Fate

Сону считает дни до встречи с Юной. Осталось всего четырнадцать дней — и он увидит свою малышку, свою кровинку, маленькое счастье, ради которого стоит просыпаться по утрам. День первый. Понедельник. Утро. Обычное, как все. Голова не болит — вчера он выпил совсем чуть-чуть виски, всего одну кружку, и это уже радует. Маленькая победа, о которой никто не узнает. На кухне на столе снова записка от брата. Чонвон приготовил яичницу с беконом и оставил в микроволновке, сверху прилепил стикер с нарисованным сердечком. Сону улыбается, достаёт тарелку и съедает завтрак быстро, даже не разогревая — так вкуснее, чувствуется, что брат старался. Он варит кофе, наливает в любимую кружку и выходит на балкон. Первая затяжка — глубокая, до лёгких, до головокружения. Никотин растекается по венам, кофе бодрит, и на короткую минуту жизнь кажется терпимее. Кофе бодрит, а никотин убивает. Сону не думает об этом. У него нет сил думать о том, что убивает, а что лечит. Есть только сейчас, только этот глоток, только этот дым на утреннем солнце. Дальше — душ, выбор одежды. Сегодня он надевает классические чёрные брюки, ремень, тёмно-синюю рубашку. Волосы цвета вороньего крыла слишком отросли — стричься лень, да и времени нет. Он укладывает их гелем, аккуратно, чтобы не торчали, и смотрит в зеркало. Губы обветрены, саднят. Он достаёт бальзам, мажет тонким слоем, морщится от прикосновения. Кто тебя вообще целовать будет? — думает он. Но привычка осталась с тех времён, когда он ещё надеялся, что кто-то захочет прикоснуться к его губам. По пути на работу он снова слушает Linkin Park. Старый трек, знакомый до каждой ноты. Подпевает, сам не замечая, как пальцы отбивают ритм по рулю. Лос-Анджелес просыпается, солнце заливает улицы, люди спешат по своим делам. Ким Сону тоже пытается. Проснуться. Улыбнуться. Дожить до вечера. До встречи. До той самой, через четырнадцать дней. Работа. Хисын заходит — просто поздороваться, взять ключ от зала. Сегодня на нём простая чёрная футболка, на шее — крупная серебряная цепочка. Стильно, но без пафоса. Чёрные джинсы с разрезами на коленях, и Сону не сразу замечает, что залипает на эти колени, торчащие из дырок. Хисын садится на диван с чашкой кофе, и Сону переводит взгляд выше. На руке — часы. Наверное, дорогие. Выглядят пафосно, но Хисыну идёт. Он вообще выглядит дорого. Красиво. Как с обложки журнала, только живой. Волосы снова уложены. Хорошо, даже очень — как будто над его причёской работал профессиональный стилист. Кожа на лице гладкая, без изъянов. От природы или уходовая косметика? Сону думает, что хотел бы спросить, узнать. И главное — хотел бы коснуться этой гладкой кожи. Мысль приходит сама собой. Он её отгоняет. Смотрит на глаза. Огромные, красивые, глубокие. Взгляд переходит к ровному носу — и падает на губы. Красивые, пухлые, тоже блестят от бальзама. Сону закусывает свою нижнюю губу. Что, чёрт возьми, происходит? Он больше года один. Даже по клубам не ходит после того, как Сонхун его спас. Да и в клубах никто не цеплял его по-настоящему. Он спал с ними, чтобы чувствовать, что нужен кому-то. Что он живой. Раздаривал своё тело налево и направо. Каждый раз утром убегал в панике и корил себя. Никто не цеплял. Только один раз в жизни — Харин. Сону думал, что он однолюб. Что его сердце, сломанное однажды, больше не способно на такое. Но Хисын… с того дня, как он появился в студии, медленно, но верно заполняет мысли несчастного Сону. И это проблема. — Нравлюсь? — вдруг говорит Хисын. Сону дёргается. Щёки заливает румянцем, он резко отворачивается к компьютеру, делает вид, что читает что-то важное. Стыдно. И непонятно. Сказать «не нравится» — вдруг обидится. Сказать «нравится» — поймёт не так. Слова путаются, язык не слушается. Хисын не давит. Он просто меняет тему, будто ничего не случилось. — Ты сегодня в тёмно-синей рубашке, — говорит он. — Тебе идёт этот цвет. Глаза ярче. И губы кажутся ещё полнее, хоть и искусаны. Сону кивает. Не знает, что ответить. Внутри всё сжимается. Комплименты ему делают часто. Он знает, что красив. Знает, что это его и сгубило — его красота, из-за которой отец смотрел на него не по-отцовски. Но комплимент от Хисына — другой. От него почему-то приятно. От него хочется улыбнуться, спрятать лицо, но не убежать. Кажется, ещё один кусочек льда дал трещину. Вечером дома. Сону снимает кеды, ставит кожаный рюкзак на тумбочку в прихожой и уже из коридора чувствует запах гари. — Чонвон! — Я здесь! — голос брата звучит на удивление бодро для того, кто только что устроил кулинарную катастрофу. Сону заходит на кухню и замирает. На сковороде лежит то, что когда-то было мясом. Теперь это маленькие чёрные угольки, которые даже не издают запаха — всё, что могло гореть, уже сгорело. Чонвон стоит у плиты с лопаткой в руке, смотрит на результат своего труда и улыбается. Во весь рот, с ямочками на щеках, с видом человека, который только что совершил великое открытие. — Я пытался приготовить стейки, — сообщает он. — Получилось, ну... угли для барбекю. — Ты идиот, — выдыхает Сону. — Знаю. — Чонвон ставит сковороду в раковину, поворачивается к брату. — Пиццу закажем? — Закажем. Позже они сидят на диване, пицца остывает в коробке на журнальном столике, на экране телевизора какое-то юмористическое шоу. Чонвон хохочет так, что трясётся весь диван, тычет пальцем в экран и что-то комментирует, но Сону не разбирает слов. Он смотрит на брата. На его счастливое лицо, на ямочки, на то, как он весь светится от простого вечера, проведённого дома. И вдруг — сам не замечая как — начинает смеяться. Вслух. Впервые за долгое время. Чонвон замирает, смотрит на него с удивлением. — Ты чего? — спрашивает Сону, заметив его взгляд. — Ничего. — Чонвон улыбается. — Просто я давно тебя таким не видел. Сону не знает, что ответить. Он просто берёт кусок пиццы и делает вид, что очень занят едой. Но внутри — странное, забытое чувство. Как будто тепло разливается по груди, медленно, осторожно. Они смотрят шоу до полуночи. Сону смеётся ещё несколько раз — и каждый раз Чонвон бросает на него короткий, полный надежды взгляд. Когда брат наконец уходит спать в свою комнату, зевая пожелав «доброй ночи». Сону убирает пустую коробку из-под пиццы, выключает свет в гостиной. Выходит. В прихожей, перекладывая вещи из рюкзака, он натыкается на сложенный листок. Вытаскивает. На нём корявым почерком Чонвона выведено: «Хорошего дня тебе завтра. Я люблю тебя. Ч.». Сону сжимает бумагу в пальцах. Стоит в тёмной прихожей, вспоминает смех брата сегодня вечером. Думает когда он успел записку подложить? Но она так греет сердце и душу. Сону снова улыбается. Убирает записку в ящик стола, где хранит все такие. Идёт на кухню, включает чайник. Рука тянется к шкафчику с виски, но замирает на полпути. Он смотрит на свои пальцы. Отводит руку. Наливает чай. Пьёт в темноте, глядя на ночной Лос-Анджелес. Завтра будет новый день. Но сегодня, кажется, он был почти счастлив.

🖤🖤🖤

День четвёртый. Четверг. Сеанса нет. Сону открывает сообщение от Намджуна, когда пьёт утренний кофе на балконе. Сигарета дымится в пальцах, солнце только начинает подниматься над Лос-Анджелесом, и город внизу кажется игрушечным, ненастоящим. «Сону-щи, ближайшие десять дней меня не будет в городе. Если будет нужно — я на связи. Надеюсь, вы справитесь. Берегите себя». Сону перечитывает сообщение дважды. Потом убирает телефон в карман. Странное чувство разливается в груди. С одной стороны — облегчение. Можно не выворачивать душу. Можно не сидеть в этом кресле, не копаться в старых ранах, не смотреть на Намджуна, который всё видит, даже когда молчит. Можно просто жить. Работа, дом, сигареты, сны, от которых просыпаешься в холодном поту. Привычная рутина. С другой стороны — якорь исчез. Сону не любит признаваться себе, что Намджун стал для него чем-то вроде спасательного круга. Что эти сеансы, тяжёлые, выворачивающие, давали ему иллюзию, что он не один тащит этот груз. Что есть кто-то, кто слушает, не осуждает, не требует быть сильным. Теперь этого кого-то нет. На десять дней. Вечером, возвращаясь с работы, Сону заезжает в супермаркет. Тележка едет по рядам сама собой — рис, яйца, сок, что-то вкусное, чтобы Чонвон не умер с голоду. У стеллажа с алкоголем он замирает. Смотрит на бутылки. Виски. Дешёвый, привычный. Тот самый, который стоит в шкафчике на кухне, который он прячет за банками с крупой. Рука тянется сама. Он берёт бутылку, ставит в тележку. На всякий случай, — думает он. Потом, уже дома, ставит её в шкафчик. Рядом с полупустой. На всякий случай. Просто чтобы была. Просто чтобы знать, что есть выход, если станет совсем невмоготу. Чонвон заходит на кухню, открывает холодильник, что-то ищет. — Ты чего такой грустный? — спрашивает он, не оборачиваясь. — Не грустный. — А какой? Сону не отвечает. Смотрит на шкафчик, за которым стоит бутылка. Потом переводит взгляд на брата. На его спину в спортивной кофте, на то, как он зачем-то переставляет банки с соком, хотя ничего не ищет. — Просто устал, — говорит Сону. Чонвон оборачивается, смотрит на него. Не верит, но не лезет. — Сделать тебе чай? — Сделай. Они сидят на кухне, пьют чай, смотрят видео в тик токе на телефоне. Чонвон болтает, смеётся, рассказывает про Мину, про универ. Сону слушает вполуха, кивает в нужных местах. Бутылка в шкафчике ждёт. На всякий случай. Но сегодня, кажется, можно обойтись без неё.

🖤🖤🖤

День пятый. Пятница. Работа. Хисын приходит с плёнкой — показывает фотографии, которые сделал за неделю. Сону смотрит из-за стойки, сначала равнодушно, потом с интересом. Там люди, улицы, тени, свет, падающий на стены, чьи-то лица, пойманные в моменте. И вдруг — он. На одной из фотографий — Сону. В студии, за стойкой, смотрит в окно. Не позирует, не знает, что его снимают. Просто — он. Чёрные волосы падают на лицо, губы чуть приоткрыты, в профиле — та самая красота, которую он сам в себе не замечает. И свет падает так, что кажется — он светится изнутри. — Когда ты успел? — спрашивает Сону. Голос тихий, почти шёпот. — Ты не заметил. — Хисын улыбается, и в этой улыбке нет ничего, кроме тепла. — Это мой любимый кадр за неделю. Сону не знает, что сказать. Внутри разливается странное тепло — не то, которое приходит от виски, а другое. Живое. Тёплое. Пугающее. Хисын молчит секунду, разглядывая его лицо. Потом говорит спокойно, будто не замечает, как Сону сжимает край стойки, будто это в порядке вещей: — Когда-нибудь я хотел бы сделать фотосессию с тобой. Ты будешь самой красивой моделью. Он не ждёт ответа. Улыбается, разворачивается и уходит в свой зал на съёмку. Сону смотрит ему вслед. Глаза наливаются влагой. Он моргает, прогоняя, но в горле всё равно встаёт ком. Никто никогда не хотел его фотографировать. Хоть он и красив, обычно хотели только его тело. Смотреть. Трогать. Использовать. А Хисын… Что он творит? Ответов нет. Вопросов слишком много. Но где-то глубоко, там, где айсберг дал трещину, теплеет. И это тепло пугает больше, чем холод. Сону проводит пальцем по экрану телефона, где осталась фотография той фотографии — он успел сфоткать её, пока Хисын не ушёл. Прячет телефон в карман. Вдыхает. Выдыхает. Рабочий день продолжается. Но внутри что-то сдвинулось. И это что-то уже не встанет на место.

🖤🖤🖤

День седьмой. Воскресенье. Вечер. Пляж. Сону не знает, зачем поехал на пляж. Просто сел в машину и поехал — без цели, без плана, просто чтобы не сидеть дома, где тишина давит на уши. Закат разливается по океану оранжевым и розовым, люди гуляют с собаками, парочки обнимаются на пледах, кто-то смеётся. А он сидит на песке, курит, смотрит на воду и чувствует себя камнем, который бросили в этот мир и забыли. — Не ожидал тебя здесь увидеть. Голос знакомый. Сону оборачивается. Хисын стоит в метре, в лёгкой ветровке, с камерой на шее. Волосы растрёпаны ветром, глаза огромные, тёплые — и почему-то от одного их вида внутри становится чуть меньше пусто. — Ты меня преследуешь? — спрашивает Сону без злости. — Нет. Я здесь часто снимаю закаты. — Хисын садится рядом, на песок. Не спрашивая разрешения. Просто садится, будто они делают это каждое воскресенье. А потом всё же говорит, — Можно? Сону пожимает плечами. Плечи всё равно уже напряжены, какая разница. Они сидят молча. Солнце медленно тонет в океане, небо переливается — оранжевое, розовое, фиолетовое, будто кто-то разлил акварель. Хисын иногда поднимает камеру, щёлкает. Иногда просто смотрит. Не на закат — на него. — Ты грустный сегодня, — говорит он наконец. — Я всегда грустный. — Нет. Сегодня по-другому. — Хисын поворачивается к нему, и в его взгляде нет жалости, только тихое внимание. — Сегодня ты будто… потерялся. Сону молчит. Сжимает сигарету так, что фильтр прогибается. — Мой мозгоправ уехал, — вырывается у него. — Почти на две недели. Глупо, да? Взрослый мужик, а без врача как без рук. Он ждёт, что Хисын скажет что-то бодрое, вроде «ну ничего, справишься» или «это же всего две недели». Но Хисын качает головой. — Не глупо. — Голос спокойный, без тени насмешки. — Я знаю, каково это — остаться без опоры. Сону смотрит на него. — Откуда тебе знать? Хисын усмехается. Чуть-чуть, одними уголками губ. — Я в больницах вырос. Долгая подготовка, потом операция на сердце, потом реабилитация. У меня тоже были врачи, к которым я привыкал. И когда они уходили — было страшно. Сону молчит. Переваривает. Смотрит на Хисына — красивого, уверенного, стильного, похожего на модель с обложки. Трудно представить его маленьким, испуганным, прикованным к больничной койке. Трудно представить, что этот человек, который всегда улыбается и кажется таким светлым, пережил такое. — Сейчас всё хорошо? — спрашивает Сону тихо. — Живу. — Хисын пожимает плечами. — Сердце работает вроде стабильно. Я пережил тот кошмар. Фотографирую всё и всех подряд. — Он улыбается, и в улыбке мелькает что-то тёплое, живое. — Иногда сижу на пляже с грустными мальчиками. Сону фыркает. Почти смеётся. — Я не мальчик. Мне двадцать пять. — А я старше, мне двадцать семь. — Хисын смотрит на него с лёгкой усмешкой. — Так что для меня ты мальчик. Они молчат. Но молчание другое — не то, которое давит, а то, которое согревает. Тёплое, почти уютное. Как плед, которым можно укрыться вдвоём. Солнце наконец садится, оставляя за собой полосу фиолетового света на горизонте. Хисын встаёт, отряхивает джинсы от песка. — Поехали кофе пить? Тут рядом есть место, открыто до ночи. Сону смотрит на него. На огромные глаза, в которых отражается последний свет заката. На улыбку, которая не требует ответа. На камеру на шее, которая запечатлела уже столько его моментов, о которых он даже не догадывается. — Поехали, — говорит он. И поднимается с песка. Сначала неуверенно, будто тело не слушается. А потом — легко, будто кто-то протянул руку. Хотя никто не протягивал. Просто сказал «поехали». И этого оказалось достаточно.

🖤🖤🖤

День десятый. Среда. Переписка с Минджу. Сону разбирает заявки на съёмки, когда телефон на стойке вибрирует. На экране — фото от сестры. Минджу сидит в кафе с подругами, все смеются, над столом — чашки с кофе и кусок торта, который они, видимо, делят на всех. Минджу в центре, её волосы собраны в небрежный пучок, на щеках ямочки — такие же, как у Чонвона. Она улыбается в камеру, и от этой улыбки у Сону внутри что-то сжимается. Тёплое, ностальгическое, почти забытое. «Сону-я! Скучаю! Ты как? Чонвон пишет, что ты всё такой же молчаливый. Я вот начала с одногруппником встречаться.» Сону поднимает бровь. Не успевает он дописать ответ, как приходит следующее сообщение. Фото. Минджу стоит в обнимку с парнем. Высокий, черные волосы, модная стрижка, взгляд спокойный, уверенный — парень, который явно знает себе цену. Но не опасный. Он смотрит на Минджу, и даже через экран видно, как она сияет рядом с ним. Сону рассматривает фото дольше, чем нужно. Минджу его младшая сестрёнка. Всего на пять лет младше, а кажется, что целая жизнь прошла с тех пор, как он уехал из Кореи. Тогда она была ещё ребёнком с косичками, которая вцепилась в его руку и кричала: «Не уезжай!». А теперь у неё первый парень, и она присылает ему фото, чтобы он оценил. Сону надеется, что у них всё получится. Очень надеется. Он печатает ответ, тщательно подбирая слова: «Красивый. Вы хорошо смотритесь вместе. Как зовут?» Ответ приходит через минуту: «Рики, он из Японии. А что насчёт тебя? Познакомься уже с кем-нибудь!» Сону улыбается. Представить не может, чтобы он с кем-то знакомился специально. Но Минджу не поймёт. Она живёт в мире, где люди встречаются, влюбляются, строят планы. Ей двадцать, она счастлива, и это правильно. «Я знакомлюсь. С фотографом на пляже», — пишет он в шутку. Просто чтобы отвязаться. Просто чтобы она не волновалась. Минджу воспринимает иначе. Следующее сообщение приходит с кучей восклицательных знаков, заглавными буквами и смайликами. «ЧТО?! Фотограф? Красивый? Сколько ему? ПОКАЖИ ФОТО!!! Тот, про которого говорил Вонни?» Сону смотрит в сторону восьмого зала. Хисын там, снимает модель. Видно только силуэт в дверном проёме — чёрная футболка, камера у лица, плавные движения. Сону не может отвести взгляд. «Не фоткал ещё», — пишет он. «Так сфоткай! Или пусть он тебя сфоткает. Вы же в студии работаете!» Сону прячет улыбку в кружке с кофе. Минджу не понимает, что не всё так просто. Что нельзя просто подойти к человеку и сказать: «Давай я тебя сфотографирую, меня сестра попросила». Что Хисын — это… Хисын. «Посмотрим», — отвечает он. И это самое честное, что он может сказать. Потому что он и сам не знает, что будет дальше. Телефон затихает. Сону убирает его в ящик стола, чтобы не отвлекаться. Но улыбка остаётся. Лёгкая, почти незаметная, но она есть. Восьмой зал молчит за закрытой дверью. Но Сону знает, что Хисын там. И что вечером, когда съёмка закончится, он выйдет, чтобы попрощаться. И, может быть, спросит, как прошёл день. А Сону, может быть, скажет, что сестра спрашивала про него. И это будет почти правдой.

🖤🖤🖤

День тринадцатый. Суббота. Вечер. Чонвон и разговор. Чонвон замечает раньше, чем Сону готов себе признаться. Они сидят на кухне — Чонвон с печеньем, которое макает в кружку, пока оно не размокает и не падает, Сону с кофе, который давно остыл. За окном Лос-Анджелес шумит субботним вечером, а у них тихо, по-домашнему, и Сону в какой-то момент ловит себя на том, что улыбается. Просто так. Без причины. — Ты какой-то другой, — вдруг говорит Чонвон. Сону поднимает голову. — Какой? — Не знаю. — Чонвон жуёт печенье, смотрит на брата внимательно, с прищуром. — Меньше грустный, что ли? — Он откусывает ещё кусок, прожевывает и добавляет будто между делом: — Это из-за того фотографа? Сону давится кофе. Кашель вырывается неожиданно, горячая жидкость обжигает горло, он ставит кружку, трёт грудь, пытается отдышаться. — С чего ты взял? — голос выходит сиплым. — Ты про него говорил. С Минджу переписывался. — Чонвон улыбается, и в этой улыбке нет ничего, кроме тепла и лёгкой насмешки. — И он тебе нравится. — Он просто знакомый, — выдавливает Сону. — Ага. — Чонвон откидывается на стуле, складывает руки на груди, ямочки на щеках так и прыгают. — Конечно. Просто знакомый, из-за которого ты улыбаешься. Сону закатывает глаза. Хочет сказать что-то едкое, что-то, что поставит брата на место, но слова не приходят. Потому что Чонвон прав. Потому что он действительно улыбается. Потому что Хисын — не просто знакомый, и они оба это знают. — Не лезь, — говорит он наконец. Беззлобно. Почти просительно. Чонвон поднимает руки вверх, сдаваясь. — Я ничего не говорю. Просто… — он замолкает, подбирает слова. — Я рад, что ты улыбаешься. Давно тебя таким не видел. Сону смотрит на него. На ямочки, на карие глаза, на то, как он сжимает кружку с чаем обеими руками, будто греется. И внутри становится тепло. Не от кофе, не от виски, а от чего-то другого. Живого. Настоящего. — Я тоже рад, — говорит он тихо. И это, наверное, самое честное, что он сказал за последние дни. Чонвон не отвечает. Просто улыбается и тянется за новой порцией печенья. Сону допивает остывший кофе. Смотрит в окно. Думает о Хисыне, о том, как тот сидел рядом на пляже, как сказал: «Я умею ждать». О том, что во вторник Хисын снова зайдёт в студию. И, может быть, снова спросит: «Кофе будешь?» Сону улыбается. И не прячет улыбку.

🖤🖤🖤

День четырнадцатый. Воскресенье. Ночь перед встречей с Юной. Сону сидит на кровати. В руках — телефон, на экране — фото дочки. Завтра он её увидит. Рядом — бутылка виски. Он смотрит на неё долго. Потом убирает в шкаф. Не сегодня. Завтра он должен быть трезвым. Ради неё. Ложится. Смотрит в потолок. Думает о Хисыне. О его взгляде на пляже. О том, как они пили кофе в том маленьком кафе. О том, как Хисын сказал: «Я буду здесь, если захочешь поговорить». — Завтра, — шепчет он. — Завтра всё будет хорошо. Засыпает. Утро. Понедельник. Квартира Сону и Чонвона. Сону просыпается за час до будильника. Не от кошмара — от волнения. Сегодня. Сегодня он увидит её. Он ещё две недели назад отпросился на работе, чтобы увидеть свою радость. Он лежит, смотрит в потолок, и внутри — странная смесь счастья и страха. Счастье — чистое, детское, почти забытое. Страх — что сделает что-то не так, что она вдруг не захочет к нему идти, что тот чужой мужчина уже занял его место. Он гонит эти мысли. Встаёт, идёт в душ. Под горячей водой позволяет себе улыбнуться. Широко, по-настоящему. Юна. Моя Юна. Сону едет в пригород, туда где живёт Харин с новой семьёй. Машина старая, дребезжит, но сегодня он даже этого не замечает. Всё внутри поёт. Паркуется у знакомого дома. Того самого, где они должны были жить втроём. Теперь здесь живут другие люди — Харин, её муж, и Юна. Он выходит из машины. Сердце колотится. Дверь открывается раньше, чем он успевает позвонить. — ПАПА! Маленький ураган в розовом платье вылетает из дома и врезается в его ноги. Сону приседает, ловит её, подхватывает на руки. Юна обвивает его шею тонкими ручками, утыкается носом в щёку и сопит. — Папа, папа, папа, — бормочет она. — Я скучала. Очень-очень скучала. Ты меня заберёшь? Сону зажмуривается. В груди разрывается что-то тёплое и болезненное одновременно. — Заберу, малышка. На целый день. Она отстраняется, смотрит на него. Те же глаза, что у него — тёмные, глубокие, лисьи. Те же губы — пухлые, как у него. Его копия. Его сердце. — А куда мы пойдём? — Куда хочешь. — В парк! С мороженым! И на качели! И чтобы ты меня качал высоко-высоко! — Договорились. Из дома выходит Харин. Красивая, чуть уставшая, с вежливой улыбкой. — Привет, Сону. — Она протягивает ему рюкзачок Юны. — Там сменная одежда, вода, сок, яблоко. К шести привезёшь? — Да, — кивает Сону. Не смотрит на неё. Не может. — Юна, слушайся папу, — говорит Харин. — Я всегда слушаюсь! — Юна надувает губы. — Правда, пап? — Правда, — улыбается Сону. Он сажает её в машину, пристёгивает, садится за руль. В зеркало заднего вида видит, как Харин смотрит им вслед. Потом отворачивается и уходит в дом. — Пап, а мы будем слушать твою музыку? — Юна болтает ногами. — Ту, где дядя кричит? Сону смеётся. По-настоящему. — Будем. Но сначала — мороженое. В парке они едят мороженое на скамейке. Юна вся в шоколаде, Сону вытирает её салфетками, она вырывается и бежит к качелям. Он качает её высоко-высоко. Она визжит от восторга, волосы развеваются на ветру. — Выше, папа! Ещё выше! Сону качает. Смотрит на неё и думает: «Вот зачем я жил. Вот ради чего». Потом они идут к пруду кормить уток. Юна кидает хлеб, утки крякают, она хохочет. Сону снимает её на телефон. Сто кадров, тысяча — ему мало. — Пап, а ты будешь на моём дне рождении? — спрашивает она вдруг. Сону замирает. — Когда? — Через две недели. Мне будет пять! Мама сказала, будет праздник. И там будет дядя Марк. — Она морщит носик. — Он не умеет печь торты. А ты умеешь? — Умею, — голос Сону чуть хрипнет. — Но меня, наверное, не позовут. — Почему? — Юна смотрит на него огромными глазами. — Ты же мой папа. Он присаживается перед ней на корточки. — Потому что... так бывает, малыш. Но я приеду на следующий день, хорошо? И мы устроим свой праздник. С тортом. С мороженым. С чем хочешь. — И с подарком? — И с подарком. Самым лучшим. Юна думает секунду, потом кивает. — Ладно. Но ты обещал. — Обещаю. Она обнимает его. Крепко-крепко. — Я тебя люблю, папа. Сону зажмуривается. В горле ком, который невозможно проглотить. — И я тебя люблю, Юна. Больше всех на свете. Вечер наступил слишком быстро. Они стоят у дома Харин. Солнце садится, небо оранжевое. Юна держит его за руку и не отпускает. — Не уходи, — шепчет она. — Останься. — Не могу, малыш. — Сону гладит её по голове. — Но я скоро приеду. Обещаю. — Ты всегда так говоришь. — Губы дрожат. — А потом долго-долго не едешь. Сону присаживается, обнимает её. Она утыкается ему в плечо и плачет. Тихо, по-детски, взахлёб. — Я приеду, — шепчет он. — Обязательно приеду. Ты же моя самая любимая девочка. Самая лучшая. Самая красивая. — И самая умная? — всхлипывает она. — И самая умная. — Он улыбается сквозь слёзы. — Ты вырастешь и станешь президентом. Или космонавтом. Или будешь печь торты. Но самым главным всегда будешь моей дочкой. Она отстраняется, смотрит на него мокрыми глазами. — Обещаешь? — Обещаю. Она чмокает его в щёку и бежит к дому. У двери оборачивается, машет рукой. — Пока, папа! — Пока, Юна. Дверь закрывается. Сону стоит ещё минуту. Потом садится в машину. Сжимает руль. Смотрит в одну точку. Слёзы текут сами. Он не вытирает. Дорога домой. Он едет и не видит дороги. Перед глазами — её лицо. Её улыбка. Её слёзы. Её голос: «Не уходи». В груди — пустота. Та самая, которую не залить ни виски, ни сигаретами. Он заезжает на парковку у своего дома. Сидит в машине. Смотрит на телефон. Там — сто новых фото. Её. Его панацея. Его боль. Его смысл. Он пишет Чонвону: «Я дома. Всё хорошо». Чонвон отвечает сразу: «Жду. Ужин готов. Не сгорел (почти)». Сону улыбается. Чуть-чуть. Выходит из машины. Завтра будет новый день. Вечер. Квартира. Сону возвращается домой. В кармане — телефон со ста новыми фотографиями. В груди — смесь счастья и такой боли, что дышать трудно. Дверь открывается, и из кухни вылетает Чонвон. — Ну как? Как она? Выросла? Рассказывай! Сону снимает кеды, вешает джинсовку. Улыбается — той улыбкой, которую надевает, как маску, когда внутри всё разрывается. — Хорошо. Выросла. Вся в меня. — Показывай! Они садятся за стол. Чонвон поставил перед братом тарелку с ужином — что-то простое, рис, овощи, курица. Сону не голоден, но ест, потому что Чонвон смотрит так выжидающе. Он открывает галерею. Чонвон берёт телефон, листает, охает, ахает. — Боже, она твоя копия! Смотри, глаза — твои! И губы твои, пухлые! — Чонвон смеётся. — Красотка будет. — Уже красотка, — поправляет Сону. — Ну да, уже. — Чонвон отдаёт телефон, смотрит на брата внимательно. — Ты как? — Нормально. Чонвон не верит. Сону знает, что не верит. Но брат не лезет — просто убирает тарелки, моет посуду, болтает о своём, о Мине, о каком-то дурацком фильме. Сону сидит, кивает в нужных местах, улыбается. Маска держится. Ночь. Чонвон засыпает быстро — прямо на диване, с ноутбуком на животе. Сону накрывает его пледом, выключает свет. Идёт на кухню. Садится за стол. Смотрит в окно на ночной Лос-Анджелес. В голове — Юна. Её смех, её рука в его руке, её голос: «Не уходи». Всё повторяется, зацикливается, бьётся где-то в груди. Он не замечает, как слёзы начинают течь. Просто сидит, смотрит в одну точку, и по щекам текут мокрые дорожки. Почему? Почему всё так вышло? Почему моя жизнь с тринадцати лет — сплошное дно? Почему я не могу быть с ней? Почему я не могу быть нормальным отцом? Рука тянется к шкафчику. Бутылка виски, тяжёлая, полная. Та самая «на всякий случай». Он наливает в кружку — не рюмку, а кружку, как всегда. Делает глоток. Жидкость обжигает горло. Второй. Третий. Сигарета. Дым застилает глаза, слёзы всё текут. Он смахивает их рукавом, но они снова и снова. Почему я? Он смотрит на телефон. Экран засвечен, на нём — последнее сообщение от Хисына: «Спокойной ночи, Сону-щи». Алкоголь в голове шумит, мысли путаются, становятся липкими, тягучими. Сону сидит на кухне, смотрит на пустую кружку из-под виски, на фотографии Юны на экране телефона. Её лицо, её улыбка, её глаза — такие же, как у него. А сейчас — пустота, которую не залить, но он всё равно пытается. Пальцы сами набирают текст. Не думая. Не решая. Просто — пальцы. «Мне очень больно». Отправляет. И сразу жалеет. Пьяный дурак. Зачем? Ночь, Хисын спит. Завтра будет смотреть на работе и делать вид, что ничего не было. Или, хуже, спросит. Или, ещё хуже, перестанет смотреть совсем. Он кладёт телефон на стол. Допивает виски. Тянется за новой сигаретой. Телефон вибрирует. Сону смотрит на экран. Хисын. «Что случилось? Ты хочешь поговорить?» Сердце пропускает удар. Он смотрит на сообщение, не веря. Третий час ночи. Хисын не спит. Или проснулся. Или всегда на связи. Или просто знает, что бывают ночи, когда молчать нельзя. Пальцы дрожат. Он пишет: «Да». Через десять секунд — входящий звонок. Сону встаёт, идёт в свою комнату, закрывает дверь. Выходит на маленький балкон, садится на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Ноги не держат, но здесь, на бетонном полу, с телефоном в руке, он чувствует себя хоть немного защищённым. — Алло, — голос Хисына низкий, спокойный, чуть хрипловатый со сна. — Я здесь. Говори. Сону молчит. Горло сжато, слова не идут, застревают где-то между рёбер. — Сону, — Хисын не торопит. Голос ровный, без тени давления. — Ты не обязан говорить, если не хочешь. Но я слушаю. — Я… — голос срывается. — Я не могу… не могу быть с тем, кто мне дорог. Слова выходят рваные, пьяные, но честные. Он не говорит про Юну. Не может. Про неё — слишком больно, слишком личное, слишком страшно открыть этому человеку, который смотрит на него так, будто видит насквозь. — Я хочу быть рядом, но не могу. И мне так больно, что я… что я не могу это изменить. Что всё так вышло. Что я… что я такой. Он замолкает. В голове пульсирует, в груди — пустота, которую он пытается заполнить словами, но слова неправильные, не те, не про то. Хисын молчит несколько секунд. Потом говорит — медленно, тщательно выбирая слова: — Я не знаю, о ком ты говоришь. Не знаю, что случилось. Но я хочу, чтобы ты знал: иногда люди не могут быть рядом не потому, что не хотят. А потому, что жизнь сложилась так, а не иначе. Это не значит, что ты не достоин любви. Это значит только то, что обстоятельства сильнее нас. Сону сжимает телефон так, что костяшки белеют. — Ты не виноват, — продолжает Хисын. — В том, что случилось. В том, что не можешь быть рядом. Ты сделал всё, что мог. И ты здесь. Ты жив. Это уже много. — Я не знаю, зачем я тебе это говорю, — Сону трёт лицо рукой. Слёзы всё текут, он даже не замечает, когда начал плакать. — Третий час ночи. Ты спишь, наверное. А я… — Я не сплю, — перебивает Хисын мягко. — И я рад, что ты написал. Правда. Сону замирает. — Если тебе больно, не нужно молчать, — продолжает Хисын. — Я не знаю, что случилось. Не знаю, почему ты плачешь. Но я здесь. Я могу слушать. Молчать. Сидеть рядом. Что тебе нужно? Сону закрывает глаза. В груди разрывается что-то огромное, тёплое, пугающее. Хисын думает, что Сону говорит о ком-то, кого любит и не может быть рядом. И он прав. И неправ одновременно. Разве такой, как я, имеет право на такого светлого человека? — Не знаю, — шепчет Сону. — Тогда давай просто так. — Хисын говорит спокойно, ровно, будто у них впереди целая ночь и никуда не надо спешить. — Ты будешь молчать, а я буду рядом. Хорошо? — Хорошо. Они молчат. Долго. Сону слышит дыхание Хисына в трубке — ровное, спокойное, живое. Смотрит на звёзды над Лос-Анджелесом, на огни города, на свою руку, которая перестала дрожать. Слёзы высыхают. Боль не уходит, но становится чуть тише. Как будто кто-то взял её и разделил пополам. — Спасибо, — говорит он наконец. — Всегда. — Голос Хисына тёплый. — Я готов выслушать тебя. Я готов молчать вместе с тобой. Что бы ни случилось, Сону. Ты не один. Сону закрывает глаза. — Спи. — Хисын не спрашивает, не требует. Просто предлагает. — Завтра будет новый день. — Спокойной ночи, — шепчет Сону. — Спокойной ночи, Сону. Звонок обрывается. Сону сидит на балконе ещё долго. Смотрит на телефон, на переписку, на эти два слова: «Я здесь». И думает о том, что Хисын, наверное, думает, будто у Сону есть кто-то, кого он любит и не может быть с ним. И это неправда. Но и правдой не назовёшь. Он не знает, что с этим делать. Не знает, можно ли вообще когда-нибудь рассказать Хисыну о Юне. О том, что есть маленькая девочка, которую он любит больше жизни, но видит всего два раза в месяц. О том, что он боится, что однажды она перестанет ждать. О том, что каждый раз, когда он уходит от неё, умирает внутри. Но Хисын сказал: «Ты не один». И Сону хочет в это верить. Потому что сегодня, в третьем часу ночи, когда весь мир спал, кто-то проснулся и сказал: «Я здесь». Он убирает телефон, заходит в комнату, ложится. Кошмары не приходят. В темноте перед глазами — Юна, её улыбка, её голос: «Папа, ты придёшь?» И следом — чьи-то большие, тёплые глаза, которые смотрели на него на пляже. И голос, который сказал: «Ты красиво улыбаешься».

🖤🖤🖤

Вечер того же дня. Квартира Хисына. Хисын стоит у плиты, мешает тесто. Рецепт он нашёл в интернете неделю назад, когда понял, что хочет сделать что-то своими руками. Для него. Просто так. Мука, яйца, сахар — всё смешивается в миске, пальцы пачкаются, на фартуке белые разводы. Он работает медленно, сосредоточенно, но мысли всё равно уходят в сторону. Сону на пляже. Его профиль на фоне заката, тоска в глазах, которую он так старательно прячет. Как он сказал: «Я всегда грустный». И как потом, когда Хисын рассказал про больницу, посмотрел на него по-другому. Словно увидел не просто «красивого фотографа», а человека, который тоже знает, что такое страх. Что такое жить с мыслью, что сердце может остановиться в любой момент. А потом — взгляд в студии. Тот самый, когда Хисын сидел на диване, а Сону смотрел на его колени, торчащие из дырок в джинсах. Смотрел так, будто не мог отвести глаз. И на лицо смотрел, на губы, а потом так быстро отвернулся, что щёки залились краской. Хисын улыбается, вспоминая. Не безразличен, — думает он. — Точно не безразличен. Он переливает тесто в форму, ставит в духовку. Садится на стул, смотрит на таймер. Телефон лежит на столе. На экране — переписка с Сону. Три часа ночи, сообщение: «Мне очень больно». Звонок. Его голос — пьяный, срывающийся, полный отчаяния. И слова, которые до сих пор не выходят из головы: «Я не могу быть с тем, кто мне дорог». Хисын прокручивает этот разговор в сотый раз. Сначала он подумал о любви. О ком-то, кого Сону любит, но не может быть рядом. Но эта мысль быстро ушла. Сону не такой. Если бы речь шла о романтических чувствах, он бы не звонил посреди ночи, не плакал в трубку, не говорил «я не могу это изменить». Тут другое. Тут любовь, от которой не уходят, которую не выбирают. Тут — семья. Или кто-то, кто стал семьёй. Хисын не знает, что это за человек. Ребёнок? Родители? Кто-то, кого Сону потерял или не может видеть? Он хочет спросить. Хочет знать, чтобы понять, как помочь. Но давить нельзя. Сону закрывается, когда на него давят, и Хисын это чувствует. Я подожду, — говорит он себе. — Сколько нужно. Он сам расскажет, когда будет готов. Таймер пищит. Хисын достаёт форму, ставит на решётку остывать. Потом достанет, намажет кремом, украсит — и завтра утром поставит на стойку в студии. Скажет: «Угощайся». И, может быть, Сону улыбнётся. Хоть чуть-чуть. Он смотрит на бисквит, который ещё ждёт своего часа, идёт в комнату. Ложится, смотрит в потолок. Я буду ждать, — думает он. — Сколько понадобится. Я никуда не уйду. Перед глазами — человек за стойкой, который смотрит в окно и не знает, что его снимают. Который говорит «я всегда грустный», но иногда, на секунду, становится светлее. Который звонит в три часа ночи и плачет в трубку, а утром делает вид, что ничего не было. Который смотрит на его колени и краснеет, как школьник. Хисын закрывает глаза. В голове — его голос: «Спасибо». И тихое, почти неслышное: «Спокойной ночи». Он засыпает с улыбкой. Завтра будет новый день. И он снова увидит Сону. И принесёт ему торт. Намазанный кремомс любовью.

🖤🖤🖤

Утро. Студия. Сону сидит за стойкой и чувствует, как голова раскалывается на части. Руки трясутся — он сжимает их под столом, прячет в рукавах, чтобы никто не увидел. Глаза опухшие, веки тяжёлые, каждое моргание даётся с трудом. В зеркале заднего вида он видел себя, когда парковался: лицо серое, под глазами синяки, губы сухие, потрескавшиеся. Перебрал. Он знает, что нельзя смешивать с лекарствами. Доктор говорила. Намджун спрашивал на каждом сеансе: «Вы принимаете таблетки? А алкоголь?» Сону каждый раз обещал, что старается. Врал. Потому что с тринадцати лет он не думает о том, что убивает, а что делает сильнее. Он просто делает так, чтобы стало тише. Чтобы можно было дышать. Чтобы прожить ещё один день. Сегодняшний день наступил. И теперь нужно его пережить. Он смотрит в монитор, разбирает записи. Клиенты, заказы, брони. Рутина. Можно спрятаться за ней, можно сделать вид, что всё нормально. Что эти руки не дрожат. Что эта голова не раскалывается. Что этот ком в горле — просто не выпил воды. Пальцы медленно водят по клавиатуре, буквы прыгают перед глазами. Сону щурится, делает глоток остывшего кофе — и морщится от горечи. В кармане — телефон. Он достаёт его, смотрит на экран. Переписка с Хисыном. Последнее сообщение: «Спокойной ночи, Сону». Он не помнит, что отвечал. Надеется, что ничего лишнего. Прячет телефон обратно. Смотрит на дверь. Ждёт. И боится, что она откроется. И боится, что не откроется. Руки под столом сжимаются в кулаки. Ещё один день. Ещё одна смена. Ещё одна маска. Он справится. Должен справиться. Дверь всё же открывается. Сону опускает голову, делает вид, что читает что-то важное. Стыдно. За вчерашнее, за пьяный звонок, за своё лицо, которое, наверное, кричит о том, как ему плохо. — Доброе утро, — голос Хисына. Шаги не проходят мимо. Останавливаются у стойки. Сону чувствует, как Хисын опирается на неё, ждёт. Не уходит. — Доброе утро, — бормочет Сону, не поднимая головы. — Ты сегодня рано. — Ага. Пауза. Сону понимает, что дальше прятаться глупо. Поднимает голову. И замирает. Хисын стоит напротив. На нём белая футболка, сверху накинута джинсовка, расстёгнутая. Волосы сегодня иначе — не привычной небрежной волной, а аккуратно разделены по центру, пряди мягко обрамляют лицо. Под глазами — лёгкая припухлость, недосып. Но глаза — огромные, тёмно-карие — смотрят тепло, спокойно. Он безумно красивый. Сону снова ловит себя на этой мысли и тут же прячет её глубоко внутрь. — Привет, — выдыхает он. Хисын улыбается. Не спрашивает, как спалось. Не говорит о вчерашнем. Просто ставит на стойку контейнер. — Я сам приготовил вчера вечером. Тебе принёс. Сону смотрит на контейнер. Прозрачный пластик, внутри — что-то похожее на десерт. Пирожное? Торт? Он не разбирается. — Угощайся, — Хисын чуть наклоняет голову. — Если любишь сладкое, с кофе самое то. Он не ждёт ответа. Разворачивается и идёт в восьмой зал. Легко, спокойно, будто это в порядке вещей — приходить на работу с домашним десертом для коллеги, который вчера звонил в три часа ночи и плакал в трубку. Сону смотрит ему вслед. Джинсовка свободно сидит на плечах, джинсы облегают стройные длинные ноги. Шаг ровный, неторопливый. Он смотрит и улыбается. Сам не замечает, как губы расплываются в улыбке — усталой, но настоящей. Он берёт контейнер, идёт на кухню, открывает холодильник. Замирает, рассматривая десерт. Домашний. Сделанный его руками. Для него. — Конечно съем, — шепчет он, закрывая дверцу. — Даже если сладкое не люблю. Ведь это ты сам приготовил. Возвращается к стойке, садится. Голова всё ещё гудит, руки дрожат, вчерашняя боль засела где-то под рёбрами, но внутри — тепло. Не то, что приходит от виски или таблеток. Другое. Живое. Осторожное. С Хисыном правда можно молчать. И почему-то от этого молчания становится легче.

🖤🖤🖤

Вечер. Квартира. Сону возвращается домой. Чонвон оставил записку: «У Мины, не жди. В холодильнике рис и мясо. Я не спалил.Целую, Ч». Сону улыбается, убирает записку в ящик. Идёт на кухню, ставит чайник. В голове — сегодняшнее утро. Хисын в дверях, белая футболка, джинсовка, волосы, уложенные иначе. Его глаза — огромные, тёплые, без осуждения. Торт, который он поставил на стойку, и улыбка: «Угощайся». Сону достаёт контейнер из холодильника. Открывает, отламывает маленький кусочек. Пробует. Вкусно. Очень. Он ест медленно, запивая кофе, и сам не замечает, как на лице появляется улыбка. Идиот, — думает он о себе. — Принёс торт, а ты уже… Он не заканчивает мысль. Не может подобрать слово. Звонок в дверь прерывает тишину. Сону удивлён — он никого не ждёт. Идёт открывать. На пороге стоит парень. Короткая стрижка, улыбка до ушей, в руках — пакет с пивом и коробка пиццы. — Сону-я! Ты стал ещё красивее, засранец! Сону смотрит на него секунду, не веря глазам. Стоит на пороге, хлопает ресницами, пытается понять, не мерещится ли ему этот знакомый силуэт, эта улыбка до ушей, эта россыпь родинок на фарфоровой коже. — Сонхун?! — А кто ещё припрётся к тебе в девять вечера с пиццей? — Сонхун входит без приглашения, уверенно, по-хозяйски, идёт прямиком туда где горит свет, на кухню. Ставит пакет на кухонный стол, поворачивается и распахивает руки. — Ну давай, обнимай давай! Сону делает шаг. Потом другой. И вот он уже в этих руках — широких, надёжных, пахнущих парфюмом, табаком и чем-то давно забытым, родным. Он обнимает Сонхуна крепко, так, что тот охает, но не отстраняется. Сонхун — один из немногих, чьи касания не вызывают у Сону отвращения. Не заставляют внутренности сжиматься в тугой комок, не возвращают туда, в ту ночь. Сонхун — бывший одногруппник, тот, кто помог освоиться в чужой стране. Кто стоял рядом на свадьбе с Харин, свидетелем, с улыбкой до ушей и бокалом шампанского. Кто потом стал соседом в той маленькой квартире, куда Сону переехал после развода, когда мир рухнул и нечем было дышать. А главное — Сонхун спас его. От глупости. От смерти. От той последней черты, за которую Сону уже занёс ногу. Сону утыкается лицом в плечо друга. Зажмуривается. Пахнет тем же — парфюмом, табаком, чем-то родным, неизменным. В этом запахе — целая жизнь. До и после. И Сонхун был в обеих. — Ты как здесь? — голос Сону глухой. — Приехал. На неделю. Думал, проведаю брата, а он в LA, надо заехать. — Сонхун отстраняется, смотрит в лицо. — Ты похудел. И бледный. Не высыпаешься? — Нормально, — Сону улыбается. — А ты как? — Живу. Работаю. Всё нормально. — Сонхун замечает контейнер на столе. — О, а это что? Ты снова кулинаришь? — Нет. Это… — Сону запинается. — Коллега принёс. — Коллега? — Сонхун поднимает бровь. — Коллега приносит тебе домашний торт? — Он фотограф. Мы работаем вместе. — Ага, — Сонхун ухмыляется. — Понятно. — Ничего тебе не понятно, — Сону закатывает глаза, но внутри — тепло. Сонхун садится за стол, открывает пиво, протягивает Сону. — Давай, за встречу. Сону смотрит на бутылку. Секунду колеблется. Потом берет. — За встречу. Они пьют, едят пиццу, болтают. Сонхун рассказывает про Сиэтл, про работу, про общих знакомых. Сону слушает, иногда смеётся. Внутри — странное, давно забытое чувство. — Ты изменился, — говорит Сонхун, внимательно глядя на него. — В какую сторону? — Не знаю. — Он откидывается на стуле. — Ты всё такой же молчаливый, но что-то другое. Светлее, что ли. — Сонхун улыбается. — Это из-за фотографа с тортом? Сону отводит взгляд. — Не знаю. Может быть. — Сону-я, — Сонхун становится серьёзным. — Я столько лет за тебя переживал. Ты тогда, в Сиэтле… — он замолкает, подбирает слова. — Ты был в таком месте, откуда не все возвращаются. Я думал, потеряю тебя. Сону сглатывает. В горле ком. — Ты не потерял. — Знаю. — Сонхун тянется через стол, сжимает его руку. — И теперь, когда я вижу, что ты… что кто-то приносит тебе торт, а ты улыбаешься… я рад. Правда. Они сидят так долго. Потом Сонхун допивает пиво, встаёт. — Мне пора. Завтра с утра встреча. — Останься, — вдруг говорит Сону. — Чонвона нет. Место есть. Сонхун смотрит на него. Улыбается. — Останусь. Но ты мне всё расскажешь про этого фотографа. Понял? Сону усмехается. — Расскажу. Поздней ночью. Сонхун спит в комнате Чонвона. Сону сидит на кухне, пьёт чай. Смотрит в окно на ночной Лос-Анджелес. Телефон в руке. На экране — переписка с Хисыном. Он пишет сам: «К нам приехал друг из Сиэтла. Это друг, который меня спас в своё время. Я рад, что он здесь». Отправляет. Смотрит на экран. Ответ приходит через минуту. «Я рад, что есть люди, которые были рядом, когда тебе плохо. Если захочешь как нибудь рассказать, я выслушаю». Пауза. «Спокойной ночи, Сону». Сону улыбается. Пишет: «Спокойной ночи, Хисын». Ложится. Смотрит в потолок. Думает о Сонхуне, который не дал ему умереть. О Чонвоне, который приехал и стал светом. О Хисыне, который приносит торт и не задаёт вопросов. Он не один. И это, наверное, и есть то самое чувство, которое называется «почти нормально».