Марокканская курильна

Вип-зона клуба тонула в приглушённом багровом свете, сочившемся сквозь ребристый потолок из матового стекла. Тяжёлые бархатные шторы цвета запёкшейся вишни отделяли это пространство от основного зала, где сотни тел колыхались в такт ритмам, но здесь, на возвышении, царила совсем иная атмосфера — интимная, почти гипнотическая. Из скрытых колонок лилась мексиканская музыка, где перестук маракасов сплетался с глухими ударами барабанов, создавая пульсирующий, жаркий ритм, который, казалось, проникал в самую кровь. Серингион откинулся на спинку обитого чёрной кожей дивана, его длинные ноги в узких брюках цвета терракоты были расслабленно раскинуты. Он держал сигарету в тонких пальцах, и тонкая струйка дыма поднималась к потолку, растворяясь в багровом сумраке. Его коралловые волосы, заплетённые в сложную косу, переливались в искусственном свете, словно огонь, а чёрные глаза, холодные и цепкие, неотрывно следили за девушкой перед ним. На нём была расстёгнутая льняная рубашка светло-красного оттенка, открывающая загорелую грудь, и он выглядел одновременно расслабленным и напряжённым, как хищник, наблюдающий за добычей. Перед ним танцевала Брашиста. Каждое её движение было выверено до миллиметра, но в то же время наполнено такой естественной грацией, что казалось, будто музыка рождается из неё самой, а не из колонок. На ней был короткий топик из струящейся золотистой ткани, открывающий плоский живот, и широкая юбка с воланами, которая взлетала и опадала при каждом повороте. Её длинные волнистые светлые волосы, подобно жидкому серебру, струились по обнажённым плечам, а чёрные глаза, такие же тёмные, как и у Серингиона, но полные совсем иного огня — мягкого, молящего, любящего. Она то приближалась, то отстранялась в такт мелодии. Драгоценности на ней звенели при каждом шаге: широкие золотые браслеты на запястьях, тяжёлый пояс с подвесками на бёдрах, изящное ожерелье с рубиновой каплей, которая билась о ключицу, словно второе сердце. Этот переливчатый звон сливался с маракасами, создавая ощущение древнего ритуала. Брашиста двигалась плавно, почти текуче, её пальцы описывали в воздухе замысловатые узоры, а бёдра выписывали восьмёрки, от которых воздух вокруг, казалось, нагревался на несколько градусов. Она приблизилась к нему почти вплотную, и он, не меняя позы, выпустил струю дыма прямо ей в лицо. Она не отшатнулась, только прикрыла глаза на мгновение, вдохнула этот горьковатый аромат табака — и её улыбка стала чуть шире, чуть дерзновеннее. Она отстранилась, крутанувшись на каблуках, и юбка взметнулась, обнажая стройные ноги на одно мгновение, чтобы снова упасть. Серингион наблюдал за ней сквозь полуприкрытые веки, его взгляд скользил по изгибу её спины, по тому, как напрягаются мышцы на её бёдрах, по тому, как дрожит рубиновая капля на её шее. И с каждой минутой её танец становился всё более откровенным. То, что начиналось как искусное представление, превращалось в нечто первобытное, почти опасное. Она больше не просто танцевала — она соблазняла. Её движения стали резче, бедра двигались с вызывающей медлительностью, она проводила ладонями по своей шее, спускаясь к груди, затем к животу, дразня, маня. Она подходила к нему вплотную, почти касаясь коленями его коленей, наклонялась так низко, что он мог видеть биение жилки на её виске, и снова отпрядывала, оставляя после себя лишь волну тёплого воздуха и звон браслетов. Она танцевала для него, только для него, забыв обо всём мире, вложив в каждое движение всю свою тоску, всю свою любовь и всё отчаяние, которое копилось в ней годами. Когда последний удар барабана затих, растворяясь в тишине, Брашиста замерла в поклоне, её грудь тяжело вздымалась, а на лбу выступила тонкая испарина. Звон браслетов стих, и наступила звенящая, напряжённая пауза. Серингион медленно затушил сигарету в хрустальной пепельнице, его чёрные глаза встретились с её. Он не улыбнулся, но в его голосе, когда он заговорил, проскользнула редкостная, почти скупая похвала. — Недурно, Брашиста. Пожалуй, лучшее, что я видел за последний месяц. Он откинулся на спинку дивана, жестом приглашая её сесть рядом, но она осталась стоять, всё ещё тяжело дыша. Он продолжил, его тон стал деловым, как у владельца клуба, каким он, в сущности, и был: — Я поднимаю тебе цену. Удваиваю. Но ты должна танцевать так же и перед гостями. Перед каждым гостем. Ты понимаешь, о чём я? Твой талант не должен простаивать. Я сделаю из тебя звезду — и ты получишь всё, что захочешь. При этих словах лицо Брашисты, только что сияющее от близости к нему, слегка померкло. Она выпрямилась, и в её чёрных глазах мелькнула тень боли, которую она тут же попыталась скрыть за мягкой, грустной улыбкой. Она покачала головой, и длинные светлые волосы качнулись, отражая багровый свет. — Дело не в деньгах, Серингион. Ты же знаешь. Ты всегда знал. Он приподнял одну бровь, и на его красивом, высокомерном лице появилось выражение сдержанного удивления. Он взял новую сигарету, но не зажёг её, просто покрутил в пальцах. — Не в деньгах? Тогда в чём? В публике? Мне подавать тебе персональных гостей? Отбирать для тебя самых интеллигентных? — в его голосе проскользнула едкая насмешка, но глаза оставались серьёзными. Брашиста сделала шаг вперёд, и браслеты на её руках снова тихо звякнули. Её голос был тихим, но твёрдым, в нём звучала та искренняя простота, которую он так редко слышал от кого-либо. — Мне никто не нужен. Никакие гости. Никакие зрители. Только ты. Она не ждала ответа, не дала ему времени насмехаться или возражать. Она подошла к нему вплотную, и, не спрашивая разрешения, мягко опустилась на его колени, чувствуя твёрдость его бёдер через тонкую ткань своей юбки. Её руки легли на его плечи, и она ощутила под пальцами тепло его кожи сквозь льняную рубашку. Серингион не отстранился. Он замер, и на его лице промелькнуло что-то неуловимое — смесь раздражения и того странного, запретного влечения, которое он испытывал к ней вопреки своей воле. Он смотрел на неё сверху вниз, и его чёрные глаза потемнели ещё больше. Вместо того чтобы оттолкнуть её, он медленно поднёс руку к её лицу, провёл пальцем по её скуле, а затем наклонился и поцеловал её — но не в губы. Он поцеловал её в шею, прямо над бьющейся жилкой, туда, где бился пульс. Его губы были сухими и горячими, и она вздрогнула, прикрыв глаза. Он отстранился ровно настолько, чтобы прошептать ей прямо в ухо, его голос был низким, хриплым от сдерживаемого желания: — Мы вернёмся к этому разговору. Но не сейчас. И он снова припал губами к её коже, целуя её плечо, ключицу, оставляя дорожку обжигающих поцелуев вдоль золотого ожерелья. Его руки скользнули по её спине, притягивая ближе, и она выгнулась в его объятиях, чувствуя, как мир за пределами этой багровой ниши перестаёт существовать. Она слышала лишь его дыхание и звон собственных браслетов, который теперь звучал глухо и прерывисто, словно музыка их общего, тайного танца, который они танцевали только вдвоём.