил ему на восемнадцатилетие. Тогда они ещё говорили. Тогда отец ещё смотрел на него без боли в глазах. Циферблат блеснул в свете уличных фонарей — 19:17. — Ты можешь остановиться в моей квартире, — сказал Андрес, и его голос стал спокойнее, деловитее, будто он переключался с эмоций на практические вопросы. — В Антигуа, напротив парка Субимусу. Последний этаж, седьмой. Ключ у консьержа, я предупрежу. — Я лучше в отеле. — Не надо тратить деньги. Отец и так… — Он не договорил, и эта недосказанность повисла в воздухе. — Пожалуйста. Мне будет спокойнее, если ты будешь там. Маркина сжал телефон. Костяшки побелели. Он хотел отказаться, произнести слова, которые уже вертелись на языке: «Я не хочу быть тебе должным», «Я сам справлюсь», «Оставь меня в покое». Но слова застряли в горле. — Хорошо, — согласился он. — Пришли точный адрес. — Сделаю. — Пока. — Пока. Мужчина убрал телефон. Посмотрел на часы. 19:21. Он закрыл глаза. Прислонился головой к холодному стеклу. В ушах шумела трасса — ровно, мерно, как пульс. Мысли кружились, возвращаясь к одному: отец. Как он выглядит? Узнает ли? Скажет ли что-нибудь? Или просто отвернётся к стене? Он не знал, и боялся ответа. Серхио открыл глаза. За окном темнело — огни редких машин, далёкие силуэты домов, небо, которое меняло цвет с синего на фиолетовый, а потом на чёрный. Где-то впереди, за холмами, ждал Сан-Себастьян. Город, который он не видел девятнадцать лет. Город, где он родился. Город, где он оставил всё. Он сжал ремень безопасности, выдохнул и уставился в одну точку на дороге — туда, где асфальт сливался с горизонтом. С каждой минутой приближаясь к тому, чего боялся больше всего. И одновременно к тому, чего ждал, сам себе в этом не признаваясь. --- Такси остановилось у клиники в 20:25. Серхио расплатился с водителем — протянул несколько купюр, не ожидая сдачи, взял рюкзак из багажника, закинул на плечо. И замер. Здание перед ним было современным, стеклянным, с мягкой подсветкой по периметру. Свет внутри — ровный, холодный, больничный — пробивался сквозь прозрачные двери, выхватывая из темноты полосу пола и край стойки ресепшн. Он смотрел на вход и не мог сделать шаг. Ноги приросли к асфальту. В голове пульсировала одна мысль, тяжёлая, как свинец: «Я не готов». Девятнадцать лет. Он не видел лица отца девятнадцать лет. Только голос — и тот в трубке, когда Хесус ещё брал эту трубку. А потом перестал. А потом Серхио перестал звонить. Он знал, как отец выглядел тогда — в тот последний вечер, когда они сидели за столом, и Хесус объявил, что сын зачислен на финансовый факультет. Он запомнил его лицо — жёсткое, непроницаемое, с глазами, которые не видели ничего, кроме собственной правоты. Но каким он стал сейчас? Постарел? Поседел? Болезнь изменила его? Он боялся увидеть чужого человека. Боялся увидеть того же самого. Боялся, что отец посмотрит на него и ничего не скажет. Или скажет то, что сломает его окончательно. Мужчина перевёл взгляд на свои руки — они дрожали. Он сжал пальцы в кулак, разжал. Глубоко вдохнул, чувствуя, как прохладный вечерний воздух наполняет лёгкие, пахнущий солью и влажной травой — запах, который он не забыл, даже спустя девятнадцать лет. Выдохнул. Сделал шаг. Потом ещё один. Толкнул дверь. Внутри было светло и тихо. Ресепшн — белая стойка из искусственного камня с серыми прожилками, два монитора, клавиатура, стопка бумаг, прижатая круглой стеклянной пепельницей, в которой никто никогда не курил. Пустые кресла для посетителей — три чёрных, кожаных, стоящих в ряд у стены. Пахло дезинфекцией — тем специфическим запахом, который въедается в поры, когда проводишь в больнице больше часа, лекарствами и чем-то сладковатым. Серхио огляделся и увидел цветы — букет белых хризантем в высокой прозрачной вазе на стойке. Кто-то принёс их сегодня. Кому-то. Из-за стойки вышла девушка. Молодая, лет двадцати пяти, с тёмными волосами, собранными в тугой пучок на затылке. Форменная блуза синего цвета, бейдж на груди, тёмные брюки. На лице — вежливая улыбка, которая чуть померкла, когда она взглянула на часы — большие, круглые, висящие на стене за стойкой. Стрелки показывали двадцать двадцать семь. — Простите, — затараторила она, поправляя выбившуюся прядь. — Клиника уже закрыта. Я просто не успела запереть дверь. — Я к доктору Агирре, — ответил Серхио, снимая рюкзак с плеча и опуская его на пол. — Она ждёт меня. — Девушка кивнула. — Ах, да. Она предупредила. — Она указала рукой на кресла. — Присядьте, пожалуйста. Я сейчас позвоню ей. Маркина кивнул, отошёл к креслам, опустился на край ближайшего. Кожа под ним чуть скрипнула. Он поставил рюкзак между ног, обхватил лямки пальцами, сжал. Администратор клиники закрыла входную дверь на замок — ключ повернулся в скважине с глухим щелчком, — вернулась за стойку, взяла трубку внутреннего телефона, нажала несколько кнопок. Что-то сказала негромко, почти шёпотом, прикрывая трубку ладонью. Серхио не вслушивался. Он заметил бейдж на её форме — белый прямоугольник с синими буквами: «Нагоре». Он перевёл взгляд на лифт в конце коридора. Двери лифта были белыми, с матовыми стёклами. Кнопка вызова горела оранжевым. Где-то там, наверху, в одной из палат, лежал Хесус. А где-то между — в ординаторской или в коридоре — была Мариса. Женщина, которая позвонила и перевернула его жизнь. Которая сказала: «Он зовёт вас. Каждую ночь». Он провёл рукой по лицу, снял очки, протёр стёкла краем рубашки — белая ткань оставила едва заметные разводы. Надел обратно. Поправил — привычным жестом, большим и указательным пальцем, сдвинул оправу на переносице. Глубоко вдохнул. Выдохнул. Лифт мягко загудел — звук низкий, вибрирующий. Двери разъехались в стороны. Из кабины вышла женщина. Волосы распущены, падают на плечи мягкими волнами. Простая белая блуза, тёмные брюки, туфли на низком каблуке. На лице — ни следа усталости, только в глазах лёгкая задумчивость, будто она всё ещё прокручивала в голове что-то, связанное с работой. Серхио поднялся с кресла, застыл на месте. И в этот момент внутри что-то ёкнуло. Он не мог объяснить, что именно. Не любовь с первого взгляда, не страсть, не банальное «она красивая». Что-то другое. Может быть, её голос, который он узнал из телефонного разговора — низкий, спокойный, с ноткой тепла, которое она, кажется, не могла скрыть, даже когда сообщала страшные новости. Может быть, её глаза — карие, внимательные, смотрящие прямо, без тени жалости, которую он боялся увидеть. Или просто то, что она была здесь. Она позвонила. Она пришла. Она ждала. Она подошла к нему, протянула руку. Пожатие было твёрдым, но не мужским — уверенным, спокойным. — Сеньор Маркина, — сказала она. — Я Мариса Агирре. Мы говорили по телефону. — Серхио, — поправил он. — Просто Серхио. — Она кивнула, убрала руку. — Хорошо, Серхио. Пойдёмте. Я провожу вас. — Он взял рюкзак, но девушка за стойкой — Нагоре — покачала головой. — Оставьте здесь, я присмотрю. — Мужчина опустил рюкзак на пол рядом с креслом, кивнул в знак благодарности. Мариса уже направилась к лифту, он пошёл за ней, чувствуя, как сердце колотится в грудной клетке. Шаги гулко отдавались в пустом холле. Она нажала кнопку вызова. Двери открылись — лифт так и стоял на первом этаже с тех пор, как она спустилась. Они вошли. Врач нажала на четвёртый этаж. Двери закрылись, лифт мягко тронулся вверх. Внутри было тихо — только тихое гудение механизма и их дыхание. Он смотрел на цифры, которые медленно менялись над дверью: первый, второй, третий. — Как он? — Спросил Маркина, не глядя на неё. — Держится, — ответила девушка. — Как скала. Всегда. Даже когда больно, даже когда лекарства не помогают. Он успевает строить весь персонал, шутить с медсёстрами. Никто бы не сказал, что он болен. — А прогнозы? Мариса помолчала. Лифт остановился, двери разъехались. Они вышли в коридор — белые стены, мягкий свет, тишина. — Шансов на полное восстановление нет, — отрезала она, когда они пошли по коридору. — Метастазы распространяются слишком быстро. Операция невозможна, да и не поможет уже. Рак был диагностировал слишком поздно. Всё, что мы можем — облегчить симптомы, сделать его последние месяцы… менее тяжёлыми. Серхио шёл рядом, чувствуя, как каждый шаг приближает его к двери, за которой лежал отец. — Он знает, что я здесь? — Шумно выдохнул он. — Нет, — ответила онколог, остановившись перед дверью палаты. — Я не сказала ему. Решила, пусть он сам вас увидит. Надеюсь, меня не уволят за это. — Она ухмыльнулась. Она посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на извинение. — Я не знаю, как он отреагирует. Но вы должны были знать. И вы должны были сами решить, приходить или нет. Мужчина кивнул. Посмотрел на дверь. На табличку с номером палаты — четырнадцать. Где-то там, за ней, лежал человек, который не брал трубку два года. Который не хотел его слышать. Который, может быть, не хотел его видеть. Он глубоко вдохнул. Выдохнул. — Я готов, — соврал он. Мариса кивнула и открыла дверь.