Fate

Ночь спустилась на домик у реки тихая, звёздная, почти сказочная. Луна отражалась в тёмной воде, ветер чуть шевелил занавески, и где-то вдалеке ухал филин. Камин давно догорел, оставив после себя только лёгкий запах дыма и углей. Хисын проснулся от того, что рядом кто-то плакал. Не всхлипы — тихие, сдавленные стоны, будто человек боялся разбудить мир своей болью. Он открыл глаза, прислушался. Сону метался по кровати, комкая простыню, лоб его покрылся испариной, глаза зажмурены, губы шевелятся. — Сону, — тихо позвал Хисын, поворачиваясь к нему. — Сону, ты меня слышишь? Но Сону не просыпался. Он был где-то далеко — в том месте, куда Хисын не мог за ним последовать. Во сне, который повторялся сотни, тысячи раз. — Папа, — прошептал Сону. Голос его был детским, беззащитным, полным ужаса, который не стирается годами. — Пожалуйста… не трогай меня… Хисын замер. — Папа, мне не приятно… и больно… Слова падали в темноту, тяжёлые, как камни. Хисын слышал, как бьётся его собственное сердце. Потом — гулко в ушах. Потом — тишина, сквозь которую пробивалось чужое, чужое до крика дыхание. Отец, — понял Хисын. — Вот почему. Вот почему он ненавидит. Вот почему бежал. Вот почему боится прикосновений. Вот почему считает себя сломанным, грязным, недостойным. Руки его затряслись. Не от отвращения — от ярости. От боли за Сону. От того, что кто-то — тот, кто должен был защищать, — сделал с ним это. Когда он был ребёнком. Когда он не мог сопротивляться. Когда он был один. Отец, — повторил он про себя, и это слово обожгло горькой желчью. Он не знал, сколько прошло времени, пока он сидел, парализованный осознанием. Сону продолжал метаться, плакать, шептать умоляющие слова, от которых разрывалось сердце. — Не надо… не трогай… отпусти… — Сону-я, — голос Хисына наконец обрёл силу. Он взял его за руку — ту самую, с белыми шрамами на запястье, сжал, вложил в прикосновение всё тепло, на которое был способен. — Мой хороший. Это я, Хисын. Ты в безопасности. Ты не один. Я здесь. Я рядом. Сону замер. Дыхание его стало менее рваным, но он не просыпался. — Слышишь меня? — продолжал Хисын, гладя большим пальцем тонкую кожу запястья. — Ты не там. Ты здесь. Со мной. В доме у реки. Мы летали сегодня на параплане. Ты кричал в небе. Помнишь? Ты улыбался. Сону дёрнулся, будто пытаясь вынырнуть из глубины. — Сону, пожалуйста, — прошептал Хисын. — Вернись ко мне. Открой глаза. Ресницы дрогнули. Сначала одна, потом вторая. Сону распахнул глаза — испуганный, не понимающий, где он. Зрачки его блуждали по комнате, пока не наткнулись на лицо Хисына. По щекам текли слёзы, губы дрожали. — Хисын? — голос сорвался. — Я здесь, — тихо сказал Хисын. — Рядом. Ты в безопасности. Сону смотрел на него, всё ещё не веря, всё ещё боясь, что это сон внутри сна. А потом, медленно, словно преодолевая огромное расстояние, потянулся. Прижался к Хисыну всем телом, уткнулся лицом в его грудь и разрыдался. Тихо, беззвучно, так, как плачут те, кто привык, что их слёзы никому не нужны. Хисын обнял его. Крепко, но осторожно. Гладил по спине, по чёрным волосам, спутанным после сна. Шептал что-то бессвязное, тёплое, ласковое — то, что сам хотел бы слышать когда-то, когда было больно, а рядом никого не было. — Ты не один, — говорил он. — Я с тобой. Я не уйду. Никогда. Никуда. Ты больше не там, ты со мной, здесь. А у самого текли слёзы. По щекам, по подбородку, капали на волосы Сону. Он плакал от бессилия и от любви. Оттого, что не мог изменить прошлое, и оттого, что был здесь, сейчас, и мог хотя бы держать его в руках. Никто не должен переживать то, что пережил его Сону. Никто не должен просыпаться с криком, в котором слышится ужас ребёнка. Никто не должен бояться прикосновений собственного отца. Они лежали так долго — час, два, всю ночь. Хисын продолжал гладить его по спине, по волосам, по щекам, стирая слёзы. И когда Сону наконец затих, обмяк в его руках, уснул — на этот раз без кошмаров, — Хисын прошептал в темноту: — Я никогда тебя не оставлю. Никогда. Обещаю. И луна за окном светила на двоих. И река шумела внизу. И догоревший камин ещё хранил тепло этого дня — того самого, когда Сону впервые полетел. Теперь Хисын знал всё. И он оставался. Это было главное. Он проснулся от запаха. Не от кошмара — тот отступил сам, оставив после себя только липкий след тревоги на коже. От запаха — жареного мяса, кофе. Ароматы пробивались сквозь остатки сна, возвращали в реальность, но Сону ещё долго лежал с закрытыми глазами, боясь пошевелиться. Кошмар. Он был. Снова. Снова эти руки, этот голос, это — «папа, не надо, мне больно». Сону зажмурился сильнее, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Грудь сдавило, дышать стало трудно. Он помнил, как метался. Помнил, как чьи-то руки — не те, не страшные, а другие, тёплые — держали его за запястье, поглаживали большим пальцем тонкую кожу там, где белели шрамы. Помнил чей-то голос — тихий, настойчивый, вытягивающий из глубины: «Ты в безопасности. Ты не один. Я рядом». Хисын. Сону открыл глаза. Комната была залита утренним светом — мягким, золотистым, совсем не похожим на тот ужас, который снился ему ночью. Рядом никого не было, но простыня сохранила тепло чужого тела. Подушка пахла кофе и деревом. Что я говорил? — паника накатила новой волной. — Что он слышал? Что я бормотал во сне? Он сел на кровати, обхватил голову руками. Воспоминания о кошмаре накатывали обрывками — слёзы, крик, умоляющий шёпот. И лицо Хисына, склонившееся над ним. И его глаза — встревоженные, но не испуганные, не брезгливые. Только боль. Боль за него. Он знает, — понял Сону. — Или догадывается. Он должен был понять. Внутри всё сжалось. Стыд и страх смешались в один тугой комок, который застрял где-то в груди. Сону хотел провалиться сквозь землю. Хотел убежать. Спрятаться. Не видеть этих глаз, которые знают. Но запах еды был таким настойчивым, а тело так хотело есть после вчерашнего полёта, что он заставил себя встать. Нашёл свою кофту, накинул на плечи. Прошёл в ванную. Вода была горячей, почти обжигающей. Сону стоял под струями, прижавшись лбом к прохладной плитке, и пытался собрать мысли в кучу. Он знает. Но он здесь. Он не ушёл. Он готовит завтрак. Страх не уходил, но стал тише. Словно кто-то взял его за руку и сказал: «Дыши. Всё будет хорошо». Он вытерся, надел чистые джинсы и мягкий свитер — тот самый, серый, в котором Хисын сказал «тебе идёт». Волосы остались влажными, тёмные пряди падали на лоб. Он не стал их укладывать — пусть. Выйдя из ванной, он замер у входа в кухню. Хисын стоял у плиты, слегка сгорбившись над сковородой. На нём была простая белая футболка и домашние штаны, босиком, волосы взъерошены, одна прядь торчит вверх, как у ребёнка. Ничего модельного, ничего стильного — просто утро. Просто он. Сону смотрел, как Хисын ловко подкидывает сковороду — кусочки мяса взлетают в воздух и падают обратно, шипя и брызгая соком. Как пританцовывает, напевая что-то себе под нос — мелодия незнакомая, старая, джазовая, тягучая. Как поправляет пальцем прядь, упавшую на лоб. Он не выглядел встревоженным. Не выглядел так, будто ночью понял что-то ужасное. Он был… обычным. Спокойным. Домашним. Сону вдруг почувствовал, как страх отступает — не полностью, но достаточно, чтобы сделать шаг вперёд. Потому что Хисын знал. И остался. Не задавал вопросов, не требовал объяснений, не смотрел с жалостью. Просто готовил завтрак. Будто это было самое важное в мире — накормить его после тяжёлой ночи. Я люблю его, — подумал Сону. И сам испугался этой мысли — такой простой, такой огромной, такой… окончательной. Я ещё никогда никого так не любил. Ни Харин, никого. Его. Только его. А потом пришёл страх — холодный, липкий, знакомый: «А если он уйдёт? Если однажды проснётся и поймёт, что я не стою его усилий? Что я слишком сломан, слишком сложен, слишком… слишком?» Сону сжал пальцы на дверном косяке, заставляя себя дышать. Не сейчас, — сказал он себе. — Сейчас — не сейчас. Просто… будь здесь. С ним. Хисын, будто почувствовав его взгляд, обернулся. Увидел Сону в дверях, влажного после душа, красивого до невозможности — бледного, тонкого, со спутанными чёрными волосами и испуганными глазами. — Доброе утро, — сказал он, улыбнувшись. — Выспался? Сону кивнул. Не мог говорить. — Иди сюда, — Хисын кивнул на стул у окна. — Сейчас будем завтракать. Сону послушно сел. Смотрел, как Хисын накладывает мясо на тарелки, режет помидоры, выкладывает в миску рис, кимчи, зелень. Подвинул к нему чашку с кофе — чёрный, без сахара. — Спасибо, — прошептал Сону. — Не за что, — ответил Хисын, садясь напротив. Он ничего не спрашивал. Не сказал «ты метался ночью» или «ты кричал во сне». Не пытался вытянуть то, что Сону не был готов дать. Просто сидел напротив и пил свой кофе, смотрел на реку, иногда поглядывал на Сону — тепло, спокойно. Сону чувствовал, как уходит страх. Не полностью — так, до конца не уйдёт никогда, наверное. Но отступает, прячется куда-то в тень, давая место чему-то другому. — Вкусно, — сказал он, откусывая кусочек. — Я старался, — Хисын улыбнулся. Они ели молча. Но молчание было не тем, которое душит. А тем, которое согревает, как плед на холодном ветру. — Хисын, — позвал Сону. — М? — Я рад, что ты здесь, — сказал Сону. И это была не вся правда, которую он хотел сказать, но — часть. Достаточная. — А я рад, что ты проснулся, — ответил Хисын. — И что мы вместе. Сону опустил взгляд, пряча улыбку. Но Хисын всё равно заметил. — Ты сегодня красивый, — сказал он. — Ты говоришь это каждое утро. — И каждое утро это правда. Сону покраснел. Отвёл взгляд. Доел свой блинчик, допил кофе. И подумал: «Если он и знает, то не подаёт вида. Может быть, он просто… принимает. Меня. Со всем, что я есть. И с тем, что было». Они убрали со стола вместе. Сону вытирал тарелки, Хисын складывал их в шкаф. Иногда их руки встречались — и Сону больше не отдёргивал свою. Потом они сели на ковёр у окна, смотреть на реку, которая блестела на солнце. Сону прислонился к Хисыну плечом. — Ты не спросил, — сказал он. — О чём? — Хисын обнял его, притянул ближе. — О том, что ты слышал ночью. Хисын помолчал. — Я слышал достаточно, чтобы понять, что тебе было больно, — сказал он. — И что ты нуждался в том, чтобы кто-то был рядом. — Ты не хочешь знать подробности? — Хочу, — ответил Хисын. — Если ты захочешь рассказать. Если нет — не надо. Я всё равно буду рядом. Сону закрыл глаза. Внутри айсберг трещал — не от боли, не от страха. От того, что его приняли. Такого — сломанного, плачущего, шепчущего во сне чужие имена, которых он боялся. Приняли и остались. — Спасибо, — прошептал он. — Не за что, — ответил Хисын, поцеловав его в макушку. Сону вздохнул полной грудью. Впервые за двенадцать лет — ему не нужно было ничего прятать. И это было страшно. И это было правильно. После завтрака они сидели на веранде — смотрели, как солнце поднимается выше, как лучи пробиваются сквозь кроны деревьев и золотят речную гладь. Сону курил, кажется всего лишь вторую или третью сигарету за сутки проведенные здесь. И это для него был большой прорыв, потому что раньше на сутки и пачки не хватало. Потом он допивал свой кофе, согревая ладони о кружку, и чувствовал, как внутри разливается странное, давно забытое спокойствие. Хисын сидел рядом, облокотившись на перила. Смотрел на лес, на воду, на Сону. Потом вдруг сказал: — Я хочу тебя пофотографировать. Сону поперхнулся. — Что? — Ты слышал, — Хисын улыбнулся своей спокойной, тёплой улыбкой. — Хочу сделать фотосессию для тебя. Не для клиентов, не для портфолио. Для нас. Только ты и я. Здесь, в лесу. — Я… — Сону опустил глаза, чувствуя, как щёки заливает краской. — Я не умею. Позировать. Я всегда неловко выгляжу на фото. — Ты никогда не выглядишь неловко, — сказал Хисын. — Ты всегда прекрасен. — Хисын… — Пожалуйста, — Хисын вдруг подошёл ближе, встал напротив. Поднял его голову за подбородок, потом взял лицо в ладони, большими пальцами провёл по щекам, заставляя поднять взгляд. — Ты ведь знаешь, я давно мечтаю сделать фотосессию для тебя. А мы сейчас в таком красивом месте. Я уже придумал, как это будет. В лесу. Свет, тени, листья. Ты. Пожалуйста. Сону смотрел в его глаза — огромные, тёмные, полные такой нежности, такой надежды, что отказать было невозможно. Да и не хотелось. — Хорошо, — сказал он. — Но есть условие. — Какое? — Хисын не отводил взгляд. Сону улыбнулся. Озорно, почти по-мальчишески. Таким Хисын ещё никогда его не видел. — Поцелуй меня. Хисын замер на секунду. Потом рассмеялся — тихо, счастливо, запрокинув голову. — Боже, солнце, — сказал он, наклоняясь к желанным губам. — Мог бы и не просить. Я готов сутками целовать тебя. И поцеловал. Не спеша, нежно, будто пробуя на вкус. Губы Сону пахли кофе и немного табаком, но Хисыну не было противно. Он хотел, чтобы Сону бросил курить лишь из-за того, что это плохо влияет на здоровье. Но и он не был тираном не читал нотации, не заставлял бросить. Он итак видел, что Сону курит реже, что здесь, что на работе. И Хисын верил, что со временем бросит совсем. Но лишь потому что сам захочет, а не потому что его кто-то заставил. Хисын чувствовал, как дрожат чужие пальцы, когда они касаются его талии, как сжимаются, не решаясь прижать сильнее. Он сам не торопился. Гладил большими пальцами нежную кожу щёк, чувствовал, как Сону тает в его руках, как отвечает — робко, но открыто, отдавая всю нежность, на которую был способен. Сону прижался ближе. Руки его уже не дрожали — они держали Хисына так, будто боялись потерять. И он осознал: он зависим. От этого голоса, от этих глаз, от этих рук, которые держали его так бережно, будто он был чем-то драгоценным. Он больше не мог без Хисына. И это было страшно — и это было прекрасно. Когда они отстранились, Хисын коснулся лбом его лба. — Ну что, модель, — прошептал он. — Готова к съёмке? — Я не модель, — ответил Сону, всё ещё не открывая глаз. — Я просто Сону. — Самый красивый Сону в мире, — сказал Хисын. — Пойдём. Он взял его за руку и повёл в лес. Лес встречал их утренней прохладой и запахом мокрой хвои. Хисын вёл Сону по тропинке, иногда останавливаясь, чтобы посмотреть свет, прищуриться, оценить. Он снимал не торопясь — просил встать под старую сосну, коснуться рукой шершавого ствола, закрыть глаза, подставить лицо солнцу. Сону сначала стеснялся. Краснел, опускал взгляд, не знал, куда деть руки. Но Хисын не торопил. Он подходил, поправлял прядь волос, шептал что-то успокаивающее, и страх постепенно уходил. — Посмотри на меня, — просил Хисын. — Не на камеру. На меня. Сону смотрел. В огромные глаза, в спокойную улыбку, в руки, которые держали камеру, но готовы были в любую секунду опустить её и обнять. И забывал, что его снимают. Просто был — здесь, в этом лесу, в этом свете, с этим человеком. — Я люблю тебя, — тихо сказал Сону, глядя прямо в объектив. Хисын опустил камеру. — Знаю, — ответил он. — Я тоже. А потом снова поднял её и сделал кадр — последний в тот день. Сону стоял на фоне огромного старого дерева, волосы его растрепал ветер, на губах застыла полуулыбка, а в глазах — свет. Настоящий. Тот, который появляется, когда человек впервые за долгое время чувствует себя счастливым. Они вернулись в домик уже под вечер. Хисын листал снимки на экране камеры, иногда показывал Сону. Тот смотрел, краснел, отводил взгляд. — Это я? — спросил он, останавливаясь на одном кадре — на том самом, последнем. — Ты, — ответил Хисын. — Самый настоящий. — Я здесь… красивый, — тихо сказал Сону, будто не веря. — Ты всегда красивый, — ответил Хисын. — Просто ты не привык на себя смотреть. Сону молчал. А потом вдруг сказал: — Хисын, оставь их. Не показывай никому. Только нам. — Только нам, — согласился Хисын. — Обещаю. Он закрыл камеру, убрал в рюкзак. Подошёл к Сону, обнял со спины, положил подбородок на плечо. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За доверие. За то, что ты согласился. За то, что ты есть. Сону закрыл глаза. Прижался спиной к его груди, чувствуя, как бьётся сердце. — Ты говорил, что твоей любви хватит на двоих, — сказал он. — Я теперь знаю, что это правда. Хисын поцеловал его в висок. — Моей — да, — сказал он. — Но ты тоже умеешь любить. Ты просто не замечаешь. — Замечаю, — прошептал Сону. — С тобой — замечаю. Они стояли так — обнявшись, у окна, за которым догорал закат. И Сону впервые не хотелось, чтобы этот день кончался. Но он знал — завтра будет новый. И Хисын будет рядом. И это было главное. Вечер опустился на домик у реки мягкий, почти бархатный. За окном темнело, где-то вдалеке ухал филин, и ветер чуть шевелил занавески. Внутри горел торшер и свет от телевизора — Хисын включил какой-то старый фильм, который они оба уже видели, но не выключали, потому что звук создавал ощущение дома. Ужинали снова на полу — на том самом пушистом ковре, где прошлым вечером пили вино и целовались при свечах. Сегодня было проще — тёплый суп, который Хисын разогрел в кастрюльке, свежий хлеб, чай. Без вина, без свечей. Просто они. И это было даже лучше. Сону сидел, прислонившись спиной к дивану, и печатал Чонвону. «Привет. Мы в лесу. Хисын снял домик. Я летал на параплане». Ответ пришёл почти сразу. «ЧТО?! Параплан?! СОНУ, ТЫ С УМА СОШЁЛ??» Сону усмехнулся. «Нормально всё. Инструктор был. И Хисын рядом». «И как?» «Не передать. Я кричал в небе. Выпустил всё. Стало легче». Чонвон напечатал долго — видно, переживал. «Я рад за тебя. Правда. Ты заслужил этот полёт. И этого человека». Сону покраснел. Подумал секунду и добавил: «Мы остановились в лесном домике. Лес прекрасный. А ещё Хисын меня фотографировал». Чонвон прислал кучу смайликов, восклицательных знаков и сердечек. «Я же говорил! Я говорил, что Хисын тебе сделает шикарный сюрприз!» «Говорил», — согласился Сону. «Передай ему спасибо. За то, что делает счастливым моего брата». Сону смотрел на экран, чувствуя, как тепло разливается по груди. Счастливым. Странное слово. Он никогда не думал, что о нём можно так сказать. И вот — брат пишет, что он счастлив. И он не спорит. Потому что это правда. Он убрал телефон, поднял глаза. Хисын сидел рядом, облокотившись на диван, и смотрел телевизор. Сосредоточенно, чуть нахмурившись, будто от исхода фильма зависела его жизнь. Свет торшера падал на его лицо, подсвечивая скулы, делая тени глубже. Сону подполз ближе. Коснулся его пальцев, переплёл свои с его. Хисын не отвёл взгляда от экрана, но пальцы его сжались в ответ — коротко, тёпло. Сону наклонился, поцеловал Хисына в щёку. Медленно, не торопясь. Коснулся губами мягкой кожи, почувствовал лёгкую щетину, запах — такой знакомый, такой родной. — Спасибо, — прошептал он. Хисын повернул голову. В его глазах — удивление, нежность и что-то ещё, что Сону уже научился читать. Любовь. — За что? — спросил Хисын. Сону помолчал. Собрался с мыслями. — За эти выходные, — сказал он. — За небо. За лес. За то, что ты меня фотографировал и я не боялся. За то, что ты рядом. — Я всегда рядом, — ответил Хисын. — Я знаю. — Сону прижался к нему, положил голову на грудь, туда, где билось сердце. Ровно, спокойно, как ритм, который он хотел слушать вечность. — За то, что делаешь меня счастливым. Хисын обнял его. Крепко, но осторожно, будто держал в руках что-то бесконечно ценное. Поцеловал в макушку, зарылся носом в чёрные волосы, вдохнул. — Ты и сам себя делаешь счастливым, — сказал он. — Я просто рядом. — Не просто, — возразил Сону. — Ты для меня — всё. Слова вырвались сами. Сону не ожидал их, не готовил, не думал. Они просто вышли — тихие, тёплые, настоящие. Хисын замер. Потом прижал его сильнее, так, что стало почти нечем дышать. — И ты для меня — всё, — прошептал он. — Помни это. Они смотрели фильм, который давно закончился, но не замечали этого. Лежали на ковре, обнявшись, слушая дыхание друг друга. Сону чувствовал, как сердце Хисына бьётся под его щекой, как его пальцы перебирают его волосы, как тепло разливается по телу. — Хисын, — позвал он. — М? — Я никогда не был так счастлив. Даже не знал, что так бывает. — Бывает, — ответил Хисын. — И ещё больше будет. Обещаю. Сону закрыл глаза. Улыбался. В темноте, под ровное биение чужого сердца, он чувствовал себя в безопасности. Завтра они вернутся в город. К работе, к Чонвону, к обычной жизни. Но эти дни останутся с ними навсегда — дни, когда они летал. День, когда они были счастливы. День, когда Сону понял: любовь — это не боль. Любовь — это когда кто-то держит тебя за руку и не отпускает. — Спокойной ночи, — прошептал Сону. — Спокойной ночи, любимый, — ответил Хисын. Сону уснул с улыбкой. Без кошмаров. Без страха. Рядом с тем, кто сказал: «Я никогда тебя не обижу». И он верил.

🌿

Дорога от лесного домика до Лос-Анджелеса заняла около двух часов. Хисын вёл машину, сосредоточенно глядя на трассу, но иногда его взгляд скользил в сторону и задерживался на лице Сону дольше, чем требовалось для безопасности. Сону чувствовал эти взгляды, но не оборачивался — только улыбался краем губ и смотрел в окно на убегающие назад деревья, холмы, придорожные кафе. Они молчали. Не потому, что не о чем было говорить, а потому, что слова стали не нужны. Тишина между ними теперь была другой — не той, которая давит и требует заполнения, а той, которая согревает. Как плед. Как кофе в холодное утро. Как его рука, которая лежала на подлокотнике, и Хисын время от времени накрывал её своей. Сону смотрел на их переплетённые пальцы и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё несколько месяцев назад он вздрагивал от любого прикосновения. А теперь — сам не отпускал. Теперь ему казалось, что рука Хисына — это то место, где его ладони положено быть. — Ты улыбаешься, — заметил Хисын. — Улыбаюсь, — согласился Сону. — Чему? — Не знаю. Просто… хорошо. Хисын сжал его пальцы крепче и ничего не ответил. Не надо было. Машина остановилась у подъезда. За окнами Сону видел знакомые очертания своего дома — серые стены, клумбы с чахлыми цветами, качели во дворе. Обычный Лос-Анджелес. Обычная жизнь. Которая почему-то казалась теперь не такой серой, как раньше. — Приехали, — сказал Хисын. — Приехали, — повторил Сону. Он не выходил. Сидел, сжимая в руке ремень безопасности, и чувствовал, как не хочется открывать дверь, вылезать, отпускать эту руку, которая всё ещё лежала на подлокотнике. — Сону, — Хисын улыбнулся. — Мы же увидимся вечером. Ты сам пригласил. — Знаю. — Тогда чего ты ждёшь? Сону повернулся к нему. Посмотрел в глаза — огромные, тёмные, спокойные. В них не было страха, который жил в нём самом. Только тепло. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За всё. За этот уикенд. За небо. За лес. За то, что… — он запнулся. — За то, что ты есть. Хисын наклонился, поцеловал его в щёку. Губы его были тёплыми, и Сону на секунду закрыл глаза, запоминая это ощущение. — Вечером приеду, — сказал Хисын. — Во сколько? — В семь. Я приготовлю ужин. Чонвон с Миной будут. — Боишься оставлять меня с братом наедине? — усмехнулся Хисын. — Боюсь, что ты передумаешь, когда он начнёт задавать свои вопросы, — честно ответил Сону. — Не передумаю, — Хисын коснулся его подбородка, заставляя смотреть себе в глаза. — Я же сказал: я никуда не уйду. Сону кивнул. Выдохнул. Вышел из машины. Хисын ждал, пока он зайдёт в подъезд. Сону обернулся на пороге, помахал рукой. Хисын помахал в ответ. И только когда дверь закрылась, тронулся с места. Квартира встретила Сону запахом жареного лука и звуками возни на кухне. Чонвон, услышав шаги, вылетел в коридор как ураган — в мятом фартуке, с ложкой в одной руке и телефоном в другой. — СОНУ! ТЫ ПРИЕХАЛ! Он налетел на брата, обнял так, что у того чуть рёбра не треснули. — Я тоже рад тебя видеть, — прохрипел Сону, отбиваясь. — Отпусти, задохнусь. — Не отпущу, пока не расскажешь всё! — Чонвон отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в лицо. — Как прошло? Как полёт? Ты писал про параплан — это правда? Ты реально летал? А Хисын? А вы? А где вы были? А что делали? — Чонвон, — Сону поднял руки. — Дай я хотя бы куртку сниму. Чонвон сделал шаг назад, сверля его нетерпеливым взглядом. Сону медленно снял куртку, повесил на вешалку, разулся, прошёл на кухню. Сел за стол. Чонвон сел напротив, положив локти на столешницу и подперев подбородок ладонями. — Рассказывай. Сону усмехнулся. Взял кружку с чаем, который брат, кажется, предусмотрительно заварил заранее. — Мы летали на параплане, — сказал он. — Я кричал в небе. Было страшно и здорово одновременно. — Ты кричал? — Чонвон округлил глаза. — Да. Все двенадцать лет вылетели одним криком. — И что, помогло? Сону подумал. — Кажется, да, — сказал он. — Стало легче. Не так сильно давит. Чонвон кивнул, не спрашивая, что именно перестало давить. Он умел быть тактичным, когда это было нужно. — А потом? — спросил он, и в голосе его появились лукавые нотки. — Что было потом? — Ничего такого, — Сону опустил взгляд. — Гуляли по лесу. Хисын меня фотографировал. Вечером сидели у камина. Просто… были вместе. — И всё? — Чонвон выгнул бровь. — А что ещё должно было быть? — Сону покраснел, но старался держаться. — Не знаю, — Чонвон развёл руками. — Вы же теперь вместе. Официально. Могли бы… — Чонвон, — перебил Сону. — Мы просто целовались. Всё остальное… не торопимся. Ему важно, чтобы я чувствовал себя в безопасности. Чонвон замолчал. Посмотрел на брата — на его порозовевшие щёки, на спокойные глаза, на то, как он сжимает кружку, но пальцы не дрожат. — Ладно, — сказал он. — Не буду лезть. Но ты счастлив? Сону поднял голову. Посмотрел на брата — такого же черноволосого, с такими же лисьими глазами, но без той тени, что лежала на его собственных. — Да, — сказал он. — Кажется, да. — Тогда я за тебя рад, — Чонвон улыбнулся, и ямочки на его щеках стали глубже. — А теперь — мы сегодня все вместе ужинаем? — Я пригласил Хисына в семь. И вас с Миной. — Тогда я в супермаркет, — Чонвон вскочил. — А ты пока в душ и отдыхай. Выглядишь уставшим, хоть и счастливым. Он уже был в коридоре, когда Сону окликнул его: — Чонвон. — М? — Спасибо. Что не лезешь. И что… просто радуешься за меня. Чонвон обернулся. Улыбнулся. — Ты мой брат, — сказал он. — Я всегда буду радоваться твоему счастью. Даже если не понимаю до конца, как оно работает. Он вышел. Хлопнула дверь. Сону остался один. Прошёл в свою комнату, сел на кровать. Достал телефон. Написал Хисыну: «Я дома. Чонвон в восторге. Спрашивал, было ли у нас что-то кроме поцелуев». Ответ пришёл почти сразу: «И что ты сказал?» «Правду. Что мы не торопимся». «Я рад, что ты не врёшь ему». «Я больше не хочу врать. Никому». «Я тоже. Увидимся в семь». «Увидимся». Сону убрал телефон, лёг на кровать, глядя в потолок. У него был вечер. Ужин. Семья. И человек, который поцеловал его на прощание и обещал вернуться. Сону закрыл глаза и улыбнулся. Впервые за долгое время — в предвкушении.

🌿

Хисын пришёл раньше — половина седьмого, когда Сону ещё возился с салатом, а Чонвон пытался понять, почему мясо шипит не так, как вчера. Звонок в дверь застал всех врасплох — Сону выронил нож, Чонвон чуть не поджёг фартук. — Я открою! — крикнул он и умчался в коридор. Сону услышал приглушённые голоса, смех, хлопок по спине — Чонвон встречал Хисына так, будто они были старыми друзьями. А через мгновение тот зашёл на кухню, и Сону почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Хисын был в простой чёрной футболке и тёмных джинсах — так просто, так обычно, так по-домашнему. Но он улыбался той своей улыбкой, от которой у Сону перехватывало дыхание. — Ты рано, — сказал Сону, отводя взгляд. — Хотел помочь, — ответил Хисын, снимая часы и закатывая рукава. — Я сам… — Я знаю. — Хисын подошёл к мойке, вымыл руки. — Но хочу быть рядом. Он встал рядом с Сону у столешницы, взял нож, который тот уронил, и начал аккуратно нарезать помидоры. Сону смотрел на его пальцы — длинные, спокойные, уверенные. И чувствовал, как уходит напряжение, которое копилось весь день. Чонвон заглянул на кухню, увидел их — стоящих плечом к плечу, молчаливых, сосредоточенных на деле — и улыбнулся. Ничего не сказал. Только подмигнул Мине, которая уже накрывала на стол. Ужин получился шумным. Чонвон болтал без умолку, пересказывал Хисыну истории из их с Сону детства — про то, как он учил брата плавать и чуть не утонул сам, про то, как Сону в двенадцать лет покрасил волосы в синий и мама плакала от смеха. Мина поддакивала, смеялась, иногда подкладывала Чонвону еду, когда он увлекался разговором и забывал про тарелку. А Хисын… Хисын был душой компании. Шутил, рассказывал смешные случаи со съёмок, подкалывал Чонвона, но мягко, безобидно. Он успевал накладывать еду себе и — незаметно — Сону, пододвигал ему тарелку, когда тот увлекался разговором и забывал поесть. Разливал вино — сначала всем, потом Сону, чуть больше, чем остальным, будто знал, что ему нужно расслабиться. И смотрел. Часто. Так, что Чонвон не выдержал. — Хисын-хён, — сказал он, когда Мина ушла за добавкой, — ты на моего брата с таким выражением смотришь, будто он — произведение искусства. Хисын не смутился. Только улыбнулся. — Он и есть произведение искусства, — ответил он. Сону покраснел. Уткнулся в тарелку. — Ладно, — Чонвон поднял бокал. — За это и выпьем. За искусство. И за то, чтобы оно никогда не заканчивалось. — За небанальные тосты, — усмехнулась Мина, возвращаясь. — За небанальные тосты! — подхватил Чонвон. Чокнулись. Выпили. Сону пил маленькими глотками, чувствуя, как вино разливает тепло по телу, а взгляд Хисына — ещё теплее. После ужина Мина ушла мыть посуду, Чонвон вызвался помогать. Сону и Хисын остались в гостиной — на диване, под мягким светом торшера. — Ты сегодня много говорил, — заметил Сону. — Я умею, когда нужно, — ответил Хисын. — Им понравилось. — А тебе? — Мне тоже, — Сону помолчал. — Я не привык, чтобы кто-то так легко вписывался в мою семью. Чонвон обычно людей настороженно принимает. — Твой брат видит, что я тебя люблю, — сказал Хисын. — Ему этого достаточно. Сону опустил взгляд. Сердце билось быстрее. — Ты поэтому пришёл раньше? — Помочь. И побыть с тобой. Одним. — А сейчас? — Сону поднял глаза. — Сейчас я хочу остаться, — Хисын взял его за руку. — Если ты не против. Сону сжал его пальцы в ответ. — Не против. Чонвон и Мина ушли около одиннадцати. В дверях Чонвон обернулся, посмотрел на брата и Хисына, которые сидели всё там же — на диване, держась за руки, и ничего не сказал. Только кивнул. Пожелал спокойной ночи. А Мина, уже надевая куртку, прошептала ему на ухо: — Они такие красивые вместе. — Знаю, — ответил Чонвон. — Наконец-то. Сону закрыл дверь за братом и вернулся в гостиную. Хисын стоял у окна, смотрел на ночной город. — Ты устал? — спросил Сону. — Немного, — признался Хисын. — Оставайся. — Ты уверен? — Уверен, — Сону подошёл ближе. — Я хочу, чтобы ты был рядом. Хисын обнял его. Просто — прижал к себе, уткнулся носом в макушку. — Хорошо, — сказал он. Они спали в комнате Сону. Вместе. Не первый раз — но в этой квартире, в его кровати, среди его вещей, это было по-особенному. Сону лежал на боку, прижавшись спиной к груди Хисына. Чувствовал его дыхание на затылке, его руку на своей талии. Пахло кофе, деревом и чем-то ещё — тем, чем пахнет человек, который стал домом. — Хисын, — прошептал он. — М? — Мне хорошо с тобой. — И мне. — Ты не жалеешь, что пришёл? — Никогда не жалею, когда я с тобой. Сону закрыл глаза. Уснул. Без кошмаров, без страха. Рядом с тем, кто не уходил. А Хисын долго смотрел на его затылок, на чёрные волосы, разметавшиеся по подушке. Потом поцеловал их и тоже закрыл глаза. Завтра будет новый день. Но это уже не пугало.

🌿

Кабинет Намджуна. Четверг. Сону опять пришёл пораньше. Сидел в приёмной, листал телефон — смотрел фотографии, которые Хисын сделал в лесу. Тот кадр, где он стоял у старого дерева и улыбался, стоял у него на заставке. Он сам не заметил, как поставил. — Сону-щи, заходите. Намджун ждал его в кресле, с блокнотом на коленях. В кабинете пахло мятой и покоем — тот самый запах, который Сону уже научился ассоциировать с безопасностью. Он сел, сжал подлокотники. Дышал. — Как прошла неделя? — спросил Намджун. — Хорошо, — Сону выдохнул. — Мы ездили за город на выходные. — Мы? — Я и Хисын, — Сону произнёс это имя легко, без страха, и сам заметил. — Он снял домик у реки. Мы летали на параплане. Представляете? Это моя давняя мечта! Намджун поднял бровь, но не перебил. — Я кричал в небе, — продолжил Сону. — Всё, что наболело. Громко. А потом стало легче. Я не думал, что это может помочь. — Крик — это освобождение, — мягко сказал Намджун. — Мы часто держим боль в теле, в голосовых связках. Выпустить её через звук — один из древнейших способов исцеления. Сону кивнул. Вспомнил, как ветер трепал волосы, как земля внизу была маленькой, как Хисын летел рядом. — А ещё он меня фотографировал, — сказал Сону. — В лесу. Я сначала стеснялся, потом привык. Он смотрит на меня через объектив так… — он запнулся, подбирая слова. — Будто я что-то ценное. — Вы для него ценное, — ответил Намджун. — Это не иллюзия. Сону опустил взгляд. Помолчал. А потом сказал то, что боялся произносить вслух всю неделю. — Он слышал мои кошмары. В ту ночь, в домике. — Что вы имеете в виду? — Я кричал во сне. Просил отца не трогать меня. — Сону сжал пальцы. — А Хисын меня успокаивал. Гладил по руке. Говорил, что я в безопасности. А утром — ничего не спросил. Не потребовал объяснений. Просто приготовил завтрак. Будто ничего не случилось. — Как вы себя чувствовали, когда поняли, что он всё слышал? — Страшно, — честно сказал Сону. — Думал, он отвернётся. Испугается. Поймёт, какой я сломанный. Я всегда считал, что так как поступил со мной мой отец это позор, хоть и не виноват в этом... — И что произошло? — Ничего. Он остался, — Сону поднял глаза. — Он просто остался. Намджун кивнул, делая пометку в блокноте. — Вы рассказали ему правду? — Не всю. Я не готов. — А хотели бы? Сону замолчал. Долго. Так долго, что Намджун не выдержал — отложил ручку. — Сону-щи? — Да, — прошептал Сону. — Хотел бы. Чтобы он знал. Чтобы не было секретов. Чтобы он понимал, почему я такой. — Это нормальное желание, — сказал Намджун. — Человек, которому вы доверяете свои чувства, свою жизнь, заслуживает знать, почему вы иногда просыпаетесь с криком. Но это не должно быть насилием над собой. Вы расскажете, когда будете готовы. — А если я никогда не буду готов? — Тогда он будет любить вас и без этой правды, — ответил Намджун. — По вашим рассказам, он именно такой. Сону сглотнул. Слёзы подступили к глазам, но он их сдержал. — Я сам его поцеловал, — сказал он. — Не он меня. Я. Сначала в щёку, потом в губы. У камина. — Это был ваш выбор? — Да. — Сону улыбнулся сквозь слёзы. — Впервые в жизни я сам кого-то поцеловал. Не под давлением, не потому что надо, не потому что боялся отказа. А потому что хотел. Намджун смотрел на него с теплом. — Это большой шаг, Сону-щи. Вы позволили себе хотеть. — Я боюсь, — признался Сону. — Боюсь, что не смогу дать ему всё. Что когда-нибудь он захочет большего, а я не смогу. Что он устанет ждать. — Чего именно вы боитесь? — Близости. Настоящей. Не поцелуев, а… — Сону покраснел, но заставил себя договорить. — Когда нужно раздеваться. Когда нужно трогать. Касаться кожи. Я не знаю, смогу ли. После отца… я даже с Харин не всегда мог. Пил, чтобы расслабиться. — Хисын знает об этом? — Нет. Он знает, что я боюсь прикосновений. Но не знает почему. И не знает про алкоголь. — И всё равно не торопит вас? — Нет. Он ждёт. Сколько нужно. Говорит, что ему ничего не нужно, кроме того, чтобы я был рядом. Намджун помолчал, собираясь с мыслями. — Сону-щи, вы сказали, что хотите рассказать ему правду. Возможно, когда вы решитесь на этот разговор, вам станет легче. Не потому, что он вас простит — ему не за что вас прощать. А потому, что тайна перестанет быть грузом. — А если он не поймёт? — Вы сами сказали, что он слышал ваши кошмары и остался. Вы сами сказали, что он не задавал вопросов, не давил, не требовал. По-моему, это человек, который умеет понимать без слов. Сону кивнул. Вытер глаза рукавом. — И ещё, — продолжил Намджун, возвращаясь к блокноту. — Вы упомянули, что хотите большего, но не уверены, что сможете. Чего именно вы хотите? — Не знаю, — честно сказал Сону. — Я не думал… Но когда он рядом, когда он обнимает меня — я хочу, чтобы он не останавливался. Чтобы его руки были везде. Чтобы касался кожи, целовал. — Он покраснел до корней волос. — Боже, я не могу это говорить. — Можете, — спокойно сказал Намджун. — Это нормально. Вы взрослый человек, у которого есть потребность в близости. И вы имеете право её испытывать. Страх — это реакция на прошлое. Но он не должен диктовать вам, что можно, а что нельзя. — Я боюсь, что не смогу дать ему всего. Что он захочет секса, а я… — Сону замолчал, не в силах закончить. — А если он не захочет? — спросил Намджун. — Если ему достаточно того, что вы даёте сейчас? И если он готов ждать столько, сколько понадобится? — Я не хочу, чтобы он ждал. — Почему? — Потому что я чувствую себя виноватым, — Сону наконец произнёс это вслух. — Он делает для меня так много, а я… я даже не могу нормально его поцеловать, не замирая от страха. — Сону-щи, — Намджун наклонился вперёд, — вы поцеловали его сами. Это огромный шаг. Он не требует от вас большего. Он просто любит вас. И ждёт. Не требуя. Не намекая. Просто — ждёт. Потому что умеет ждать. — Я не заслужил такого терпения, — прошептал Сону. — Не вам это решать, — ответил Намджун. — Это его выбор. И он сделал его. Сону закрыл глаза. Слёзы текли по щекам. — Я хочу ему рассказать, — сказал он. — Про отца. Всё. — Когда? — Не знаю. Но скоро. Я чувствую, что готов. Почти. — Это ваш выбор, — повторил Намджун. — Вы имеете право рассказать, когда будете готовы. Имеете право не рассказывать вовсе. Но если решитесь — я буду рад, что вы сделали этот шаг. Значит в нашем общении есть большой прогресс. Сону кивнул. Выдохнул. — Спасибо, — сказал он. — За то, что слушаете. — Это моя работа, — улыбнулся Намджун. — И моё призвание. Сону встал, пожал ему руку. Вышел из кабинета. В машине он долго сидел, глядя на телефон. Написал Хисыну: «Был у Намджуна. Говорил о тебе. О нас. Я хочу рассказать тебе кое-что. Не сейчас. Но скоро. Ты готов?» Ответ пришёл через минуту: «Я всегда готов слушать тебя. Не торопись. Я никуда не уйду». Сону смотрел на экран. Улыбался. Он завёл машину и поехал домой. Внутри айсберг трещал. Не от боли — от освобождения.